Данайцы

Часть II

У нас в Центре работал отставной разведчик, который любил рассказывать о том, как очутился на проваленной явочной квартире – все в квартире, дескать, было как обычно, все до мелочей, был и прежний связной, но только связной этот путал окончания слов и промокал платком губы. За одно мгновение, говорил старик, мир для него перевернулся вверх дном и сам он как бы обрел второе зрение. Он увидел смытую с пола кровь, он услышал тявкающие придыхания связного, которого пытали в соседней комнате, и тогда оба этих, казалось бы несовместимых контура мира сложились для него в картину, которую он пытается разъяснить для себя и по сей день. Он видит ее во сне, он рисует ее в записных книжках, рассказывает кому ни попадя, но, по собственному признанию, вся мысленная работа его бывает похожа на прозекторскую, заваленную освежеванными тушами.

Нечто подобное стало постигать и мои воспоминания. И, как только я понял это, я сказал себе: довольно. Я сказал себе: забудь все.

Чему я обрекал себя? Конечно – Юлии.

Мы словно сорвались с цепи.

Мы не стыдились собственной наготы, даже когда не были захвачены объятьями. Мы лазали по кораблю, как первые люди в райских кущах, радовались глупостям и говорили вздор. Никогда прежде я не был так влюблен в жену, никогда прежде она не отвечала мне так искренне. Ее страстность временами пугала меня, однако я прощал ей решительно все. Вещи, которые иногда вырывались у нее по поводу Ромео или Бет, были чудовищны, безобразны, но тем самым она как будто отрекалась от них, оставляла подобно балласту за бортом.

Не знаю, сколько бы еще могло продолжаться наше взбалмошное забытье, но чуть ли не в тот же день остановились маршевые двигатели, а еще через сутки нас прибило к потолку – началось торможение.

***

Мы барахтались, будто увлекаемые потоком в трубе. Торможение было неравномерным, толчки следовали один за другим, к тому же заработали корректирующие двигатели. Корабль словно ожил: отовсюду слышались чудные шумы, поскрипыванье, вокруг нас шевелился мелкий хлам, какой-то пух стлался по стенам, из двери холодильной камеры протекла вода.

Странное дело: отчего-то мы решили, что все это следует оценивать в самом положительном смысле, что все это очень забавно. Хотя, подозреваю, не обрати Юлия внимания на воду и не возьмись вытирать ее, через минуту подобной какофонии со мной бы случилась истерика.

За час-другой мы навели на корабле почти что идеальный порядок. Даже тюк в предбаннике удалось прибрать куском пластика. Шарахаясь от люка к люку, от стены к стене, мы не столько прибирались, сколько подглядывали друг за другом. Вернее, подглядывал только я. Юлия смотрела на меня, как смотрят на непоседливого ребенка. Оказываясь рядом, она подставляла плечо или локоть и в конце концов обняла меня, подтолкнув к стене.

– Ты что? – опешил я.

Она поймала край моей водолазки и стала тереть его в пальцах. От ее мокрых волос пахло спиртом.

– Как ты думаешь, – нерешительно зашептала она, – там… в этом холодильнике… может, это выбросить?

– Зачем? – удивился я. – Что? Куда?

Она присела и взялась что-то вытирать со стены.

– Куда? – повторил я. – О чем ты?

В закружившемся вихре мыслей мне явились какие-то дурацкие расчеты нарушенной центровки груза. Я прошелся к иллюминатору и обратно.

– Прости, – прошептала Юлия.

– Что? – не расслышал я и, топнув ногой, закричал: – Прекрати, прекрати, ради бога! Сколько можно уже!

Она заплакала.

В этот момент сильное боковое ускорение снесло меня назад, я чуть не опрокинулся навзничь и был вынужден присесть в самой неловкой позе. Оторопев, я взглянул на нее с открытым ртом и, не знаю почему, вдруг вспомнил о полковнике – каким-то шестым чувством я догадался, что ее предложение избавиться от трупов связано с тем, что, конечно, она лгала мне, когда говорила, будто в холодильнике лежит не он. Дважды я порывался ее о чем-то спросить, но осекался на полуслове. Я видел, что она не только ждет моего вопроса, но и готова ответить на любой, на любой мой вопрос. Однако о чем я мог спросить ее? Она ждала несколько секунд, после чего вытерла глаза и продолжила прибираться.

Бывают мгновенья, которые, если упустишь, то обратно уже не жди.

Это как с тем сундучком, который первоклашкой я увидел в раздевалке спортзала и посовестился открыть. Я помню ажурный ключ в прорези замка так ясно, словно притрагивался к нему только что. Сундучок этот и до сих пор донимает меня сознанием чего-то упущенного, сказочного, будто открой я его, и жизнь моя изменилась бы невероятным образом.

Мы не разговаривали весь день.

Светлые наши ожидания неизвестно чего, вызванные невесомостью и торможением, вырождались в беспокойство и отчаянье. Юлия, судя по всему, была обижена на меня. «Ну-ну», – думал я, погружаясь в философическую грусть. Я шатался по кораблю, словно тень, ничего не касаясь и не задерживаясь ни на чем взглядом. В груди моей как будто созревал мякиш. Если неприятное воспоминание посещало меня или я все-таки задевал ногой за угол, то все это бесследно уходило в мякиш, поглощалось им. Но когда, заглянув в зеркало, я увидал в нем помятого и разозленного до красноты, до складки над переносицей субъекта, я понял, что дело неладно. Я нашел в уборной хромированную емкость с медицинским спиртом, долго приноравливался к ней и, собравшись с духом, выпил. Это было ужасно. Впрочем, минуту спустя выяснилось, что мякиш в груди увеличился, приятно стеснил ее, а субъект в зеркале, хотя еще по-прежнему красный и злой, улыбнулся мне. Тогда, захватив емкость, я поднялся в командный отсек. После недолгих манипуляций с креслом, которое следовало вывинтить из креплений в полу и ввинтить в потолок, и аналогичной возни с шарнирной оснасткой компьютера, я расположился со всеми удобствами перед монитором: «Нуте-ка!» Емкость стояла у меня в ногах.

Вопрос: «Причина остановки маршевых двигателей?»

Ответ: «Торможение».

Вопрос: «Цель торможения?»

Ответ: «Сближение».

Я посмотрел в иллюминатор.

«С кем?»

Несколько секунд экранное окно диалога оставалось пустым. Черточка маркера мигала в левом верхнем его углу. На клавише «Обрт» блестела капелька спирта. Я коснулся емкости и хотел взять ее, как явился ответ:

«Объект X».

Зажав емкость между колен, я потребовал:

«Точнее».

«Объект X».

– Ну, хорошо…

«Цель сближения с объектом X?»

– …Что теперь скажешь?

На этот раз компьютер задумался надолго.

Я снова выпил. Где-то в кармане у меня была шоколадка. Я стал искать ее, но, бросив взгляд на экран, выпучил слезившиеся глаза, ибо на экране значилось:

«Стыковка».

Я сходил в кухню, взял пачку галет и тюбик мясного паштета. Юлия, не замечая меня, копалась и что-то перекладывала в полках. Я обошел ее по пути туда и обратно и сказал «мерси». В стыковочном узле я на всякий случай подергал вентиль крышки внутреннего люка, заглянул в визир системы сближения и повторил:

– Мерси.

Стыковка предусматривалась полетным планом только в одном пункте: при орбитальной эвакуации.

Я примостился на корточках в ложбине перед люком. В визир была видна яркая красная звезда. По-моему, от люка сквозило. Я провел ладонью по раме. Откуда здесь быть сквозняку? Я стал вспоминать, когда напивался в последний раз, и вспомнил нечто странное: пропахший керосином матрас у стойки шасси военного самолета, светлое брюшко бомбы над головой.

В эту минуту Юлия застучала вверху чем-то железным по железному.

«Плакали наши обеды при свечах», – подумал я, засмеялся в кулак и, подавив смех, попросил с подчеркнутым наигрышем:

– Па-тише попрошу!

Стук прекратился. Тотчас послышались шаги.

Я полез в рубку, спрятал емкость и сел за компьютер. Залепившая монитор картинка поначалу нисколько не удивила меня, я даже принялся вводить какие-то команды, но потом отнял от клавиш руки, как от раскаленной плиты. Это была игра, из тех электронных забав, в которых герой уничтожает подобных себе виртуальных монстров. Другое дело, что в качестве цели сейчас мне предлагался «объект Х».

Спустившись в рубку, Юлия протянула мне забытый тюбик с паштетом.

– Ты что пил?

Вместо ответа я кивнул на монитор.

– Смотри.

– Ты что пил? – повторила она.

– Спирт.

Она с минуту глядела на монитор, потом повернулась и стала подниматься обратно по лесенке. Я недолго прислушивался к ее шагам, но сорвался из кресла и крикнул ей вслед:

– Ведь ничего, ничего не понимаешь, дура! Одни склянки в мозгах! Тьфу!

Вверху стукнул люк.

Я достал емкость, сделал крупный глоток, задохнулся и стал нашаривать закуску… Да, на Земле я любил посидеть за компьютером и это всегда раздражало ее. И что? Я же не раздражался ее полковниками и иже с нею. Или раздражался?.. Нет, это сейчас я стал псих, она довела меня до белого каления, а тогда что я делал? – били справа, так подходил слева. Агнец, а не муж. Страстотерпец.

«К черту, к черту», – шептал я, щелкая клавишами.

Рассадник негодяев гнездился в ветхом заброшенном замке. «Объект Х» – значилось огромными готическими буквами на кованых воротах замка. Желтая луна и малиновый Марс показывались в проплешинах туч. Внутренний двор был пуст. В северной его половине стоял помост и качалось черное тело висельника в петле, в южной курилось кострище. Прямо передо мной была четырехугольная громада донжона. Обежав его, я устремился к замку. Изнутри, однако, это оказался не замок, а церковь. Гроздья факелов, торчавших в капителях колонн между нефами, сочились призрачным светом. Небольшой пыльный алтарь забирал центральную часть восточной стены. Битые витражи туманились в стрельчатых окнах. Каменные ангелы, облепившие нервюры сводчатого потолка, улыбались пустыми ртами. В боковых кораблях, несоразмерно низких и каких-то прямоугольных, никак не вязавшихся с богатой отделкой среднего нефа, громоздилась поломанная мебель. Слышались звуки мессы, однако и во всей церкви не было видно ни души. Потайные комнатки, которых я обнаружил вокруг алтаря не менее дюжины, оказались забиты всевозможным барахлом – тут были и брошенные священнические одежды, и кислородные баллоны, и разбитые компьютеры, и даже весла. Раз или два я ловил краем зрения мелькающую тень, так, словно за спиной у меня кто-то возникал в свете факела, но, оглядываясь, видел все те же колонны. В одной из комнаток обнаружилась дверь. Тесная винтовая лестница за ней вела вниз, во тьму…

У вдруг меня кружилась голова. Отставив на минуту клавиатуру, я закусил паштетом. Емкость куда-то запропастилась. Вверху снова раздались удары железом по железу. Вздрогнув от неожиданности, я стал искать, чем можно заткнуть уши, но удары, смолкнув, больше не возобновились.

– Дура…

Винтовая лестница упиралась в щелистую дверь, за которой открывался широкий, длиннющий коридор. С первого взгляда было ясно, что коридор этот, хотя и ярко освещенный, имевший современный вид, давно заброшен. Стены позеленели от сырости, на полу хлюпала гнилая вода, потолки затянуло плесенью. В дальнем конце мерцала ртутная лампа и клубилось что-то белоснежное – пар, известковая пыль, не разберешь. Вереница дверей слева и справа, все отперты и за всеми одно и то же: запустение, сырость, гниль. Забредя в темный разбитый зал – не то больничную палату, не то столовую, – я обнаружил на стене фотографию Бет и долго, будто в окно, глядел на нее. Бет была в белой шапочке, той самой, с вуалькой. Сфотографировали ее тайно, по всей видимости, с большого расстояния, используя длиннофокусный объектив. Лицо обращено чуть влево, взгляд устремлен вверх, губы приоткрыты. Под фотографией находилась большая треугольная кнопка с надписью «Пуск». Я нажал ее. От недоброго предчувствия у меня запершило в горле. Фотография сменилась видеокартинкой. Из темноты выплыла наша спальня в служебной квартире в Центре – я не сразу узнал ее. Как не сразу разглядел в постели Бет и себя. Я что-то лепетал, отвратительно перебирая пальцами ног, Бет утешала меня. На прикроватном столике, рядом с бутылкой из-под шампанского, лежал никелированный браунинг. Пистолет был виден особенно отчетливо, так как над столиком горел ночник. Задетая чьей-то рукой, бутылка с грохотом упала и покатилась под кровать. «Ну что ты, – шептала Бет, гладя меня по щеке. – Все хорошо…» – «Нет! – отвечал я, чуть не рыдая. – Нет…» Я целовал ее, она отворачивалась, подставляя вместо лица плечо. Левая рука ее была обернута одеялом.

Затем спальня померкла, вместо нее явилось сумрачное, блестевшее после дождя шоссе. На обочине, в окружении полицейских авто, я увидел свою машину. Двери «опеля» были раскрыты, женщина в форме обмахивала кисточкой руль, на заднем сиденье, похожий на сказочное животное, сидел сонный взъерошенный человек с видеокамерой. Бет лежала в кювете, в нескольких шагах от правой передней двери, рядом с ней зачем-то был постелен крохотный клеенчатый лоскут. Поджав колени, она прижимала к животу, как бог знает какую драгоценность, свою искусственную руку. Крови нигде не было, только на отлетевшей к деревьям шапочке с вуалькой виднелось небольшое малиновое пятно. «Он не мог уйти далеко, – сказал кто-то за кадром. – Ищите».

Тут мне вновь померещилось движение, скользнувшая по стене тень. Я обернулся – никого. Разгромленная комната была пуста, посреди нее стояла ржавая кровать с латунными шарами на спинке и страшное высохшее растение в кадке. На латунных шарах чернели выгравированные монограммы, растение в кадке было похоже на елку, с которой осыпалась хвоя. Я переводил взгляд с монограмм на растение и думал: зачем понадобилась такая проработка деталей? Полетной программой занимались два института – вот этим они занимались? Но стоп, стоп. Если они рассчитывали показать мне это, выходит, они знали, что я буду жив, когда заработает их программа. А обвинять меня в убийстве сейчас, после старта, имело смысл только в том случае, если они им все еще было что-то нужно от меня – так?

Вернувшись в коридор, я взялся по очереди заглядывать в другие помещения. Однако повсюду показывали Бет, лежащую на мокрой земле. Как будто шла программа новостей. Как будто главной новостью была ее смерть. И повсюду, как в кошмаре, я видел огромную ржавую кровать с латунными шарами и высохшее растение в кадке. Тогда я побежал. Я вспомнил о монстрах. В то же время я догадался, что треугольная кнопка, которой задействовалась видеокартинка, отпирала им двери, что они уже где-то в пути.

У меня было некое грозное громоздкое оружие, но я все не мог взять в толк, какое именно, я знал только, что у этого грозного оружия пластмассовая собачка и что от него разит спиртом. Затем я почему-то решил, что должен непременно быть на последнем этаже, и побежал к лестнице. В окна между пролетами заглядывал воспаленный глаз Марса. Луна ушла. Эхо донесло снизу шум шагов, но я не придал этому значения. Даже загудевшие лестничные перила не испугали меня.

Пол в коридоре последнего этажа был выложен кафелем, в распахнутых дверях вместо комнат помещались ниши с каменными ангелами. Я неволей замедлил шаг. У каждого херувима, словно на антропологическом стенде, был обнажен, разрезан и щедро покрашен какой-нибудь внутренний орган, тут же крепилась табличка с описанием на латыни. Стены между нишами пестрели подсвеченными рентгеновскими снимками грудных клеток, черепов, костей таза, крыльев и еще бог знает чего. «Полишинель», «Параклетос», «Пантократор», – мелькали загадочные чернильные штампы под снимками. Это, решил я, заалтарное пространство, что-нибудь вроде поповской курилки, бог с ними. Единственное, что неприятно озадачило меня, были медицинские халаты – заскорузлые от крови, они свисали из ниш, были небрежно накинуты на ангелов, либо попросту валялись на полу. Я старался обходить их, однако чем дальше, тем больше их было и они чуть не сплошь покрывали пол.

Пустую нишу, служившую преддверьем кабинета №200, я поначалу прошел, не заметив, – верней, я заметил ее, но для того чтобы осознать значение увиденного, мне потребовалось еще несколько шагов. Затем я вернулся и толкнул дверь.

За порогом царила тьма. Вдали желтел точечный огонек лампы, слабый отсвет лежал на низком потолке. Звуки мессы тут слышались громче. Слышались и голоса – неясная, тяжелая рябь бормотания, прерываемая то кашлем, то смешком. Не чуя под собой ног, я устремился к огоньку. Я пытался подтянуть, взять удобней свое грозное оружие, но оно скользило в пальцах, будто намазанное маслом. Из тьмы выдавались очертания стола и двух человеческих фигур, сидевших по обе стороны от лампы. Я чувствовал, как целый материк кожи движется у меня между затылком и шеей, но был вынужден улыбаться своему не видимому в тени собеседнику. Я смущенно посмеивался, он с досадой покашливал. Я следил за его страшной рукой, за его обезображенными пальцами с выпуклыми, мутными, словно бельма, ногтями, и ощущал, как из душной мглы поверх лампы взгляд его протягивался ко мне. Я был в полной его власти. В нужное время я задумывался, в нужное время улыбался и говорил: «Ага».

– Это наша вторая встреча.

– Ага.

– Что ты имеешь сказать мне?

– Бет знает о Проекте в самых общих чертах.

– Что именно?

– Что лечу я, что со мной летит жена, и так далее – из газет.

– Она замужем?

– Ага.

– А известно тебе, что мы еще не публиковали состава экипажа? Как и того, что летите именно вы?

– Она сказала, что вычитала об этом из газет.

– Ты хотел бы лететь с ней?

– Нет.

– А сам-то?

– Я?.. почему вы спрашиваете?

– Потому что еще не поздно остаться. Я имею в виду – с ней.

– Зачем?

– А затем… – Скребнув по столешнице ногтями, обезображенные пальцы собрались в кулак. – Затем, что ты, как сопля, так до сих пор и мотаешься между «лечу» и «не лечу». Что это такое – твое «лечу»? Что это такое, а?

– Я… простите, не понимаю.

– Все ты понимаешь! – заревела тьма над лампой. – Думаешь, мы подложили ее тебе? Думаешь, мы настолько в курсе твоих школьных амуров-тужуров? Она сама сюда пришла! Что прикажешь думать об этом? Откуда ей известны секретные сведения? Кто мог подослать ее? Кто она? И кто ты в таком случае?!

– Не… не может этого быть!

– В общем, скажу прямо. – Кулак потерся о торец стола. – С сегодняшнего дня мы запускаем в работу еще одного дублера.

– Вы подозреваете меня?

– Да.

– Я отстранен от полета?

– Пока дело не вышло за рамки отдела, нет.

– А выйдет?