Знак кота. Гнев оборотня

Она кивнула.

— Есть такие сказания. Но кто отделит зерно от столь древних легенд? Ступай, сын моего брата, ступай навстречу своей судьбе, и пусть будет она похожа на судьбы Старейших, что жили задолго до тебя.

Она откинулась на подушки, и служанка торопливо бросилась вперёд, взмахом руки, столь же властным, как у её хозяйки, отсылая меня прочь.

Что ж, мне было над чем поразмыслить. Итак, один из моих родичей знал о песчаных котах и добавил ещё, что в прошлом другие тоже танцевали под звёздами и видели, как эти могучие звери взмывают в воздух, и слышали, как сплетаются в песне их голоса. Снова вспомнились уклончивые намёки Равинги, никогда не заходившие слишком далеко. И сё вера в то, что я — часть предначертанного… А мне больше всего хотелось свободы, как в том сне.

На следующий вечер мне уже не терпелось выступить в путь, отправиться к дальнейшим испытаниям. Теперь мне казалось — чем больше я углублюсь в лежащий передо мной лабиринт, тем быстрее узнаю — для чего это всё.

На границе мы встретились с другой группой. Это была стража из Сноссиса и с ними один из кандидатов, родом из этой страны. Мы не разговаривали друг с другом, но сама наша встреча служила доказательством того, что он выполнил свою задачу и был готов взяться за следующую.

Сноссис представлял собой землю необузданных сил, по крайней мере, таким он показался мне после покоя нашей песчаной пустыни и каменных островков. Здесь тоже кругом торчали скалы, но скалы смятые, с причудливыми очертаниями, а кое–где на вершинах перед нами курились дымки. Эта земля не знала покоя. В недрах этого мира всё ещё полыхал огонь, иногда вырывавшийся наружу, и тогда по склонам гор тяжело ползли вниз потоки расплавленного камня. Небо здесь почти всегда затянуто тучами, сквозь которые тускло теплится солнце. Воздух же, которым приходилось дышать, нёс с собой едкий запах, от которого сразу же хотелось закашлять.

Народ Сноссиса с давних пор овладел искусством подчинять себе как этот негасимый огонь, так и металлы, добываемые в горах, под которыми этот огонь пылает. И столь искусно было их ремесло, что ни один народ не мог равняться с ними. Именно здесь был сделал мой посох с его умело откованными смертоносными лезвиями. Слитки золота, серебра и меди, без которых Кура не смогла бы изготовить изящные украшения, отливались там же, среди гор, лежащих перед нами.

Воистину то была суровая земля, как и жившие в ней люди — решительные и скорые на руку, куда воинственней моих соплеменников. Церемонные ритуалы среди них не в чести, и о человеке здесь судят прежде всего по силе и по отваге.

Три дня мы двигались к подножию гор. Мне с трудом удавалось отлучаться из лагеря с едой для Мурри, он даже похудел, такая дорога нелегко даётся. Теперь мы шли по камням, и их острые грани запросто рассекали мои сапоги — а каково же доставалось лапам Мурри? Однако когда я предложил коту остаться и подождать, он наотрез отказался — словно и перед ним тоже стояло испытание, которое он должен выдержать.

Наконец мы встали лагерем на предгорье, у склонов одной из гор, выдыхавшей клубы дыма. Здесь нас ждал Канцлер этой страны и его личная гвардия. Он был суров лицом, и ничто в нём не говорило, что он желает мне хоть малой толики удачи.

Мой путь лежал прямо на гору впереди, где почти у вершины громоздились ветхие развалины — всё, что осталось от древнего святилища духа огня. Дважды потоки лавы чуть не поглотили его, и дорогу туда во множестве прорезали расселины, выплёвывавшие удушающие пары, и огненные провалы. Мне позволили взять с собой снаряжение здешних горных разведчиков, тех, кто ищет новые рудные жилы или залежи самоцветов. Я надел толстые и очень прочные сапоги, натянул плотный плащ с капюшоном, который, если опустить его на голову, защитит от ядовитых паров, источаемых землёй. Один из горных мастеров коротко объяснил, как проходить самые опасные участки пути. И наконец я узнал, что должен сделать: в разрушенном святилище хранились несколько кошачьих фигурок, вырезанных из большого цельного рубина каждая. Я должен был добыть и принести одну из них.

Хотя я был теперь оснащён не хуже, чем любой, кто отважился бы на такой подъём, о Мурри сказать этого было нельзя. Когда я оставил лагерь, он за первым же отрогом присоединился ко мне, и тут я ещё раз повторил, что подъём не для него.

— Не так, — проворчал он в ответ. — Родичи ходить в Сноссис. Огненные ящерицы… вкусно есть… — и его язык скользнул по усам.

Взрослые и опытные песчаные коты, может быть, и отважились бы охотиться здесь, но у Мурри–то подобного опыта не было, и я обеспокоился, хотя и понимал, что мне никак не сбить его с выбранного пути.

Итак, мы отправились по указанной мне тропе. Под ногами хрустели не только острые, но и хрупкие камни. Однажды я оказался на волосок от смерти, когда из расщелины совсем рядом со мной вырвался огромный клуб жёлтого дыма. Я еле успел опустить капюшон.

Мурри! Я поискал его взглядом сквозь отверстия в капюшоне, в полной уверенности, что он лишился чувств. Но кот уже бежал далеко впереди. Теперь он не шёл, а летел вперёд, длинными и высокими прыжками, почти как в танце. По–видимому, у него обнаружилось безошибочное чутьё на каждую опасную расщелину или огнедышащую яму.

Мне пришлось дважды обходить такие. Внутри костюма стало жарко; казалось, я иду под полуденным пустынным солнцем. Временами приходилось останавливаться, чтоб перевести дух и справиться с головокружением. Меня поташнивало, и я стал опасаться, уж не проникли ли сквозь защиту ядовитые пары.

Подумать только, а ведь для людей Сноссиса такие вылазки — повседневная жизнь. Тропу передо мной перерезала широченная трещина, над которой клубились смертоносные испарения. Но эти клубы не скрыли от меня Мурри, который взлетел в воздух в могучем прыжке, пронёсшем его сквозь этот смертельный туман. Так что, хоть мой защитный костюм и отягощал меня, мне не оставалось ничего другого, как прыгнуть вслед за котом.

Я попятился, не отрывая глаз с места, откуда оттолкнулся Мурри, а затем разогнался и прыгнул, не смея даже думать о том, что лежит внизу. И растянулся по ту сторону, проехавшись по камням, словно скользкий ком водорослей.

Мурри повернул ко мне голову, и тут я увидел, чем наградила его природа, чтобы защитить в этой стране негаснущих огней. Большие глаза сузились, превратившись в настоящие щёлки, а широкий нос встопорщился складками кожи, прикрывшими ноздри. Похоже, что Мурри и его сородичи действительно вполне приспособились охотиться здесь.

А кот уже снова бежал к вершине. Я решил двигаться след в след за ним. Прыгать через провалы больше не пришлось, и в конце концов сквозь туман раздирающих горло паров я увидел то, что было нашей целью.

Приземистое здание, один край которого висел над самым краем провала, над широкой рекой медленно текущей лавы. Рано или поздно лава поглотит его, а пока — часть входа ещё уцелела.

Вход… скорее дыра, предназначенная для ящериц, о которых говорил Мурри. Чтобы войти внутрь, придётся ползти на четвереньках, но других дверей не было видно… И что, если я застряну внутри, когда здание погрузится в расплавленные камни?

Мурри припал к земле и медленно пополз вперёд ко входу, словно на охоте. Я тоже опустился на все четыре, с неохотой, но что поделаешь.

Так, на четвереньках, я и протиснулся внутрь. Там было совсем темно, ни один отблеск подземного огня не проникал сюда. Я ощутил мягкое прикосновение Мурри, протянул руку на ощупь и больно ударился ей о стену.

Я поспешил включить маленький фонарик на своём капюшоне, и только тогда стал хоть немного видеть. Под ногами лежал камень и какое–то вещество, напоминавшее разбитое стекло, но блестевшее ярче, чем может блестеть любое стекло.

Глава двадцать третья

Разбитые осколки тянулись почти непреодолимой преградой между мной и полкой, проходившей вдоль одной стены. Именно на ней стояли три кошачьих фигурки. Судя по осколкам, когда–то их было гораздо больше, но катастрофа (или чья–то злая рука) уничтожила остальные. Все три оставшиеся находились в дальнем углу зала. В той части строения, которая нависала над рекой лавы.

Осколки на полу угрожали проткнуть даже прочные горные сапоги, выданные мне. Мурри попятился к двери. Стало ясно, что кот не отважится подвергнуть свои лапы такому испытанию.

В донельзя слабом свете фонарика я попытался выбрать наиболее безопасный путь, но всё равно стекловидная масса неприятно хрустела под ногами и острые края опасно впивались в подошвы. Всё же я добрался до полки. Теперь оставалось пройти вдоль неё до левого края, чтобы дотянуться до первой из фигурок.

Рубиновый кот оказался в мой локоть высотой, но когда я попытался приподнять его, выяснилось, что он так прочно укреплён на каменной полке, как будто составляет с ней одно целое. Раз статуэтка не поднималась вверх, я попытался отвернуть её. Но она и в этом случае не сдвинулась с места.

С собой у меня не нашлось ничего, что можно было бы применить, как рычаг. Пришлось нагнуться и поискать на полу — не валяется ли среди мусора что–нибудь подходящее. Теперь стало понятно, откуда взялись осколки статуэток. Их, должно быть, тоже пытались снять, только неудачно.

Мурри пошевелился, и я бросил взгляд на него.

— Подожди… — я уловил это слово даже сквозь ткань капюшона.

Он опустил голову, выпустил когти и принялся выкусывать один из них. Я часто видел, как котти таким образом снимают с когтя внешний, старый слой, освобождая место для роста нового. То же самое сделал и Мурри. Он выплюнул старый коготь, кривой, размером почти с мою ладонь.

В перчатках пальцы работали слишком неуклюже. Я стряхнул перчатку и подобрал коготь. Если он похож на когти, сбрасываемые котти, он должен быть таким же ломким. Я не знал, пригодится ли он мне, но попробовать стоило.

Так что я вернулся к полке и без особой надежды осмотрел основание статуэтки. Она примыкала к камню так плотно, что я не заметил даже следов зазора. Но не могла же она вырасти из полки сама по себе. Я вспомнил, что один кандидат уже вернулся отсюда с успехом. Значит, это было возможно сделать.

Острием когтя я обвёл основание скульптуры точно по линии соединения с полкой. Мои усилия не увенчались ни единой царапиной. Тогда, глубоко вздохнув, я решился подковырнуть одну из лап кота.

Неужели поддалась? Я поспешил очертить другую лапу. Потом прошёлся таким же образом по всему основанию. С осторожностью, с какой моя сестра укрепляла камни в украшениях, я обхватил рубинового кота обеими руками и медленно повернул вправо — не получилось, тогда попробовал в левую сторону.

И она поддалась, медленно, со скрипом, понемногу проворачиваясь. Статуэтка проворачивалась, но я всё равно не мог поднять её. Я успел вспотеть, тяжело дышал. В этом углу зала было очень жарко, моя защита, неуклюжий костюм, сковывал движения, плечи болели от напряжения.

Хотелось дёрнуть посильнее, рвануть — и может быть тут же сломать статуэтку. Нет, нетерпение следовало сдержать, подавить.

Я снова вставил коготь в щёлку и, удерживая его на месте, стал медленно–медленно поворачивать фигурку. И вскоре почувствовал, как он наткнулся на какую–то помеху. Неожиданно сопротивление исчезло, я чуть не потерял равновесие и попятился назад, захрустев по осколкам, — но уже с красным котом в руках.

Обернувшись, я заметил, что Мурри исчез, и только теперь почувствовал укол страха. Неужели эта вылазка потребовала от него слишком многого, вопреки его похвальбе об охоте в здешних местах?

Бережно прижимая статуэтку к груди, я полез в дверной проём, и полз, как только мог быстро, пока не выбрался наружу. Неподалёку из земли бил фонтан огня. Ядовитый туман сгустился, и тут я сообразил, что не запомнил пути, по которому пришёл сюда. Я слишком понадеялся на Мурри и его чутьё и не позаботился отметить ни одного ориентира.

Сквозь разрывы в клубящемся дыму удалось рассмотреть, что справа земля понижается. Добираясь до этого места, я всё время шёл вверх, теперь естественно было спускаться.

Невзирая на дым и жар, я решился развязать свой горный костюм и сунул статуэтку за пазуху. А потом начал медленно и осторожно спускаться.

Приходилось всё время старательно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться об острые камни и не попасть в плюющиеся огнём и дымом скважины. Вскоре у меня затряслись все поджилки, и не только от усталости, но и от страха сделать неверный шаг. И ещё я постоянно искал глазами Мурри…

Может быть, Великий Кот потерял сознание? А если так, то как я снесу его вниз? Хотя ему было ещё далеко до своих родителей, я просто не смогу завершить путь с такой тяжёлой ношей.

Я решил остановиться, приподнял край капюшона и Громко позвал:

— Мурри!

В тумане обозначилось смутное движение, и я повернул туда. Мой мохнатый товарищ стоял на месте, мотая головой вверх–вниз, его огромное тело заметно дрожало. Я подбежал к нему и запустил пальцы в стоящую дыбом шерсть на загривке. Голова поднялась, повернулась ко мне, и я увидел, что его большие глаза плотно зажмурены.

— Не вижу…

В его словах послышался панический ужас, и теперь я испугался по–настоящему. Неужели едкие испарения ослепили Мурри? Как теперь нам спуститься вниз? Но и бросить его сейчас было невозможно.

Я потянул кота за загривок, и он, неуверенно ступая, зашагал рядом со мной. Я объяснял ему, куда ставить лапы, и только когда мы дошли до провала, через который на пути сюда нам пришлось перепрыгивать, я сообразил, что тут Мурри не помочь ничем…

— Иди… зови… много раз зови…

Надеяться на такое было полным безумием. Но кот снова толкнул меня головой.

— Иди… зови… — и он тяжело закашлялся.

— Ты же не сможешь…

— Иди… зови! — на этот раз он ощерился, слова перешли в рык.

В конце концов я решился, понимая, что это — единственный шанс для нас обоих.

Я выбрал самое подходящее место для прыжка — где дым клубился не так плотно, и сквозь едкие газы временами проглядывал другой край. Потом разбежался, прыгнул… и растянулся на той стороне, бережно прикрывая обеими руками сокровище, которое нёс. Каким–то чудом с ним ничего не случилось. После чего отступил чуть–чуть от того места, где приземлился, приподнял капюшон и принялся звать и звать, и звать: «Мурри!».

И он тоже прыгнул, хотя не очень удачно: задние лапы соскользнули с края расселины. Я отчаянно вцепился коту в загривок и затащил его к себе.

Так мы преодолели последнее серьёзное препятствие на спуске. Остальные ловушки мы были в состоянии просто обойти. И в конце концов достигли последнего поворота тропы. От лагеря нас отделял только холм. Я задумался, как же быть с Мурри… Я не мог оставить его здесь, а стража в лагере наверняка немедленно набросится на кота с оружием.

Похоже, настал тот час, когда Мурри должен быть признан моим товарищем. Моё положение претендента, без сомнения, придаст вес требованию излечить песчаного кота. Как бы низко я ни стоял в глазах моего эскорта, должен же произвести на них какое–то впечатление тот факт, что сам Голубой Леопард отправил меня в это крайне рискованное путешествие.

Мурри не сопротивлялся, когда я повёл его в лагерь, придерживая за загривок. Во мне всё сильнее крепла жуткая уверенность, что он ослеп. Для песчаного кота это хуже самой мучительной смерти. Правда, в наших обычаях было отпускать навстречу Великому Духу тех, у кого не осталось никакой надежды на исцеление, — я сам поступил так с Биалле.

И хотя от меня ещё ни разу не требовалось даровать быстрый исход своему сородичу, я знал, что такое случалось. И если бы я сам оказался в таком положении, как Мурри, то не колеблясь принял бы милосердный клинок.

И всё же у нас ещё оставалась надежда. Никто не отважится углубляться в этот край огня и ядовитых испарений без какого–нибудь снадобья от ожогов и тому подобного. Поэтому я надеялся, что у приведших меня сюда найдётся такое лекарство.

Мы поднялись на холм и там остановились. Я отбросил капюшон, мешавший глядеть, и только теперь рассмотрел Мурри как следует. Его глаза были всё так же плотно закрыты, а на веках, кажется, образовалась желтая короста.

— Тебе больно… брат? — спросил я.

— Не болит… сейчас, — он высоко поднял голову, словно мог видеть. Я отметил, что закрывавшие ноздри складки сейчас подобрались, и что он принюхивается.

— Они ждут… — проворчал он.

Я и сам это заметил. Люди из лагеря собирались у подножия холма. Двое держали луки с наложенными стрелами. Все они глядели на Мурри.

Я крепче сжал загривок кота и встал так, чтобы прикрыть его собой от любого, кто решит выстрелить.

— Его нельзя убивать! — мне пришлось кричать, чтобы перекрыть грохот горы, содрогавшейся у меня за спиной. — Он под моей защитой.

Значат ли для них что–нибудь мои слова? Я не знал. Однако стоявший во главе отряда стражник махнул рукой, и воины опустили оружие.

Мы спустились по склону. К счастью, здесь путь был достаточно прямой, и Мурри, даже ничего не видя, уверенно ставил лапы на землю. Наконец мы спустились на ровную землю — или то, что здесь считали ровной землёй.

Я остановился на расстоянии взмаха сабли от стражи. Запустив руку за пазаху защитного костюма, вынул рубинового кота. Канцлер даже не подумал пошевелиться, чтобы взять у меня статуэтку, и тогда я поставил её на землю.

— У вас есть снадобья от ран, — сказал я. — Дайте мне. Я выполнил задачу, и потому Сноссис не властен надо мной.

Канцлер сделал жест рукой, и один из его гвардейцев подхватил рубинового кота. Но обнажённые клинки не исчезли, и стража поглядывала на Мурри так, словно ожидала молниеносной атаки.

Я поднял руку и, закатав рукав, показал им запястье, опоясанное шрамом.

— Это мой кровный брат по закону, известному каждому воину. Вот знак нашего родства. Дайте мне лекарство, чтобы я облегчил страдания моего брата.

У меня в голове прочно сидели две мысли: первая — что особу претендента положено охранять между испытаниями и не отказывать, если он будет нуждаться в помощи во время путешествия; и вторая — узы кровного братства, скрепленные обменом жизненной влаги, хорошо знакомы всем волнам. И пусть даже в их глазах я не был воином, никто не смог бы отрицать, что Мурри принадлежит к народу, прославленному своими бойцами.

А потому я действовал так, словно всё это в порядке вещей. Я шагнул вперёд, по–прежнему направляя Мурри рукой, и они расступились передо мной без лишних слов. Хотя Канцлер и кое–кто из стражи глядели весьма мрачно.

Я привёл кота в лагерь и получил сумочку, принесённую тем, кто выполнял обязанности лекаря. Этот лекарь ограничился тем, что положил сумку наземь и отступил назад, не дав мне ни одного совета. Пришлось лечить Мурри так, как я в своё время много раз лечил скот или котти. В крепко закрытом горшочке нашлось немного пасты, я узнал её по запаху — первейшее средство при ранах. Но вылечит ли она глаза песчаного кота, я не знал. Оставалось только попробовать и поглядеть.

Подцепив пальцем пасту, я помазал ею покрытые жёлтой коростой веки. Затем взял маленький кусочек мягкой ткани из соседнего пакетика и самыми лёгкими касаниями, на какие только были способны мои пальцы, стал снимать коросту, начиная с краёв. Эта дрянь отделялась маленькими хлопьями, которые приходилось старательно убирать с век, чтобы они не попали в глаза, дело было непростое. Но наконец я снял с глаз Мурри последний кусочек отравы.

Кот по–прежнему держал глаза закрытыми. Я снова порылся в содержимом лекарской сумки и в конце концов нашёл там мягкий кулёчек. Отщипнул оттуда несколько кусочков пропитанных водой водорослей и дважды промыл глаза. Потом сел на пятки, всё ещё ощущая страх за своего больного. Сможет ли Мурри видеть? Если моё лечение не привело ни к чему…

— Брат, — мои губы с трудом выговорили эти слова, — открой глаза!

И глаза открылись. Мне они показались такими же, как обычно, — круглые жёлтые самоцветы, и лишь тонкие, с волос толщиной, линии в центре говорили о том, что это не камни.

Мурри дважды моргнул. Он поднял лапу, словно собираясь умываться, и чуть не коснулся ей носа.

— Вижу… плохо…

Я не мог взглянуть его полуослепшими глазами и потому понятия не имел, насколько хуже он видит, и останется ли это навсегда. Я набрал ещё немного влажной пасты и размазал её по полосе ткани, явно предназначенной для повязок. Мурри снова закрыл глаза, и я перевязал их как можно крепче, чтобы целебный состав попал куда следует.

И только потом сбросил выданный мне костюм. Наконец–то… На мне остались только дорожные штаны, а на груди покачивался медальон с маской кота.

За спиной у меня что–то зашуршало. Один из слуг Канцлера принёс мою одежду и положил её поодаль. Я огляделся и увидел, что стою в кругу воинов эскорта, следящих за каждым нашим действием. Лучники убрали свои сабли, мечи тоже были спрятаны в ножны, но я чувствовал их внимательные взгляды, чувствовал их беспокойство, и не только потому, что в лагере находился песчаный кот, пусть даже и искалеченный, но и из–за меня, объявившего кровное братство с их исконным врагом.

Я натянул на себя одежду и посмотрел на Канцлера.

— Я сделал то, что должен был сделать, Голос Власти, — сказал я сухо. — Так ли это?

— Это так, — его ответ был короток, он повернулся и зашагал прочь. С его уходом рассеялось и кольцо зрителей вокруг. Я обратил внимание, что двое стражников с саблями всё–таки остались, хотя и на почтительном расстоянии.

Принесли еду, и я разделил свою долю с Мурри, прежде чем отвести его в маленькую палатку, служившую мне ночлегом.

В эту ночь мы спали с ним вместе. Ночь, потому что в Сноссисе путешествуют днём, места здесь слишком предательские, чтобы пытаться пересечь страну иначе, чем при ярком свете дня, как бы мучительно тяжко это ни было.

Уснуть удалось не сразу. Я не стал делиться своими сомнениями с Мурри. А он свернулся, положив забинтованную голову на лапы, и сразу заснул. Если наутро он не сможет видеть…