Дорога в один конец

Он резко умолк.

Куллинан бросил взгляд на Уоршоу и сказал:

— Он разговорился, и мы можем перейти непосредственно к делу. — Потом добавил, обращаясь к Фолку: — Расскажи, как ты встретился с Зетоной.

— Я один в Коллидоре, брожу по городу. Он огромный, беспорядочный, с забавными коническими домами и запутанными улицами, но, несмотря на внешнюю разницу, очень похож на Землю. Люди везде люди. Здешние жители странные, да, но у них одна голова, две руки и две ноги, что делает их больше похожими на людей, чем многих других чужеземцев, которых я видел. Уоршоу дал нам свободный день. Не знаю, почему я ушел с корабля, но я здесь, в городе, один. Один. Один, черт побери!.. Улицы здесь замощены, а пешеходные дорожки — нет. Внезапно я чувствую сильную усталость и головокружение. Сажусь на край тротуара, обхватываю голову руками. Чужеземцы просто проходят мимо, как люди в любом большом городе. Мама, думаю я. И потом: что со мной такое? Внезапно внутри взрывается огромное пустое одиночество, оно затопляет меня целиком, и я начинаю плакать. Я очень давно не плакал. Но теперь плачу, задыхаюсь, хриплю, слезы катятся по лицу и скапливаются в уголках рта. На вкус они соленые. Как будто идет дождь. Там, где меня ранило, возникает боль — начинается около уха и, словно голубое пламя, охватывает все тело до самых бедер. Чертовски больно! А ведь доктора говорили, что боли больше не будет. Обманули, значит. Одиночество кажется мне герметическим скафандром, в котором я замкнут, отрезан от всех. Мама, снова думаю я. Что-то внутри бормочет: «Веди себя как взрослый», но все тише и тише. Я продолжаю плакать и отчаянно хочу, чтобы мама снова была со мной. До меня внезапно доходит, что я практически не знал ее, не считая первых нескольких лет жизни. Потом возникает мускусный, немного тошнотворный запах, и я понимаю, что рядом кто-то из чужеземцев. Сейчасюн схватит меня за загривок и потащит прочь с общественного места, каким является улица, как слезливого пьянчужку. Достанется же мне от Уоршоу! «Ты плачешь, землянин», — говорит ласковый голос. Коллидорианский язык вообще мягкий, текучий и прост в изучении, но эти слова звучат в особенности тепло. Я поворачиваюсь и вижу крупную женщину. Местную. Да, плачу, говорю я и отворачиваюсь. Большие руки опускаются мне на плечи, крепко сжимают их, и я вздрагиваю. Немного странное чувство — когда тебя касается чужеземная женщина. Она садится рядом и говорит: «Ты очень грустный». Так оно и есть, говорю я. «Почему тебе грустно?» Тебе не понять, говорю я, отворачиваюсь и чувствую, как снова начинают течь слезы, и она сильнее сжимает мне плечи. От ее запаха меня чуть не выворачивает наизнанку, однако через несколько мгновений я осознаю, что он сладковатый и в каком-то смысле приятный. На ней платье, делающее ее похожей на мешок с картошкой, от него исходит резкий запах, но она притягивает мою голову к своей большой теплой груди. «Как тебя звать, грустный землянин?» Фолк, говорю я. Мэтт Фолк. «Я Зетона, — говорит она. — Я живу одна. А у тебя есть кто-нибудь?» Не знаю, говорю я. Кажется. На самом деле я не знаю. «Но как можно не знать, есть у тебя кто-нибудь или нет?» — спрашивает она. Она отодвигает мою голову от своей груди, и наши взгляды встречаются. Чистая фантастика. У нее глаза, как тусклые половинки доллара. Мы смотрим друг на друга. Она протягивает руку и вытирает мои слезы. Она улыбается. Ну, я думаю, что это улыбка. Под носом у нее штук тридцать идущих по кругу бороздок, и это рот. Все бороздки сморщены и оттянуты, открывая блестящие зубы, похожие на иглы. Я снова перевожу взгляд на ее глаза, и на этот раз они не кажутся такими уж тусклыми. Они блестящие, как ее зубы, глубокие и теплые. Теплые. И запах у нее теплый. Вся она теплая. Я снова начинаю такать — прямо как маньяк какой-то, сам не знаю почему и что творится со мной. Ее образ расплывается, и мне кажется, что здесь сидит и баюкает меня земная женщина. Я смаргиваю слезы. Нет. Всего лишь безобразная чужеземка. Только она больше не безобразная. Она теплая и прекрасная, пусть на свой особенный лад. Если внутри меня что-то возражает, то этот голос едва слышен. Нет, пытается сказать тот голос, но потом обрывается и замолкает. Внутри раскрывается что-то странное. И я не препятствую этому. Раскрывается, словно цветок, роза или фиалка, и вместо ее запаха я чувствую запах этого цветка. Я обнимаю ее. Хочешь пойти ко мне домой, спрашивает она? Да, да, говорю я. Да!

Внезапно Фолк замолчал, глаза его остекленели и закрылись. Куллинан снова применил пистолет-глушитель, и напряженное тело парня обмякло.

— Ну? — хрипло спросил Уоршоу, — После этого рассказа я чувствую себя так, будто вывалялся в грязи.

— Вполне естественно, — ответил психиатр. — Отвратительнейшая история. И ты ведь ничего не понял?

Коммандер медленно покачал головой.

— Да. Почему он так повел себя? Влюбился в нее, ясное дело. Но почему?

Куллинан усмехнулся.

— Скоро поймешь. Но я хочу, чтобы здесь присутствовали еще двое, когда я снова возьмусь за него. Во-первых, эта девушка… а во-вторых, Сигстром.

— Доктор? За каким чертом?

— Если я не ошибаюсь, доктору будет интересно услышать продолжение. — Куллинан загадочно усмехнулся. — Пусть Фолк отдохнет, ладно? После такого долгого разговора он нуждается в этом.

— И я тоже, — заметил Уоршоу.

Когда Фолк снова вошел в наркотический транс, за ним наблюдали четверо. Уоршоу внимательно изучал лицо Зетоны в поисках той особенной теплоты, о которой говорил Фолк. И ему удалось разглядеть ее. Позади девушки сидел Сигстром, главный врач «Магиара», справа от него — Куллинан. Мэтт Фолк распростерся на койке в дальнем углу каюты, с раскрытыми, но невидящими глазами.

— Мэтт, ты меня слышишь? — спросил Куллинан. — Я хочу, чтобы ты снова вернулся в прошлое… Примерно на месяц назад. Сейчас ты на борту корабля. Выв конвертерном отсеке, ты и Дейв Мафф. Работаете с горячим материалом. Понимаешь меня?

— Да, — ответил Фолк. — Я знаю, что вы имеете в виду.

— Я в конвертерном отсеке АА, достаю торий из хранилища и загружаю его в реакторы. Должен же корабль двигаться. Со мной Дейв Мафф. Мы с ним хорошо сработались. С помощью ковшей мы небольшими порциями достаем торий и укладываем его в накопитель ядерного реактора. Это нелегко — приходится на расстоянии управлять механическими руками, но я не боюсь. Это моя работа, и я умею ее делать. Я думаю об этом Уоршоу. Ничего плохого о нем сказать не могу, но он меня раздражает. Смешно, как он напрягается каждый раз, когда нужно приказать кому-нибудь сделать что-то. Он напоминает мне дядю. Да, моего дядю. Очень похож на него. Уоршоу мне не нравится. Если бы он сейчас зашел сюда, я бы мог ударить его ковшом. Несильно, просто чтобы подпалить его шкуру. Черт знает зачем. Я всегда хотел треснуть дядю, тоже черт знает зачем. «Эй! — кричит Мафф. — Подрегулируй ковш номер два». Не волнуйся, говорю я. Мне не впервой иметь дело с этими малышками, с этими дурашками. Я, конечно, надежно защищен, но в воздухе странный запах, словно торий ионизирует его, и я спрашиваю себя: а может, что-то не так? Я поднимаю ковш номер два и сгружаю торий в реактор. Вспыхивает зеленый свет. Это значит, что торий уже внизу и во все стороны от него разлетаются нейтроны. Потом Мафф сигналит мне, я опускаю в хранилище ковш номер один и достаю еще тория. Мафф снова кричит, а потом ковш номер два, уже пустой, выходит из-под контроля. Большая рука описывает дугу в воздухе, и я вижу маленькие пальцы из искусно сочлененных металлических костей, которые несколько мгновений были сомкнуты на «горячем» тории-двести тридцать три. А теперь такое чувство, будто они вот-вот схватят меня. Я ору. Господи, как я ору! Я полностью теряю контроль над механизмом. Мафф тоже кричит и кидается к пульту управления, чтобы перехватить у меня рукоятку ковша. Но на пути у него я, застывший в оцепенении, и он не может прорваться. Потом механическая рука пробивает защитный экран, Мафф резко откланяется назад и падает на пол. Я по-прежнему стою неподвижно, словно окаменел. Застыл на месте. Маленькие пальцы вспарывают мне левую челюсть, и я кричу. Я горю. Металлическая рука проводит борозду вдоль всей левой стороны тела, и, хотя она едва касается меня, ощущение такое, будто плоть взрезает бритва. Боль такая, что я ее даже не чувствую. Нервы отключаются. Не передают сигнал мозгу. А потом боль захлестывает меня. Помогите! Я горю! Помогите!

— Хватит! — резко говорит Куллинан, и крик Фолка обрывается. — Перешагни через боль и иди дальше. Что произошло, когда ты очнулся?

— Голоса. Я слышу их над собой, когда начинаю прорываться сквозь пелену боли. Радиационный ожог, говорит низкий потрескивающий голос. Это док Сигстром. Док говорит: он ужасно обгорел, Леон. Не думаю, что выживет. Проклятье, говорит другой голос. Это коммандер Уоршоу. Он должен выжить, говорит Уоршоу. До сих пор я никогда не терял людей. За двадцать лет не потерял ни одного человека. Его поджарила рука дистанционного управления, говорит третий голос. Это психиатр Куллинан, по-моему. Он потерял управление, продолжает Куллинан. Очень странно. Да, думаю я. Очень странно. Я отключился всего на мгновение, и этот ковш будто ожил. Я чувствую, как волны боли разрывают тело. Такое ощущение, будто половины головы нет, а рука в огне. Если это ад, то где сера, спрашиваю себя я. Потом док говорит: надо попробовать питательную ванну. Что это за штука, спрашивает Уоршоу. Новая технология, отвечает док. Химиотерапевтическая инкубация. Погружение в раствор гормонов. Эту ванну используют на Земле в тяжелых случаях радиационных ожогов. Не думаю, что к ней когда-либо прибегали в космосе, но рано или поздно это должно было случиться. Он будет в невесомости, и гравитация не сможет осложнить ситуацию. Если это спасет его, говорит Уоршоу, я «за». Потом все снова расплывается. Разрывающая бок жгучая боль длится целую вечность. Время от времени я слышу, как разговаривают разные люди, чувствую, как меня переносят с места на место. В меня вставляют трубки и через них кормят. Интересно, на что я похож — с наполовину поджаренным телом? Внезапно ощущаю прохладное тепло. Понимаю, это звучит странно. Однако тут есть тепло и питание, но и прохлада тоже. Все это омывает меня и уносит боль из тела. Я даже не пытаюсь открыть глаза, но знаю, что вокруг тьма. Я полностью неподвижен в самом сердце тьмы, но тем не менее понимаю, что нахожусь на корабле, который мчится к Коллидору. Он охватывает меня со всех сторон, он защищает меня. Я внутри корабля, мягко покачиваюсь, и я в безопасности. Внутри чего-то внутри корабля. Колеса внутри колес, двери внутри дверей. Китайская головоломка, и я внутри. Мягкая жидкость омывает меня, проникает туда, где от жара порвались ткани и плоть пошла пузырями. Ласкает каждую клеточку, омывает орган за органом, и я начинаю выздоравливать. Я плаваю в океане. Тело быстро исцеляется. Боль исчезает. Я не замечаю, как вдет время. Одна минута незаметно сменяется другой, поток времени бесконечен, он баюкает меня в тишине и мраке. Вот оно, счастье, думаю я. Безопасность. Мир и покой. Мне здесь нравится. Меня со всех сторон окружает жидкость. Вокруг нее паутина из металлических полосок. Вокруг нее космический корабль в форме сфероида, а вокруг него вселенная. А что вокруг нее? Я не знаю, и мне все равно. Здесь я в безопасности, здесь нет ни боли, ни страха. Тьма. Полная, совершенная тьма. И еще безопасность, мягкость и тишина. Но потом… Что они делают? Что происходит? Голубые стрелы света на фоне тьмы, водоворот красок. Зеленый, красный, желтый. Вспыхивают огни, вызывая головокружение. Запахи, звуки, ощущения. Колыбель качается. Я совершаю движение. Нет — это меня вытаскивают. Наружу! Холодно, и я не могу дышать. Задыхаюсь! Пытаюсь сопротивляться, но они не отпускают! Они продолжают вытаскивать меня — наружу, наружу, наружу, в мир огня и боли! Я борюсь. Не хочу выходить. Но я ничего не могу с этим поделать. В конце концов оказываюсь снаружи. Я оглядываюсь. Надо мной две нечеткие фигуры. Я вытираю глаза и теперь вижу яснее. Уоршоу и Сигстром, вот кто это. Сигстром сияет. Ну, он замечательно исцелился, говорит он. Чудо, говорит Уоршоу. Просто чудо. Я дрожу. Хочу упасть, но уже и так лежу. Они продолжают говорить, а я в ярости начинаю плакать. Однако пути назад нет. Все кончено. Все, все кончено. И я ужасно одинок.

Голос Фолка внезапно оборвался. Уоршоу с трудом подавил позыв к рвоте. Лицо покрылось холодным липким потом. Он бросил взгляд на Сигстрома и Куллинана, тоже бледных и взволнованных. Позади них сидела Зетона. Как обычно, ее лицо ничего не выражало.

Затянувшееся молчание прервал Куллинан.

— Леон, ты был свидетелем того, что было раньше. Понимаешь, о чем он только что рассказал?

— Родовая травма, — безучастно ответил Уоршоу.

— Несомненно. — Сигстром провел дрожащими пальцами по густой копне седых волос, — Химиотерапия… для него это была материнская утроба. Мы поместили его в утробу.

— А потом вытащили оттуда, — сказал Уоршоу, — Можно сказать, приняли роды. И он отправился на поиски матери.

Куллинан кивнул на Зетону.

— И нашел ее.

Уоршоу облизнул губы.

— Ну, теперь мы знаем, в чем дело. И что предпримем?

— Мы записали все его откровения, пусть он прослушает их. Его разум поймет, что эти взаимоотношения с Зетоной — невротическая попытка взрослого человека, насильственно помещенного в искусственную утробу, найти свою мать. Как только это понимание поднимется из области, так сказать, подвала, то есть подсознания, на чердак, то есть в сознание, думаю, с ним все будет в порядке.

— Но ведь корабль и был его матерью, — сказал Уоршоу. — Именно в нем находился инкубационный резервуар… то есть материнская утроба.

— Корабль выбросил его из себя. Ваш образ слился для него с образом дяди и заменителем матери быть не мог. Он сам это говорил. Он отправился на поиски в другое место и нашел Зетону. Давайте дадим ему прослушать записи.

Много позже Мэтт Фолк по-прежнему сидел в каюте со всеми четырьмя. Он слушал собственный голос, излагающий события его жизни. И уже все осознавал.

Последовало долгое молчание, когда кончилась последняя запись, когда голос Фолка произнес: «Все, все кончено. И я ужасно одинок».

Эти слова повисли в воздухе. Потом Фолк сказал — холодным, напряженным, безжизненным голосом:

— Спасибо.

— Спасибо? — тупо повторил Уоршоу.

— Да. Спасибо за то, что открыли мне глаза, позволили увидеть то, что таилось в моей голове. Конечно… спасибо.

Лицо у него было угрюмое, полное горечи.

— Ты, конечно, понимаешь, что это необходимо, — заговорил Куллинан. — Понимаешь, зачем мы…

— Да, понимаю. И могу вместе с вами вернуться на Землю. Ваша совесть чиста.

Он перевел взгляд на Зетону, смотревшую на него с беспокойным любопытством, ясно отразившемся на ее широком лице. Фолк еле заметно вздрогнул, когда его взгляд встретился со взглядом девушки. Уоршоу заметил эту реакцию и кивнул. Терапия оказалась успешной.

— Я был счастлив, — продолжал Фолк. — Пока вы не решили, что должны заставить меня вернуться на Землю. Тогда вы прогнали меня через эту мясорубку, выбили из моей головы все заскоки, и… и…

Зетона грузно подошла к Фолку и положила руки ему на плечи.

— Нет, — пробормотал он и отпрянул от нее. — Неужели ты не понимаешь, что все кончено?

— Мэтг… — начал Уоршоу.

— Не называйте меня Мэттом, капитан! Я больше не в материнской утробе, я снова член вашего экипажа. — Он обратил на Уоршоу грустный взгляд. — У нас с Зетоной было что-то хорошее, теплое и прекрасное, но вы уничтожили это. Разбитую чашку не склеить. Ладно. Теперь я готов вернуться на Землю.

Не добавив ни слова, он покинул каюту. Уоршоу сумрачно посмотрел на Куллинана, на Зетону и опустил взгляд.

Он боролся, чтобы сохранить Мэтта Фолка, и победил… или нет? Формально — да. Но вот что касается духа… Фолк никогда не простит ему содеянного.

Уоршоу пожал плечами, вспомнив слова из инструкции: «Коммандер должен относиться к члену своего экипажа как отец к собственному ребенку».

Нет, он не допустит, чтобы печальные глаза Фолка расстраивали его. Огорчение парня было вполне предсказуемо.

Ведь ни один ребенок не прощает родителям того, что его вытащили из материнской утробы.

— Пойдемте со мной, Зетона, — обратился Уоршоу к крупной, загадочно ухмыляющейся чужеземной девушке. — Я отведу вас в город.