Смерть в аренду

– Только что звонил мистер Дюпен.

– Мистер Дюпен! – снова воскликнула миссис Илз. – Я не могу говорить с ним.

– Он не хотел говорить с вами. Он только спросил о мистере Баллантайне. Я сказала, что его здесь нет, и он повесил трубку.

– Понятно. Сообщил ли он что-нибудь о мистере Баллантайне?

– Нет. По его словам, он позвонил, чтобы убедиться, что его здесь нет. Мне почему-то показалось, что он вовсе и не рассчитывал застать его здесь.

– Довольно, Флоренс, – холодно произнесла ее хозяйка. – Пожалуйста, унеси все это.

Флоренс с угрюмым видом забрала поднос. У двери она остановилась и бросила через плечо:

– Если придет капитан, впускать его?

– Ступай, ступай! – крикнула миссис Илз, теряя терпение. Из всех, о ком ей ничего не хотелось слышать в этот момент, на первом месте был капитан Илз.

Глава 4

Возвращение блудного отца

Суббота, 14 ноября

Незадолго до полудня к небольшой белой вилле в предместье Пасси подкатило такси, и из него вышел худощавый, средних лет мужчина. Из окна второго этажа его увидела и узнала растрепанная горничная, которая с возгласом досады и удивления «Tiens!»[2] положила перьевую щетку для смахивания пыли и поспешила придать себе презентабельный вид, прежде чем выйти встречать его.

– Bonjour, Eléonore[3], – сказал Джон Фэншоу, стоя у порога, когда наконец перед ним открылась дверь.

– Monsieur! Mais que cette arrivée est impróvue![4]

– Неожиданный, но не нежеланный, надеюсь, – произнес Фэншоу по-французски несколько неуверенно из-за продолжительного отсутствия практики.

О, месье шутит! Как он может хоть когда-нибудь быть нежеланным? А хорошо ли месье доехал? А здоров ли он? Впрочем, она сама видит, что здоров. Только похудел. Mon Dieu![5] Как он похудел! Сначала она с трудом узнала его.

– А мадемуазель? – спросил Фэншоу, когда ему удалось прервать поток слов. – Как она?

У мадемуазель все хорошо. Очень жаль, что ее нет сейчас, чтобы поприветствовать папочку. Если бы месье предупредил о своем приезде, как бы она обрадовалась! Но, похоже, месье решил преподнести ей приятный сюрприз. Сейчас мадемуазель нет дома, и она вернется только во второй половине дня, так что ничего не приготовлено. Месье извинит за беспорядок, мадемуазель обязательно все объяснит. Но что же она – Элеонора – делает? Месье, конечно, проголодался после долгой дороги в это ужасное время года. Месье должен перекусить. В доме мало что есть, но омлет – месье хочет омлет aux fines herbs?[6] И бутылочку божоле, которое он всегда пил за обедом? Если месье подождет минут пятнадцать, ему все будет подано.

Выплеснув этот поток слов, она побежала на кухню, а Фэншоу со вздохом облегчения направился в гостиную и сел в ожидании завтрака. Его лицо, озарившееся было от незабываемого многословия Элеоноры, приняло привычное выражение настороженного цинизма. «Ошибка, – размышлял он, – вот так нагрянуть к кому-нибудь без предупреждения – даже в дом родной дочери. Пора бы уже усвоить это – ведь ты не мальчик. Такое случалось, когда ты годами топтался на одном месте в ожидании события, снова вернувшего бы тебя к жизни. Ты забыл, что в настоящем, кипучем мире ничто не стоит на месте в отличие от того, что было у тебя». Он часто представлял себе, как приезжает на эту виллу, как дочь появляется на пороге, готовая броситься в объятия, но ему не приходило в голову, что нужно заранее позаботиться, чтобы она находилась там в определенный день и час. Приглашение на обед, намеченный визит к парикмахеру – и великое воссоединение семьи будет сорвано, а блудному родителю придется есть свой омлет в одиночестве.

Фэншоу пожал худыми плечами и подумал, что делает из мухи слона. Ну, вышел из тюрьмы на неделю раньше срока или что-то около этого. Ну, приехал к дочери во Францию, не предупредив ее. Ну, не застал ее дома, в чем нет ничего необычного. Вот и все. Так почему же в глубине души он не хочет мириться с этим? Если это все, то почему Элеонора была так раздосадована его появлением? И теперь, когда она вернулась и объявила: «Monsieur, est servi!»[7], почему нет и намека на жалость в ее услужливо-приветливой манере?

Фэншоу задержал ее в столовой, пока ел. Ему надоело одиночество за последние несколько лет. Она достаточно охотно передавала ему сплетни обо всех, с кем он был знаком раньше, и их житье-бытье, но не касалась темы, интересовавшей его в данный момент. Один раз в разговоре неожиданно и безотносительно к чему-либо она заметила: «Несомненно, у мадемуазель будет много что рассказать отцу».

– Evidemment[8], – коротко ответил Фэншоу и больше не возвращался к этому вопросу.

Покончив с завтраком, он перешел в гостиную, чтобы выкурить сигару и выпить чашечку замечательного кофе, который принесла Элеонора. При своей усталости он уснул бы прямо в кресле, если бы его сознание все время не оставалось настороже, поскольку он прислушивался, не донесется ли звук открывающейся входной двери. От ожидания морщины на его лице стали глубже, а выражение смиренного разочарования – более явственным.

Прошло немало времени, прежде чем послышался характерный звук вставляемого в замочную скважину ключа. Он поднялся и сделал шаг в сторону прихожей, но, услышав торопливые шаги из глубины дома, тихо вернулся в кресло. Значит, Элеонора тоже была начеку. До него донеслись приглушенные голоса у порога. Он не разобрал, о чем шла речь, но догадался, что по какой-то причине горничная сочла необходимым сообщить хозяйке новость о его приезде. Заминка была недолгой, но показалась Фэншоу чуть ли не вечностью, прежде чем распахнулась дверь и с криком «Папа!» дочь бросилась ему на шею.

Она быстро освободилась из его объятий и, удерживая на расстоянии вытянутой руки, стала рассматривать его лицо и бессвязно сокрушаться, как он побледнел и поседел. А он со своей стороны пристально разглядывал дочь. Она тоже изменилась. Утратила девичье очарование, которое он помнил, и обрела статность и привлекательность зрелой женщины. «Как раз то, что обожают французы», – подумал Фэншоу. В этот момент ее щеки зарделись, и в глазах появилось выражение, заставившее его вскинуть брови в немом вопросе.

Она заметила это и словно в ответ немного отстранилась.

– Я не думала, что ты освободишься на неделю раньше, – шепотом сказала она. – Я не ждала тебя.

– Я так и понял со слов Элеоноры.

– Значит, ты не получил мое письмо?

– Выходит, что нет, раз я здесь. Стало быть, как я полагаю, ты писала, чтобы я не приезжал.

Она отвернулась в явном смущении.

– Папа, это ужасно трудно…

– Вовсе нет. – В сухом, лишенном эмоций тоне Фэншоу не слышалось обиды. – Я здесь некстати. И в этом нет ничего удивительного. Верно?

– Отец, ты не должен так говорить. Это звучит…

– Я могу представить очень много обстоятельств, – продолжил он, – при которых появление бывшего заключенного поставит его дочь в неудобное положение. К примеру, это может пагубно сказаться на перспективах хорошего замужества…

Она резко вдохнула и посмотрела ему в глаза. И он увидел в них все, что ему нужно было знать.

– Мы понимаем друг друга, – уныло сказал он. – В таком случае долг отца удалиться как можно тише. Только почему ты не дала мне знать заранее?

– Я… я пыталась… часто, но мне не хватало смелости. Это трусость, я знаю, но я все откладывала и откладывала до последнего момента. Мне было так стыдно.

– Тебе нечего стыдиться, – заверил он ее. – Кто этот молодой человек? То есть я надеюсь, что молодой. Полагаю, он француз?

– Да. Его зовут Роже Пайар. Он…

– Из семейства автомобильного магната Пайара? Поздравляю. И они, конечно, ничего обо мне не знают?

Она покачала головой и сказала:

– Я впервые еду погостить у них. Он единственный сын, а мать, конечно…

– …очень высокого мнения о нем. А он – un jeune homme bien elevé, trés comme il faut[9], и все такое прочее.

Фэншоу так похоже сымитировал интонации престарелой француженки, что дочь невольно рассмеялась.

– Очень хорошо, – продолжил он. – Надеюсь, ты будешь счастлива, дорогая. Фамильный скелет вернется в свой шкаф и закроется там. Кстати, где сейчас Роже?

– Ждет в машине. Мы пообедали, и я приехала за своим чемоданом.

– Тогда поторопись, дорогая моя, поторопись. Не заставляй его нервничать.

Он легко поцеловал ее, и она пошла к двери, но на пороге остановилась.

– Что такое? – спросил он.

– Отец, ты ничего не сказал о… Тебе, наверное, нужны деньги. Если я могу помочь…

– Деньги? – переспросил он. – Не беспокойся об этом. У нас, аферистов, как ты знаешь, всегда есть заначка.

Она подмигнула ему, почувствовав в его тоне иронию, и поинтересовалась:

– Но что ты собираешься делать?

– Может быть, с позволения Элеоноры останусь здесь на ночь. Или на две, если захочется. Но в любом случае до твоего возвращения уеду. Потом я вернусь в Лондон. Твоя тетя любезно предложила мне жить в ее доме, сколько мне заблагорассудится.

– Ты там умрешь от скуки, – вздохнула она.

– Это не входит в мои планы. Так или иначе, двум одиноким людям вместе не так скучно, как порознь. Тебе надо идти. До свидания. Желаю удачи.

Она оставила его, и когда сбегала по лестнице к ожидавшей ее машине, слова «двум одиноким людям» звенели у нее в ушах как колокол.

Глава 5

В кафе «Под солнцем»

Воскресенье, 15 ноября

В кафе «Под солнцем» на Гудж-стрит в обеденное время в воскресенье яблоку негде упасть. Узкая комната с побеленными стенами и двумя рядами столиков вдоль них привлекает посетителей из района гораздо более обширного, чем довольно убогие окрестности. Публика здесь собирается разношерстная. Сюда приходит много иностранцев, кто в обносках, кто в приличной одежде, но без шика. Всех их объединяет единственная характерная черта: они знают толк в хорошей еде. И Энрико Вольпи, плотный коренастый генуэзец, освоивший кулинарное искусство в Марселе и достигший его высот в Париже, старается не разочаровать их.

Фрэнк Харпер, клерк в компании «Инглвуд, Браун и К°, акционеры и агенты по недвижимости Кенсингтона», открыл для себя кафе «Под солнцем», оказавшись по делам своего шефа на Тоттенхем-корт-роуд. Он был приятно удивлен едой и менее приятно – счетом за нее. Расплачиваясь, он с огорчением решил, что это кафе не для бедных. Что касается его самого, подумал он, то это заведение нужно иметь в виду для какого-нибудь особого случая.

И вот он как раз представился. Харпер весь извелся, заказывая соответствующие этому случаю блюда, а Вольпи, с первого взгляда угадывавший влюбленного в молодом человеке, превзошел себя в их приготовлении. И за кофе Харпер с обоснованной уверенностью обратился к своей спутнице:

– Ну как, Сьюзен, тебе понравился ленч?

Девушка довольно улыбнулась.

– Фрэнк, это не ленч, а мечта. Я объелась, как поросенок, и за ужином не смогу проглотить и кусочка. Просто супер, что ты нашел это местечко. Если бы только… – В ее искренних серых глазах появилась тревога.

– Что если бы только?

– Если бы только это не ударило по карману.

Бессмысленно счастливое выражение на лице Харпера сменилось гримасой досады.

– Что сейчас об этом говорить? – устало заметил он. – Я не подумал…

Сьюзен тут же раскаялась.

– Прости, дорогой. Я не хотела сказать ничего такого, что испортило бы впечатление. Я поступила гадко.

– Ангел мой, ты не можешь поступить гадко, даже если бы постаралась.

– Нет, могу и смогла. Но все равно, – возобновила она наступление, – иногда нам нужно быть практичными.

– Ну хорошо, – резко сказал молодой человек, – давай будем практичными. Я знаю, о чем ты думаешь. Я клерк в жалкой фирме и получаю два фунта и десять шиллингов в неделю, что, наверное, почти на два фунта и девять шиллингов больше, чем я стою. Я работаю там уже четыре года, и мои перспективы на продвижение равны нулю. Ты получаешь от отца на личные расходы пятьдесят фунтов в год, и тебе повезет, если он будет давать сто после замужества. Поскольку мы принадлежим к дворянскому сословию, то не можем пожениться, имея доход менее семиста фунтов в год – на худой конец он должен быть хотя бы шестьсот. И если мы попытаемся обходиться даже этим, то такая жизнь медом не покажется, а твоего отца хватит апоплексический удар, узнай он, как живет его дочь. Ты это считаешь практичным?

– Да, – негромко ответила Сьюзен грустным голосом.

– Значит, – продолжил он, – я не имею права потратить пятнадцать шиллингов на приличный ленч, если мог бы положить эти деньги в какой-нибудь надежный маленький банк, как этот мерзкий молокосос, который сидит со мной в рабочей комнате.

Сьюзен сделала жест отчаяния.

– Неужели все так безнадежно? – проговорила она.

Харпер посмотрел мимо нее на серую перспективу Гудж-стрит.

– Терпеть не могу Лондон, – неожиданно сказал он.

После его взрыва эмоций воцарилась тишина. Потом он заговорил совсем иным тоном.

– Сьюзен, – неуверенно произнес он. – Я получил письмо от одного знакомого в Кении. Там у него есть ферма – сизаль, кофе и прочее. Сейчас доходы от нее невелики, но жизнь хорошая. Если бы он взял меня в дело, ты бы поехала?

Она радостно захлопала в ладоши и воскликнула:

– Дорогой! Это чудесно! Почему ты раньше ничего не говорил? Ты, наверное, думал, что я не поеду, ведь так?

Увидев нерешительность на его лице, она добавила:

– Фрэнк, ты о чем-то недоговариваешь. О чем?

– Да, недоговариваю, – неохотно согласился он, словно сожалея, что сказал слишком много, и это обязывает сказать еще больше. – Действительно, есть еще кое-что. Этот человек предлагает владеть фермой на паях.

– М-м-м?

– И он хочет за это полторы тысячи фунтов.

– О-о-о! – Замок Сьюзен в Кении рухнул одновременно со вздохом разочарования. – Какой смысл говорить о таких вещах? Фрэнк, я думала, что ты практичный.

Он побагровел.

– А может, так оно и есть, – пробормотал он.

– Что ты имеешь в виду? Фрэнк, иногда ты меня сердишь. Ты же знаешь, у тебя нет полутора тысяч фунтов и ни малейшего шанса получить их…

– Предположим, они у меня есть.

– Что толку строить предположения. – Она посмотрела на него. – Ты хочешь сказать… Дорогой, я не люблю тайны. Ты серьезно говоришь, что можешь заплатить за это партнерство или что бы там ни было? Скажи мне.

Он улыбнулся ей, хотя лицо осталось озабоченным.

– Сейчас я ничего не могу сказать тебе. Извини, дорогая, но так уж обстоят дела. Посмотрим, что из всего этого получится. Но если – только если – я приду через неделю или, может быть, раньше и сообщу, что все в порядке, ты поедешь со мной?

– Ты же знаешь, что поеду.

– И не будешь ни о чем спрашивать?