Святополк II. Своя кровь

Вся эта каждодневная суета волновала отрока, жившего в боярском доме. Человек быстро привыкает к хорошему, особенно в молодые годы, и в его воспоминаниях настоящее почти заслонило собой прошлое. Он привык, что его именуют Иванком - у многих людей было по два имени: одно домашнее прозвище, данное отцом-матерью или соседями, а другое то, которое по святцам выбрал священник в день крещения. Лют-Иванок привык к новому житью. Мир его переменился раз и навсегда. Он вставал рано поутру, умывался из ковшика, наскоро - ибо все время забывал про это - молился и спешил к названому отцу. Данила Игнатьевич к тому времени уже был на ногах - сам, не доверяя слугам, обходил службы, разговаривал с наймитами и холопами, задавал работу на день, следил, как ходят за конями и домашней скотиной. Иванок настигал его где-нибудь в переходах меж клетями и бродил с ним, смотря и запоминая. Иногда боярин с чем-либо обращался к нему - то особо отметит какую-то мелочь, то спросит, как поступить в том или ином случае - исподволь приучал отрока к ведению домашнего хозяйства.

Потом шли завтракать. Встав из-за стола, расходились - боярин ехал к князю, а к Иванку приходил из Печерского монастыря ученый книжник наставлять отрока в науке чтения и письма. Не разбиравший аза и буки, Лют к весне одолел чтение и теперь каждый день отправлялся в школу при Святой Софии. Еще при Ярославе Мудром были открыты монастырские школы для детей, где иногда обучали и девочек - княжеских и боярских дочек. В светлой просторной келье стоял длинный скобленый стол, за которым на лавках рядком сидели отроки и либо переписывали под диктовку наставника изречения ученых мужей и святых пророков, либо хором читали по большому, с медными застежками на обложке Псалтирю. После перерыва, когда дети трапезовали с монахами в храмовой трапезной, ученый-грек занимался с ими языками - греческим, латынью, германским наречием. Ближе к вечеру Иванок-Лют возвращался домой, где его встречали совсем другие забавы - как приемный сын воеводы, учился он верховой езде, владению мечом и копьем. Сия наука давалась ему легче языков - из греческого, латыни и германского Иванок-Лют запомнил по нескольку слов всего, зато уже к осени как влитой сидел в седле, стрелял из лука, на скаку метал копье, по-половецки лихо бросал аркан и бился настоящим мечом.

Именно той осенью Иванок-Лют впервые увидел князя Святополка.

Устраивали соколиную охоту в пойменных лугах чуть выше Киева. Все бояре явились на княжье подворье со своими старшими сынами и зятьями, у кого были, с сокольничими и ловчими. Иванок скромно держался позади, вместе с ними и все тянул шею, чтобы разглядеть великого князя. Он угадал его в высоком, худощавом муже с длинной, чуть седоватой темной бородой, что удивительно прямо сидел на караковом жеребце. Подле него гарцевали, горяча коней, двое юношей - один помладше, лет пятнадцати, красивый, стройный, с горящими глазами, а другой неприметный, на вид лет девятнадцати. То были два сына великого князя - Мстислав и Ярослав.

Выехали скорым шагом, погнали коней по осеннему холодку в луга, вдоль серого неповоротливого Днепра. Ловчие вырвались вперед, отыскивая дичь. Сокольничие подтянулись поближе к князю и боярам, держа на руках ловчих соколов и кречетов с колпачками на глазах.

Скоро подняли первую птицу, пустили соколов, и пошла потеха. Острокрылые бойцы мелькали в воздухе, били птиц одну за другой, камнем падали наземь, добивая подранков. К торокам ловчих связками подвешивали гусей, уток, чирков и куликов.

Кречетов, сильных и смелых бойцов, готовили на другую дичь - ближе к полудню на заболоченной низине заметили лебедей. Тяжелые крепкие птицы с острыми клювами были опасными врагами. На них спустили кречетов. Серые широкогрудые птицы сорвались с рукавиц сокольничьих и молниями ушли в небо. В вышине разгорелся настоящий воздушный бой. Лебеди то взмывали ввысь, то опускались пониже, бросались вправо или влево, бесстрашно оборонялись - и вдруг все заметили, как один молодой кречет, не рассчитавший сил, подставил крыло острому клюву лебедя! Последовал удар, и охотник начал падать.

- Ловите его! - закричал Святополк, с замиранием сердца следивший за боем. Он сам не знал, кому сочувствует - загнанным в угол лебедям или витязям-кречетам, но в тот миг, когда молодой охотник начал падать, он оказался на стороне своих птиц.

Сразу два сокольничих кинулись к неловко, боком, снижающемуся кречету, а в небо взвилась чья-то стрела и на лету пронзила лебедя. Тот рухнул наземь прежде, чем его неудачливый противник опустился на кусты.

- Кто стрелял? - прозвучал голос князя.

Под удивленными взорами Данилы Игнатьевича, отроков и нескольких видевших его выстрел бояр Иванок-Лют отвел в сторону лук, стронул коня с места, подъехал к упавшему лебедю, ловко перегнувшись с седла, подхватил уже переставшую трепыхаться птицу за крыло и подъехал к Святополку.

Киевский князь пристально взглянул на стройного, гибкого черноглазого отрока, в чертах лица которого явственно ощущалась половецкая или хазарская кровь.

- Ты чей? - строго спросил он.

Отрок только тут засмущался, опустил голову, прикрывая глаза длинными ресницами, стал смущенно теребить повод и что-то пробормотал.

- А ты, я вижу, неук! - нахмурился Святополк.

- Великий князь! - Данила Игнатьевич, прорвавшись сквозь бояр, коротко поклонился в седле. - Прости! Это сын мой, Иванок. Первый раз я его с собой взял, вот он и заробел…

Иванок-Лют поднял голову - Святополк поразился огню, вспыхнувшему в его глубоких красивых глазах. Бросив взгляд на боярина, он протянул князю подбитую птицу.

- Прими от меня в дар, князь! - ломающимся баском воскликнул он.

- А ты знатно стреляешь, Иванок, - подобрел Святополк. - Молодец!

Иванок расцвел от похвалы, но еще более от того, что боярин при всех назвал его сыном.

А потом настала зима, когда в Киеве и Переяславле заговорили о войне. Всю зиму собирались, готовились, и вот настал день, когда Данила Игнатьевич воротился от князя в неурочное время. Обычно к тому часу, когда Иванок-Лют приходил от Святой Софии, боярин был уже дома и либо читал, либо проверял домашние дела. Но в этот раз он пришел к вечерней трапезе. Слуги засуетились, кинулись подавать на стол. Ждавший приемного отца Иванок кинулся к нему:

- Приключилось что, отче?

Данила Игнатьевич потрепал смоляные кудри отрока. Через два года после того, как пропал без вести единственный сын, родился этот парнишка, и сейчас казалось боярину, что судьба смилостивилась и подарила ему на старости лет утешение.

- Приключилось, Иванко, приключилось, - ответил он.

- Что? Половцы пришли?

Половцев Лют помнил, боялся и ненавидел в глубине души - так и не мог забыть и простить осаду Торческа, плен, рабство и разорение земли, которому был свидетелем, пройдя с веревкой на шее через все Поросье. Старый боярин грустно улыбнулся его страхам:

- Нет, сыне, не пришли. Князь наш, Святополк Изяславич, сговорился с Владимиром Переяславльским, братом своим двоюродным, о походе против поганых.

- Как?! - вскрикнул Иванок. - Князь в поход идет? И ты?

- И я. Полки его веду - все дружины из Турова и Пинска мне доверяют.

- А я? Возьми меня с собой! - пронзительно крикнул Иванок.

От этих слов Данила Игнатьевич, уже переступивший порог горницы, где был накрыт стол, оторопел:

- Тебя? Да что ты?

- Возьми, отче! - Иванок кинулся к нему. - Я тоже хочу с погаными биться! Я им ничего не забыл - ни неволи, ни горя, ни смертей!.. Они род мой извели, меня чуть не сгубили! Я отомстить хочу - за все, что помню, и за всех, за кого некому мстить!

- Да пойми ты, неразумный! - воскликнул боярин. - Что будет, коли убьют тебя, ранят иль вдругорядь в полон захватят? Что я, тогда, старый, делать буду?.. Ты обо мне подумал? Да и мал ты еще!

- Там, в степи, я мал не был. Там малых да старых убивали, чтоб не мешались, - сдвинул брови Иванок. - Начини мне преград, отче! Мне покоя не будет, пока кровь рода моего не отомщена… Да и за тебя посчитаться надо - ты мне вместо отца, а и тебя половцы без рода оставили. Нет им за то прощения!

Данила Игнатьевич не ожидал услышать такие слова от приемного сына. Он тихо охнул и прижал мальчика к груди.

- Ох, чадушко, - прошептал-простонал он, гладя его кудри. - Чадо мое малое, неразумное… Вырос соколенок! Не рано ли гнездо спешишь покинуть?

- Отец Серафим говаривал, - вспомнил Иванок слова монаха-наставника, - что всему свой срок и предел положен! Не оставляй меня дома, отче. Я в пути из воли твоей не выйду…

- Погодь пока. После решим. - Боярин со вздохом отстранил от себя отрока, усталым шагом прошел к столу и прежде, чем начать трапезу, с чувством перекрестился на иконы в красном углу, а потом по давней, еще прадедовской привычке отломил немного хлеба, омакнул его в медовую сыту и кинул за выложенную изразцами печь - угощение для домового.

После вечери, когда слуги убрали со стола, Иванок опять подступил к Даниле Игнатьевичу с прежними речами.

- Я должен идти, отче, - настаивал он. - Иначе не найти мне покоя. Зовет меня долг, сильнее смерти тянет в степь Половецкую…

Старый боярин за руку притянул к себе сына, усадил на лавку, долго всматривался в чужое, но ставшее таким родным лицо. Он чувствовал, что не только от юношеской отваги рвется отрок в боевой поход. Иванок был не по годам рослым и крепким парнишкой, далеко обогнавшим своих сверстников. Вспомнилось, как он ловко и цепко сидел на коне, как скоро стал метать сулицу и нож, как жадно учился биться мечом, как на охоте почти не целясь подбил в полете гордого лебедя… Юноша рос воином-богатырем, подобно Вольге Змеевичу, про которого слагали песни-былины гусляры. Тот пятнадцати лет от роду собирал первую дружину и шел в боевой поход. Пятнадцати лет от роду - а Иванку четырнадцать… Но разве будут половцы ждать, пока он подрастет?

- Боюсь я за тебя, сыне, - вздохнул боярин. - Как бы не сложил ты в ковыли буйную голову!.. Оставишь меня одного в горьком сиротстве… Но и радуюсь, что сердце у тебя горячее, а душа крылатая…

Он задержал ладонь на макушке Иванка, и тот, угадав согласие приемного отца, прижался к его плечу, обхватил руками.

Выступили ранней весной, когда еще не сошли снега, а лед на реках был крепок, хотя потемнел и вздулся, и лишь на взгорках появились проталины с пожухлой летошней отавой. Всю зиму простоявшие в стойлах растолстевшие на овсе и сене кони княжьей дружины шли широким тяжелым шагом, порываясь пуститься вскачь. Обоз двигался медленнее - за ночь подмораживало, наносило мелкого колючего снега, но в ясный полдень стоило солнышку пригреть, как снег размякал и начинал подтаивать.

Дорогу от Киева до устья Трубежа, на котором стоял Переяславль, одолели за два дня. Там, на берегу Днепра, Святополка Изяславича ждал Владимир Всеволодович Мономах. Дружины киевского князя были замечены им издалека, и он успел отдать приказ своим воинам строиться и сам верхом на сером длинногривом коне рысью выехал навстречу князю-брату.

Рыжий норовистый конь Святополка широким шагом вынес его навстречу. Оба войска остановились, и князья, поравнявшись, обнялись, не слезая с седел. Их конюшие, бояре и отроки-охранники со стягами остановились в стороне, и издалека - на поле и вдоль берега Днепра - многим было видно встречу двух князей. На миг пала глубокая, как вздох, тишина, а потом откуда-то из сердца войска послышалась раскатистая «Слава!». Клич подхватили, и князья замерли, пораженные громом приветствия.

Выпрямившись, союзники через плечо друг другу оглядели два войска.

- Немалую силу собрали, князь! - гордо сказал Святополк.

- Вся земля поднялась! Великое дело свершим, брат! - умилился Владимир и невольно отвел взгляд - всегда, когда что-то поражало его воображение, на глаза сами собой наворачивались слезы. Но в сорок лет Мономах уже знал, когда стоит выставить свои чувства напоказ, а когда их надобно скрывать. Что до Святополка, то он, несмотря на свой вспыльчивый нрав, был отходчив, но сердца своего ни перед кем раскрывать не любил. Горе и радость - все оставалось внутри. И сейчас он только откинулся в седле, улыбаясь одними губами.

Подъехали воеводы и бояре. Близко знавший покойного князя Всеволода Ярославича киевский тысяцкий Ян Вышатич низко поклонился в седле князю Владимиру. Боярин Ратибор издалека слегка кивнул Славяте - их связало воедино убийство Итларя и Китана. Сам Владимир косился на Данилу Игнатьевича - про него успели сказать, что это был первый воевода и богатырь Святополка, и переяславльский князь хотел это проверить.

- Ты готов? - властно, как и полагалось великому князю, спросил Святополк, провожая глазами проходящие мимо полки. Собранные с северных украин Киевщины, они не знали Стугны и Желани, их города и веси реже страдали от кочевников, а потому туряне, пинчане и дорогобужцы шли уверенно и спокойно.

- Нет еще, - с чуть заметным холодком, словно ему в тягость лишнее упоминание об очевидном, ответил Мономах. - Я жду полки Олега из Чернигова.

Святополк бросил на двоюродного брата косой взгляд. По старшинству поход ведет он, великий князь киевский. Прочие должны ему подчиняться, а Владимир ведет себя так, словно старший брат у него на посылках! Одно удержало от спора - Олега Святославича действительно покамест не было, а они решили повести его на половцев.

Дней пять ждали черниговские полки. Наступала весна, теплело. Еще немного, и поздно будет идти в поход - вскроются реки, снег сойдет, пойдут весенние дожди, и по степи вообще не станет можно идти. Полки придется распустить до лета, а там половцы соберутся в поход.

Войска расположились на берегу Днепра, отдыхали, глядели на темный лед. Князья все дни проводили в шатрах, трапезуя с воеводами и боярами то у одного, то у другого в гостях или же верхами объезжали стан. На пятый день на том берегу Днепра увидели одинокого гонца. Он галопом выскочил на кручу, из-под руки посмотрел на русский стан и отважно стал спускаться к реке.

Святополк и Владимир в тот день трапезовали у великого князя, и Святополк как раз провожал двоюродного брата до его стана. Они внимательно смотрели на всадника, который, наконец, нашел удобный спуск и пустил коня по льду.

- Вот неразумный! - покачал головой Владимир. - Ведь треснет лед! Там, на середине, где быстрина!..

- Интересно, что приключилось? - вслух подумал Святополк. - Может, в Киеве что неладно?

Владимир Мономах покосился на него, но всадник в это время одолел половину пути, и переяславльский князь даже вздрогнул, узнав знакомое лицо:

- Из Чернигова!

К ним скакал, обходя пятна темного опасного льда, один из дружинников, кто остался в Чернигове, когда туда вошел Олег Святославич.

Владимир поскакал навстречу. Остальные присоединились к нему. Гонец, нахлестывая тяжело дышащего коня, выбрался по пологому склону на берег и спешился, кланяясь князьям.

- От князя черниговского Олега Святославича! - воскликнул он.

- Ну, что? Он идет?

- Олег Святославич нездоров. Прийти не сможет, - выдохнул гонец.

- Нездоров! - Владимир переглянулся со Святополком. Он не верил своим ушам. - А полки? Полки он послал?

- Рать готовится, - поклонился гонец.

- Уже одно это добрый знак! - заторопился Святополк. - Подождем, князь-брат! Приведут воеводы черниговскую рать - вместе и выступим!

Гонец поклонился еще раз и отошел. Владимир Мономах выпрямился в седле, взглядом обводя реку, стан, небо и темно-сизые дали, словно призывая их в свидетели.

- Долго ждать придется, - изронил он, наконец, и повернулся, ища глазами гонца. - Передохнешь - и сей же час назад! Скажешь, пусть торопится рать по нашим следам в степь. Мы стоим тут до завтра, а на рассвете в путь отправляемся. Пусть нагоняют!

- Как же так? - обиделся за родича Святополк. В эту минуту он забыл, что все затевавшееся имело далеко идущие цели. - Мы их бросим, не дождавшись? Да ведь Олег за такое небрежение может в другой раз по-иному поступить! Он гордый!

- Он знал, когда и где мы собираемся! Мог и пораньше рать изготовить! - отрезал Владимир. - А мы и так много времени потеряли!.. Не удивлюсь, что Олег послал и другого гонца - к половцам, предупредить о нашем походе! А посему медлить нам нельзя! Завтра же выступаем!

Он кликнул своих бояр и поскакал в глубь своего стана. Святополк с неодобрением поджал губы, но спорить не решился.

В пути торопились, боясь, как бы не застигла их весенняя оттепель, и надеясь обойти половцев, перенять их на подступах к русским городам и селам. Через несколько дней подошли к укрепленным городкам-сторожам на валах, что издавна вставали заслоном на пути печенежских, хазарских, половецких орд, первыми принимая на себя удары врага. Здесь все было тихо - жизнь текла своим чередом, отстраивались от прошлогоднего разорения стены крепостей, смерды починяли упряжь, пересчитывали зерно - сколько отделить на сев и хватит ли оставшегося до новины. Земля еще была скрыта под снегом, но люди уже жили новой весной.

Тут приостановились опять - ни разу еще русские полки не ходили в половецкую степь. Защищались от кочевников на стенах родных городов и знакомых полях, но чтобы нападать? Как решиться сделать первый шаг? Как переступить черту? Да и где искать поганых? Святополк волновался, предчувствуя недоброе, но в конце концов смирился. Утешало то, что Владимир Мономах с ним, не враг, а союзник, зимой половцы не кочуют большими ордами, к боям вряд ли готовы, и можно быстро налететь на мирные вежи, потрепать их и уйти обратно - поступить так же, как степняки поступали с русскими землями, заставить их на своей шкуре ощутить страх и бессилие.

Утешало и еще одно - если степь все-таки пойдет войной на Русь, Олегу Святославичу придется выставить свои полки. Ведь тогда под угрозой окажется и его Черниговщина!

Наконец русские дружины пошли в степь.

Иванок с особым чувством всматривался в даль. Данила Игнатьевич скрепя сердце взял приемного сына с собой, но заставив дать строгую клятву держаться в обозе и никуда без особого дозволения не отлучаться. В сторожа к отроку боярин приставил двух дружинников - немолодых, молчаливых, наполовину седых и похожих, как братья, Нездилу и Григория. Слова лишнего не говоря, они всюду следовали за Иванком.

Когда последние русские сторожи остались позади и вокруг раскинулась зимняя, еще спящая под слежавшимся к концу зимы снегом привольная степь, страх проснулся в душе Иванка-Люта. Ясно, как будто это было вчера, увидел он такие же дали, ту же ясную морозную дымку на рассвете и когда покрытое снеговыми облаками, а когда синее бездонное небо. Год назад все было точно таким же - разве что тогда его окружали кибитки и юрты, загоны для скота и коши для овец половецкого хана Аяпы. И не родная напевная русская речь - вокруг звучала чужая, отрывистая, с переливами. И надо было быть начеку, чтобы все успеть сделать быстро и умело и не попасть под плеть. Те дни ожили в памяти отрока, и он невольно вздрагивал, когда слышал в обозе свист кнута, если возницы стегали волов и коней. Нет, от этого ему не избавиться никогда!

Войско растянулось на несколько верст. Дружины обоих князей ехали строем, попарно. За ними топали пешцы, а дальше везли на санях и немногих подводах брони и оружие, дорожный припас и княжескую казну. Голова этой огромной человечье-конской змеи пропадала впереди, за холмами, между которыми виднелась темная лента замерзшей речушки.

Иванок не видел, как к голове, где ехали князья, вдруг из-за того самого холма вылетела сторожа - десяток дружинников, посланных вперед на поиски врага. Вспарывая твердый, смерзшийся снег, они подскакали к едущим бок о бок князьям и закричали, перебивая друг друга:

- Половцы! Половцы тамо!

- Где? Сколько? - Владимир Мономах выдвинулся конем вперед.

- Не считали! - откликнулся воин. - Только дымки заметили.

- Вас видели?

- Нет. Мы едва дым углядели - сразу назад!

- Тогда вот мой наказ, - строго сказал Мономах. - Ворочайтесь назад да следите осторожнее. Близко не подходите, но постарайтесь разузнать, кто да сколько народа. Да какова местность вокруг - есть ли овраги, берег реки или все голо. Да спешите мне доложить!.. А мы, - он обернулся на воевод и бояр своих и Святополковых, - остановимся и подождем. Да наденем брони - вдруг бой!

Воеводы мигом развернули коней. Задержались только Захар Сбыславич и Данила Игнатьевич - они ждали подтверждения приказа от Святополка. И великий князь, сдержав досаду, кивнул им головой - что-то больно быстро взял власть в войске Владимир! Не иначе как и победу себе приписать готов!

По колонне эхом прокатились клики воевод, и человечье-конская змея стала сворачиваться в кольцо. Всадники въезжали в лощину меж холмами, спешивались. Подходил обоз, и с него сразу снимали броню - кольчуги, шеломы, разбирали щиты и копья. Воеводы и бояре рыскали вокруг - следили, торопили отстающих.

Последняя подвода только-только подползла к лощине, когда воротились дозорные. Две другие сторожи, половцев не нашедшие, были посланы на подмогу первой, и всем вместе им удалось узнать очень многое.

Чуть дальше по течению той самой речки, которая пробегала по лощине, расположилась небольшая орда. Жили они тут не так давно - снег еще не весь был изрыт копытами добывающих корм коней, коров и овец. Но встали надолго - часть кибиток была разобрана, люди поставили их кольцом, внутри которого на вытоптанном чуть не до земли снегу стояли юрты. Судя по убранству юрт и цвету чубуков над ними, это была орда из рода убитого в Переяславле хана Итларя. Вместе с ветром в предвечерних сумерках до сторожи доносились крики скотины, запах дыма и лай собак.

Выслушав дозорных, Владимир Мономах кивнул:

- Добро. Поутру на них и нападем.

- А почему не сейчас? - нахмурился Святополк. - До заката еще есть время!

- Лучше дождаться утра, - терпеливо разъяснил Мономах. - Спросонья половцы плохие вояки. А бой во мраке опасен. Да и беглецам легче укрыться в степи. А потом они же на нас ворога наведут… Нет, бить их надо на рассвете, пока не очухаются!

- Да за ночь они нас десять раз отыщут!

- Коль будем начеку, не отыщут! - уверенно отмахнулся Мономах. И Святополк опять не стал спорить, но радости это ему не прибавило.

Ночь перед боем в стане мало кто спал. Укрывшись в лощине за двойным кольцом дозоров, по-половецки поставив сани кольцом, почти не разводя костров, чтобы не выдать себя дымом, войско готовилось к битве. Одни лишний раз проверяли и чистили бронь и оружие, другие вяло жевали сухари или припоминали родных и близких, и лишь немногие крепко спали в обозе.

Иванок сидел на санях, завернувшись в медвежью шкуру и остановившимися глазами глядя на небольшой, бездымно горящий костерок. Десятка три воинов собрались вокруг, стояли или сидели на седлах, да еще столько же устроились на санях. Иные спали, убаюканные, а другие все слушали затаив дыхание сказителя.