Роман галицкий. Русский король

Бэла смотрел на преобразившееся лицо Владимира. Понимал ли беглый князь, что предлагает ему? Чтобы сидеть в Галиче, готов он отдать все остальные города. И не только Брашев с Бардуевым, которые венграми давно бы были завоёваны, кабы не смелые и отчаянные деяния его отца, деда и дедовых сродственников.

- Добро, - кивнул Бэла. - Помогу я тебе по-соседски. Снаряжу полки да и сам с полками теми пройдусь - города твои погляжу. Ты пока ступай, брат. Мы после свидимся!

Владимир уходил окрылённый и уже через малое время, обнимая Алёну, торопливо, светясь от счастья, рассказывал, что король Бэла обещал ему помощь. О городах, которые должны были отойти в результате к венграм, отрезанные от Червонной Руси, он не вспоминал. Да и что говорить - лучше пожертвовать малым, чем лишиться всего.

А Бэла долго оставался один. Сидел, думал.

Ясные были в голове мысли. Не возникало сомнений - идти на Галич войной надо обязательно. Он соберёт богатую добычу, прирежет к своим землям новые города, обретёт новых данников. Да и младший сын Андраш, хоть ещё и молод, окажется пристроен - придётся где-то ему жить и править… Ему? Придётся?

Бэла представил огромные пространства Галицкой Руси, её города и сёла, её реки и леса, её поля и луга. Богатый край, а русские князья рвут его друг у друга, как голодные псы добычу. Водят туда-сюда наёмников, топчут пажити и покосы. Делят край на куски и лучшее отдают наёмникам за то, что они разорили остальное. Не успокоятся братья-враги - один другого раздавит, а потом придёт третий и всё завоюет. А у Бэлы дети. И если уж брать плату прикарпатскими городами, то брать всю Галицию. Ибо нет на Руси сильного князя, нет крепкой руки, чтобы забрала всё в горсть и удержала.

2

Не были рады мужи галицкие возвращению Олега Настасьича. Те, кто когда-то принимал участие в убийстве его матери, со страхом ждали расправы. Те, кто был верен князю Владимиру и служил ему после вокняжения, тоже не находили себе места. Немало было в Галиче бояр, обиженных братьями, - за своеволие, за упрямство, за слабость, за то, что иноземцев навели на свою вотчину.

Не хотели Олега Настасьича в Галиче. Пока в городе были ляхи, народ помалкивал, а как увёл свои полки воевода Пакослав, снова зашевелились бояре. Зашептались, зашушукались. Многим вдруг стал мил князь Владимир - он-де и вольности боярские не рушил, и жить не мешал. А при Олеге поляки по его слову разграбили несколько богатых подворий. И досталось тем, кто когда-то, много лет назад, врывался в княжий терем, волочил за косу Настасью, поджигал под нею костёр, а маленького мальчика бросал в поруб. Ничего не забыл Олег.

Сейчас, хвала Богу, ляхи ушли. Хоть и уговаривал боярин Володислав оставить сотню-две в Галиче для охраны - мол, казна городская не скудна, прокормит, а чего ещё боярам делать? - но Олег выгнал их всех. Его недоброхоты присмирели, Владимир сгинул без вести. И что! Ему привычно жить изгоем! Жаль, что в порубе старшему братцу посидеть не довелось, ну да за этим дело не станет!

Расправил плечи Олег Ярославич. По-хозяйски важно ступал по горницам, гордый сидел во главе боярской думы, судил и рядил, а потом звал советников на почестей пир. Бояре послушно парились в дорогих шубах, о чём-то с молодым князем беседовали, а потом шли на пир, где напивались и наедались вдоволь. Но из-под высоких горлатных[11] шапок, из-за расшитых стоячих воротников косили на молодого князя недобрые глаза. Не по нраву Галичу пришёлся Олег. Вот и свершилось в Галиче чёрное дело.

* * *

Воду опять замутили волынские бояре. Рогволод Степаныч был в Галиче уже своим - как-никак назначен Романом Мстиславичем в дядьки к его юной дочери. Жена Рогволода, Евдора, старшей мамкой была да ключницей княжениного небольшого хозяйства, сын Мирослав стоял во главе волынских дружинников. Другие бояре - и среди них первыми Еремей Судилич и Иван Владиславич, - частенько наезжали в Галич якобы по торговым делам. А на самом деле высматривали и выспрашивали, искали, чем бы ещё помочь своему князю приблизиться к галицкому столу, собрать Галич и Волынь воедино. Скоро сыскались у них доброхоты - многим боярам, обиженным кто Владимиром, кто Олегом, хотелось, чтобы князем стал Роман. Надеялись, думали - останется Роман в своём Владимире-Волынском, поставит над Галичем наместника и позволит городу жить по-своему. Всё лучше, чем сыновья Ярослава Осмомысла.

Волынские бояре заезжали в гости и сами зазывали в гости местных бояр, пили меды и вина, ставили на столы мисы с мясом, печевом и дорогим сорочинским зерном, вели крамольные беседы. А в самом Владимире-Волынском не находил себе места Роман Мстиславич.

Были среди ляхов его знакомцы, были родичи и приятели. Почитай, всё детство прожил Роман у дяди своего Мешка, брата матери. Дружил с его детьми и местными шляхтичами. Через них узнал он о войске, которое повёл на Галич его давний приятель воевода Пакослав. Оберегая свои будущие владения, отправил Роман к Галичу своего младшего брата Всеволода, но того ляхи разбили в первом же сражении, и теперь тот переживал поражение в своём Бельзе. Да, что греха таить, не был Всеволод настоящим воем. Тих он был и начитан. Такой всю жизнь просидит на одном месте, и всё ему будет хорошо.

Роман был не таков. Как он радовался, когда узнал, что Владимир Ярославич бежал из города! Уже и полки собрал, чтобы выступить из Владимира и ударить по ляхам, - как настигла и громом поразила новая весть. Галич открыл ворота Олегу!

Было отчего впасть в отчаяние. Но Роман не умел отступать. Владимир не опасен - ему теперь судьба скитаться по Руси и сопредельным странам. Значит, оставался Олег.

* * *

Об этом и были думки боярина Мефодия Иванковича. День и ночь не находил он покоя. Да и не он один. Собирались бояре, толковали меж собой и порешили, что Олег должен умереть. И чем скорее, тем лучше.

Тихо скрипнула половица. Кого ещё несёт?

- Эй, кто там?

- Боярин? Аль в гневе?

Услышав знакомый голос, Мефодий враз остыл и перевёл дух! Ключница Улита, служившая ещё его отцу, одна имела право входить без стука. В своё время вывез её Мефодий Иванкович из Киева молодой девкой, проданной в холопки. Поговаривали, что был он охоч до её ласк. Ныне Улита твёрдой рукой вела боярское хозяйство, хотя на вид была тиха и смирна - в чём душа держится. Но хрупкое худенькое тело скрывало недюжинный запас сил.

Улита остановилась на пороге, одетая в тёмный сарафан и такую же тёмную душегрею. Плат надвинут на самые брови, и оттуда посверкивают любопытные, как у девки, глаза. За эти глаза и за то, что годы не брали над нею верх, Улиту считали ведьмой.

- Почто мой боярин невесел? Почто головушку повесил? - улыбаясь, затянула она тихо. - Думки спокою не дают? А вот я велю травки заварить - изопьёшь, боярин-батюшка, всё как рукой и снимет.

Травки, говоришь? - встрепенулся боярин. - А ты и впрямь травки знаешь?

- Знаю, боярин ласковый, знаю. А в каких у меня силы нет, так у людей поспрошаю. Аль тебе особенная травка занадобилась?

Мефодий прикрыл глаза, перевёл дух, чтобы не спугнуть удачу. Вот оно! Надоумила Пресвятая Богородица, послала весточку!

- Занадобилась мне, Улита, такая травка! - молвил он. - Отыщи мне, где хошь, да принеси такую травку, чтоб человека убить. Сумеешь?

Глаза у Улиты сверкнули, как два уголька в костре.

- Да ты что, батюшка? Это кого же ты погубить надумал?

- Не твоего бабьего ума дело! - пристукнул кулаком боярин. - Сказывай - сыщешь такую травку?

- Сыщу, батюшка, - вздохнула Улита. - Дай срок!

- Смотри у меня! Дело то князево, тайное! - Мефодий Иванкович погрозил ей пальцем. - Не будет травки иль услышу, что болтаешь о том, - сгною заживо. А принесёшь траву - щедро заплачу.

Улита поклонилась, прижимая тонкие руки к груди, и неслышно выскользнула вон. А боярин подошёл к образам, опустился на колени и начал молиться. Он не жалел о том, что готовился сделать - он благодарил Богородицу за то, что надоумила его. Будет о чём рассказать мужам галицким!

Через седьмицу однажды ввечеру, когда боярин уже готовился отойти ко сну и зевал, сидя в изложне и ожидая молившуюся боярыню, опять скрипнула половица. Проскользнув в двери, ключница Улита с поклоном подала боярину маленький мешочек.

* * *

В тот день Олег Ярославич давал пир боярам. Столы ломились от яств, бояре елозили длинными, обшитыми мехом рукавами по узорным скатертям, тянули руки к мисам и блюдам, большими глотками пили меды и вина. Чашники сбивались с ног. Звенели гусли и гудки - скоморохи веселили бояр, распевая старины и восхваляя молодого князя. В старые песни, известные и много раз перепетые, они вместо имён других князей вставляли Олега Ярославича, а старины о Вещем Олеге переделывали так, что казалось, что это величальная песнь о молодом князе Галича.

Запрокинув голову и прикрыв глаза, как соловей, молодой гусляр высоким голосом выводил наскоро переделанную старину:

А как шёл от Цареграда Олег, да повстречался ему стар-старичин. А и зачал тут Олег его выспрашивать, зачал старичину о своём пытать: «Уж поведай ты мне, стар-старичин, сколько времени на свете проживу, сколь деяний переделаю, да каких врагов сумею укротить. А поведай ты мне, стар-старичин, как случится буйну голову сложить, да скажи, какою смертью я умру». Отвечает ему стар-старичин: «Всем ты, Олег-князь, велик да удал. Уж ты ворогов своих укротил, ты прогнал их да за горы за Рипейские, да за море да Хвалынское, во Почай-реке ты их утопил, по себе оставил память-то добру. Ай, да только уж не долго тебе жить. Уж придётся тебе голову сложить да не в полюшке во чистом-от, не на мягкой на перинушке. Сторожит тебя злодейка-судьба - примешь смерть ты от яда от змеиного, а тот яд-то принесёт верный друг, верный друг да твой борзой соловый конь…»

- Эй, стой! Гусляр! - вскрикнул, выпрямившись, Олег и пристукнул по столу чашей. - Ты про кого это поешь?

Молодой гусляр спокойно положил пальцы на струны, хлопнул глазами.

- Старина сия сложена во времена отчич и дедич про витязя славного, Олега Вещего, - ответил он.

- Олега? - Молодой князь привстал. - Вещего?.. Во-он! - вдруг заорал он, размахиваясь.

Гусляр вскочил, шарахнулся в сторону, и чаша, брызгая вином, пролетела мимо.

- Вон! Пошли прочь! - кричал Олег.

На крик вбежали дружинники, поняв всё без слов, взашей вытолкали гусляров и скоморохов.

- В поруб их! В порубе сгноить за речи крамольные! - кричал вдогонку Олег.

Когда за гуслярами захлопнулась дверь, он зло фыркнул и пристукнул кулаком по столу.

- Будя на меня крамолу ковать, - выдохнул он. - От яда я умру? Вот повелю самим певцам отравы поднести -поглядим, чья правда. - Он окинул притихших бояр взглядом и снова фыркнул, уже успокаиваясь: - Да и кто мне здесь решится яду поднести?

- Никто, батюшка-князь! Вот те крест - и в мыслях такого нет! - разом загомонили бояре. - Да мы за тебя сами готовы чашу смертную испить! Да только прикажи, надёжа-князь! Животы не пощадим! Живи сто лет! Слава Олегу Ярославичу! Слава!

Чашник проворно подал Олегу новую чашу, плеснул хмельного мёда. Бояре, вскочив, на разные голоса орали здравицу. Олег глядел на них влажными от гордости глазами, потом поднёс чашу к губам и медленно, по глотку, осушил её до капли.

* * *

Наутро он пробудился с больной головой. Смутно помнилось, как пили - за жизнь, за здоровье, за упокой души его матери, Настасьи-поповны, за его отца, многомудрого Ярослава Владимирковича и снова за молодого князя. Потом кто-то из бояр намекнул о его женитьбе на его дочери - пьяный Олег согласился - и они пили опять, уже за жениха и невесту, за родителей невесты и за будущую семью. Потом на радостях Олег раздавал боярам угодья - и поднимал чашу за каждого, кто благодарил за милости. А что было потом и как он оказался в своей ложнице, Олег уже не помнил.

Молодой князь застонал, приподнимаясь на локте. В голове плавал туман, в животе была тяжесть. Попытавшись выпрямиться, Олег покачнулся и едва не заплакал.

- О-ох… Эй! Кто там! - позвал он слабым от жалости к себе голосом.

За дверью заворочались - заглянул постельничий:

- Аль пробудился, князюшка?

- Мишка, - Олег с трудом выпрямился. Постельничий проворно подбежал, подставил плечо. - Мишка, худо мне… Ой, худо…

- Знамо дело, князюшка, - постельничий ловкими прохладными пальцами расстегнул пуговку на рубахе, усадил Олега ровнее, спустив князю ноги с постели. -Знатно погуляли вчерась с боярами! Знатный был пир!

- Не трещи, - поморщился Олег. - Голова болит.

- А мы подлечим сейчас головку-то, - закивал Мишка. - Медку нацедим, да не простого медку - с травками целебными. Глоточек выпьешь - всё как рукой снимет!

- Ещё мёду? - едва не заплакал Олег. - Нет!

- Так то медок-то особенный! Целебный! Не сумлевайся, князюшка! Выпьешь - как рукой всё снимет!

Кланяясь, Мишка исчез за дверью, но вскоре воротился, неся на вытянутых руках полную мёду чашу. Напряжённое лицо его было бледно, губы судорожно сжаты, глаза не отрывались от тёмной, слабо колышущейся поверхности.

- Испей, князюшка, - постельничий низко поклонился Олегу. - Подлечись.

Опустив руки, окаменев от волнения, он смотрел, как молодой князь подносит чашу к губам.

- Горький какой-то, - поморщился тот.

- Так с травками целебными! - спохватился Мишка. - Нарочно для князюшки варил, старался. Тут и от головы, и нутро прочищает, и силы вливает, и сон крепкий даёт. Испей, князюшка.

- Ну, ежели от головы помогает, - вздохнул Олег и снова поднёс чашу к губам.

Постельничий, затаив дыхание, наблюдал, как молодой князь выпил всё до капли, а потом, забрав пустую чашу, пятясь и что-то бормоча, ушёл. Притворив за собой дверь, постельничий шумно вздохнул и без сил привалился к стене, утирая лоб трясущейся рукой.

* * *

Через два дня, промаявшись животом, Олег Ярославич, «Настасьич», умер. В чаше, которую подал ему постельничий, была отрава. Постельничьего Мишку, которьш и поднёс ему мёд, так и не нашли. А в тот же час, когда пропел над телом умершего князя отходную молитву патриарх, со двора боярина Рогволода умчался во Владимир-Волынский гонец - повёз грамотку князю Роману Мстиславичу.

3

Расправив плечи и намертво стиснув крепкими руками резные подлокотники стольца, сидел Роман Мстиславич волынский перед галицкими послами. Сидел как каменный, хотя больше всего на свете ему хотелось кричать от радости, а пуще того - прянуть на коня и скакать, скакать в Галич. Умер Олег Ярославич, пропал куда-то брат его Владимир, и своенравные бояре решили поклониться ему - и как сильному соседу, и как сыну и внуку великих князей киевских, и как отцу юной княжны Феодоры, которую выдавали замуж за малолетнего Василька Владимировича. Сбылось давно мечтанное, в добрую почву попали семена, посеянные его доверенными людьми. Вот они стоят - Сбыгнев Константинич, Захарий Незваныч да Игнат Родивоныч. За их спинами, ссутулившись, пошире расставив ноги и только что не уперев руки в бока, стоят купцы галицкие - все именитые да богатые люди.

- Худо телу без головы, несладко и голове без тела, - говорил старший в посольстве, седоголовый и сивобородый Игнат Родивоныч. - Остались мы без головы, а нам без князя негоже. Со всех сторон вороги - в Польше нестроение, угры зуб точат, Византия да Болгария тоже. Ты князь сильный. Все ведают твои походы на дикую литву, да на ятвягов, да на жмудь. Помнят, как водил ты полки супротив половцев, как встал с Новгородом на Андрея Боголюбского. Помнят отца твоего, князя Мстислава Изяславича, помнят деда, Изяслава Мстиславича и прадеда, Мстислава Великого, и прапрадеда, Владимира Мономаха. Великие были князья, в самом Киеве сидели. А и ты весь в предков славных пошёл. Слухами о тебе земля полнится…

Слушая неспешную речь Игната Родивоныча, Роман узнавал напевы Рогволода Степаныча и тихо радовался. Ежели послы так говорят, словно от себя, знать, и в народе должны быть такие же настроения.

- Люб ты нам, князь Роман. Зело люб. Зовёт тебя Галицкая земля - будь ей князем, нам головой.

- А вече? Вече что говорит? - произнёс Роман.

- Вече, - Игнат Родивоныч помялся.

На вече многие кричали Романа, но нашлись и такие, кто по-прежнему стоял за Владимира. А иные вовсе были уверены, что Олег Ярославич был отравлен по прямому наущению Романа волынского.

- Вече, - заметив, что боярин Игнат замешкался, подал голос Сбыгнев Константинич, - за тебя, князь.

- Приходи, князь, - загудели за боярскими спинами купцы, - будь нам защитой. На тебя уповаем! Оборони! Возьми нас под свою руку али дай нам князя по своему разумению!