Глеб Белозерский

- Для временного пристанища достаточно, - сказал Григорий.

Опустили тело в могилу, закидали комьями стылой земли, сверху еще навалили веток и нагребли снежный холм. Меркурьева удивило, с каким старанием толмач взялся помогать, и сказал об этом.

- Я ведь ханский невольник, - ответил булгарин. - Наши камские земли первыми подверглись нашествию Батыя, опустошению.

- Была у тебя, булгарин, семья?

- Были и жена и дети. Ничего не ведаю об их судьбе. Может, в полон увели, а может, порезали. А меня схватили, чтобы я при хане находился и толмачил.

- А толмач ты отменный. Откуда?

- У богатого купца служил. Ходил с товарами и в русские земли, и на восток. Так что наловчился. А князя вашего жалко. Молод был.

- Слишком прямодушен. Не хватило ему хитрости.

- Наверное.

Гришку Меркурьева больше в ханский шатер не приглашали. Вышел из шатра приближенный Батыя, не бритоголовый, а другой, и протянул русичу две охранные грамоты, написанные на листках пергамента. Под какими-то непонятными буквенными знаками был нанесен текст и славянской вязью. Видимо, хан располагал и русским писцом.

- Это для тебя, - сказал татарин, протягивая листок пергамента. - А это передай семье неразумного князя, которого вы схоронили.

Гришка спрятал оба листка пергамента за пазуху. Толмач далее его не сопровождал, оставшись в расположении Батыевой ставки. Бритоголовый вывел Меркурьева из Шеринского леса. На опушке сбились захваченные у потерпевших поражение русичей лошади. Бритоголовый произнес что-то охраннику, тот послушно вывел из табуна коня и подвел к Гришке.

Бритоголовый, не произнеся больше ни слова, пошел к лесной опушке и вскоре исчез в чаще. Гришка понял, что он теперь свободен и может ехать своей дорогой. Он пожалел, что лошадь была не оседлана. Видимо, кто-то из победителей воспользовался ее седлом, хорошо еще, что уздечка оказалась на месте. Уцепившись за гриву коня, Гришка вскочил на спину лошади и пустился мелкой рысью.

Он решил обогнуть поле Ситской битвы и выбраться к Волге. Но какая-то необъяснимая сила влекла его туда, где на снежной равнине, подкрашенной густо кроваво-красными пятнами, лежали поодиночке и грудами трупы воинов, русских и татар. Валялось оружие: мечи, сабли, копья, кинжалы, щиты, луки. Немало было мертвых лошадей. Кони монгольской породы были коренастые и шерстистые. Над полем кружились стаи воронья. Откуда-то взялись бездомные псы. Пока они ограничивались тем, что обнюхивали павших, слизывая с них кровь и выжидательно поглядывая по сторонам.

«Может, это вовсе и не псы, а волки, - подумал Гришка. - Будет им пиршество».

Конь тревожно храпел и вздрагивал, когда приближались к очередной горе трупов. Вдали шныряли мародеры из татарского войска. Подбирали, что поценнее, переругивались из-за добычи. На Гришку, казалось, не обращали внимания.

«Не гоже без оружия в путь пускаться», - решил он и, спрыгнув с коня, подобрал татарскую кривую саблю. Попробовал пальцем острие ее лезвия. Еще взял широкий кинжал. Кинжал сунул за пояс, а саблю решил не выпускать из рук. Снова сев на коня, направился к реке Мологе, сопровождаемый карканьем воронья. С Мологи Григорий намеревался выйти к Волге и по волжскому льду достичь Шексны. Оттуда открывалась прямая дорога на Белоозеро, где, как ему было известно, укрывалась княжеская семья вместе с владыкой. Реки еще были замерзшими, хотя лед становился рыхлым, ноздреватым. На его поверхности появлялись большие лужицы.

Григорий Меркурьев миновал три опустошенных деревни, от которых остались только следы пожарища. Наконец повстречалась уцелевшая деревня в несколько изб. К придорожной осине были привязаны две малорослые коренастые лошади монгольской породы. Они встретили всадника призывным ржанием. Заслышав ржание, из одной избы вышли два татарина, вооруженные саблями и луками.

Батый, выиграв Ситскую битву, объявил войску трехдневный отдых перед дальнейшим походом. Впереди были новые цели: Северские земли, Чернигов, Киев. Воспользовавшись стоянкой, татары рыскали мелкими группами по окрестным деревням, грабя и опустошая их. Деревушка, встреченная Григорием на пути к Волге, была бедной. Вряд ли грабители могли поживиться здесь чем-нибудь существенным.

Один из татар приблизился к Григорию и о чем-то резко заговорил, держась за рукоять сабли. Десятник вынул из-за пазухи охранную грамоту, выданную ханом, и постарался ответить с помощью жестов, упоминая имя Батыя.

- Понимаешь, бусурманин непотребный… Хан Батыга…

Гришка ткнул в грамоту пальцем и потом указал на себя. Но монгол ничего не понял: был он неграмотен, прочитать запись на пергаменте не мог. Да, вероятно, и не думал, что хан мог снабдить русича охранной грамотой, которая обеспечивала неприкосновенность и свободу передвижения. Татарин швырнул грамоту наземь и стал уверенно поднимать саблю.

Мысль Григория сработала молниеносно. Он выхватил из ножен саблю и обрушил сильный удар на плечо мародера. Послышался хруст костей и слабый, вмиг оборвавшийся вскрик. Русич сумел рассечь туловище врага почти до половины. Татарин свалился бездыханный. Второй татарин, стоявший в отдалении, поспешно отвязал коня и пустился наутек. Отъехав на некоторое расстояние, он схватился за лук, натянул тетиву, прицелился и выпустил стрелу. Стрела поразила цель, ранив десятника в бедро.

Григорий с усилием выдернул стрелу из кровоточащей раны. Превозмогая боль, вскочил он на коня и бросился вслед за стрелявшим. Татарин, снова натягивая тетиву, упустил поводья коня, и тот споткнулся. Из-за этого татарин свалился наземь. Тут-то и нагнал его русич, поступив с ним так же, как и с первым.

Услышав шум сражения, возгласы, откуда-то возник совсем ветхий старик. Он был слишком слаб, чтобы последовать за молодыми односельчанами, укрывшимися в лесу, и прятался в погребе.

- Доброе дело сотворил, сынок, - промолвил старик поощрительно. - Мои сынки четверых бусурман подстерегли на дороге и всех вот так же уложили.

- Убиенных убрать не подсобишь, чтобы не прицепились к тебе ханские люди?

- Мне все одно… Бояться уже нечего. Как Господь распорядится моей судьбой…

- Не скажи, дед. Жизнью надо дорожить и старому и малому. Помог бы тебе, да видишь, ранили проклятые.

- - Не утруждайся, сынок. Подам сигнал, придут из леса мои ребята. Уберут эту, прости Господи, падаль. Лучше всего в прорубь спустим.

- Бог в помощь твоим ребятам.

- Спасибо за добрые слова. Покажи-ка мне свою рану.

- Ты знахарь, что ли?

- Никакой не знахарь, а старый вояка. Воевал много лет назад, когда еще князь Константин Всеволодович, отец Василька с братом своим, Юрием, из-за великого княжения сцепились. Злая сеча случилась тогда при Липице. Старые бывалые воины учили меня, как кровь остановить, коли ты ранен, какую травушку приложить, чтобы поскорей зажило.

Старик осмотрел рану Григория, промыл ее чистой родниковой водицей из кувшина, приложил пучек каких-то трав и перевязал ее чистой тряпицей.

- Теперь и в путь отправляйся. Да лошадок бусурманских прихвати, пригодятся, коли дорога дальняя.

- Дальняя, отец. До самого Белоозера.

Григорий отыскал свою охранную грамоту, стряхнул с нее снежные комья и сунул за пазуху. Авось пригодится когда-нибудь. Обоих монгольских лошадей взял с собой в качестве трофеев.

Уже в пути, выходя на волжский берег, Меркурьев спохватился, что отправился он в дальний путь без всякого запаса съестного. В одном из селений на берегу Шексны он выменял одну из монгольских лошадей на большой шмат свиного сала, куль ржаных сухарей и мешок овса для оставшихся лошадей, взяв в придачу и старое седло.

Приближаясь к Белоозеру, Григорий почувствовал себя плохо. Разболелись раны, полученные в Ситской битве, когда он вместе с другими воинами прикрывал князя Василька. Раны были неглубокие и не казались вначале слишком серьезными. Но Григорий не принял своевременных мер, чтобы промыть их, воспользоваться целебными травами. Да и дальняя дорога, потное, немытое тело, общая усталость оказали свое влияние. Раны воспалились и нестерпимо зудели.

Добравшись до Белоозера, он свалился без сил и был не в состоянии сразу же встретиться с княгиней и владыкой. Только после того как старая знахарка подняла его на ноги, такая встреча состоялась. Григорий Меркурьев рассказал все, что произошло с князем Василько на поле боя и в ставке хана Батыя.

Не проронив ни единого слова, без единой слезинки выслушала княгиня Марья горький рассказ белозерского кузнеца, десятника ростовского войска Гришки Меркурьева. Княгиня была готова к такой новости, сердцем чувствовала, что ее Василька, отца ее детей, уже нет на свете. Но все же в душе еще теплилась слабая надежда, - может быть, пощадит ее ненаглядного грозный хан Батый, смилостивится. Нет, не смилостивился!

Почернела, осунулась, посуровела княгиня Марья. Темные круги под глазами резче обозначились. До крови закусила она тонкие губы. А владыка Кирилл расспрашивал Григория подробности битвы, пленения и гибели Василька. Заставлял Григория тщательно припомнить и те слова, которые говорил ему Батый.

- Найдешь то место, где захоронено тело князя? - вопрошал владыка.

- Непременно найду. Могила его на краю поляны, где стоял ханский шатер. Рядом огромный клен. Я на том клене для памятки зарубку сделал.

- Князя Василька мы похороним со всеми почестями в Успенском соборе, главном ростовском храме. Верю, что придет время, и церковь причислит великомученика к Лику Святых, он этого заслуживает. Слышишь, матушка-княгиня?

Уйдя в себя, княгиня Марья молчала. Но Кирилл продолжал обращаться к ней.

- Сынок твой старший, Борис, отныне считается князем Ростова, преемником покойного батюшки своего. По малолетству князя ты правительница. Я, как старший духовный иерарх Ростовской земли, готов помогать тебе всемерно. И боярин Евлампий разделит с нами все заботы.

Евлампий Неофитов поклонился княгине и владыке в знак согласия.

Княгиня Марья наконец нашла в себе силы вступить в разговор.

- Я бы монашество приняла, вдова горемычная. Женский монастырь хочу основать в Ростове. Назову его именем святого Спаса. Будет и моей обителью.

- Похвально твое намерение, матушка, - сказал поощрительно Кирилл. - Но не забывай… - Владыка сделал паузу: - Не забывай, что и монашеский сан не снимет с тебя заботы о сыновьях, о благополучии Ростова.

- Полагаюсь на твои наставления, владыка, - тихо прошептала Марья. - Уж позаботься об останках князя. Ты прав, ему теперь место не на лесной поляне, а в Успенском соборе. Ведь он завершил строительство, начатое еще его батюшкой Константином…

О гибели отца сообщили маленькому Борису. Услышав горестную весть, мальчик расплакался. Владыка утешал:

- Не гоже, князь, давать волю слезам. Ты теперь князь Ростова, продолжатель дела отца. Старайся всем походить на него. Щедрой души был человек. Занесем, князюшка, в летопись добрые дела его.

Княгиня Марья Михайловна и епископ Ростова Кирилл Второй были духовными единомышленниками. Люди для своего времени образованные, начитанные, великие книжники, они трудились вдвоем над составлением ростовского летописного свода, охватывавшего много имен и событий.

Глебу сообщать трагическую весть было бессмысленно: все равно не уразумел бы ничего по малолетству. Еще недавно был ползунком.

Кирилл продолжал наставлять княгиню.

- Подрастет твой младшенький, возмужает… Выделим ему удел. Можно Белоозеро с округой. Борис останется старшим в роду, Глебушка, как удельный князь, у него в подчинении.

- Что же теперь делать, владыка? - с отчаянием в голосе вымолвила княгиня.

- Воспитывать сыновей, управлять Ростовской землей. Платить супостатам дань. Скрывать свою ненависть к ним и ладить с ханом.

- Ты прав, владыка, - спокойно ответила княгиня Марья, - хотя приглушить ненависть, забыть о жертвах вряд ли возможно.

- Я говорю о внешнем проявлении ненависти, матушка. Сие проявление может оказаться губительным и для тебя, и твоих детей. Надевай личину благодушия.

- Как так?

- А иначе нельзя, матушка. Поразмысли сама. Княгиня Марья умолкла, не найдя слов для возражения и заговорила о другом.

- Я полагаю, владыка, надо бы поощрить этого белоозерского кузнеца, как его…

- Григорий Меркурьев. Судя по всему, хороший воин, находчивый. И был предан князю Васильку. Оставим его в княжеской дружине?

- Оставим.

- А как оправимся от разрушений, подымем Ростов, восстановим войско, дадим ему чин пятидесятника или даже сотника. Он этого заслужил.

Княгиня Марья не возражала. Владыка изложил свой план действий на ближайшие дни.

- Я выеду в Ростов с моими клириками, пока Шексна еще не вскрылась. Возьму с собой Меркурьева. Он укажет место, где покоятся останки нашего князя. Доставим в Ростов для погребения в Успенском соборе.

- А как же я с детьми?

- Оставайтесь на Белоозере, пока не вскроются реки и не пройдет ледоход. Возвращайтесь уже по воде. А тем временем я восстановлю княжеские хоромы, кафедральный собор. Небось, все пограблено, загажено. Не могу представить, что сделали бусурманы с Успенским храмом. Святые образа, наверное, осквернили, в храме конюшни устроили.

- Типун тебе на язык, владыка, - Марья Михайловна перекрестилась.

С планом епископа княгиня согласилась. Владыка Кирилл вместе со своими духовными лицами и Григорием Меркурьевым выехали санным путем в Ростов, намереваясь по пути забрать в Шеринском лесу останки князя Василька. Княгиня с детьми и боярином Неофитовым, который стал управляющим и начальником небольшой охраны, осталась в Белоозере.

Вся белозерская земля оглашалась скорбным звоном церковных колоколов. Духовенство непрестанно молилось за упокой души раба Божьего, великомученика Василька, сына Константинова.

Прощаясь с княгиней и благословляя ее, владыка Кирилл сказал проникновенно:

- Вернешься, княгинюшка, с детьми в Ростов, и вернемся мы к нашему богоугодному делу, летописанию. Подумай, что должны написать об убиенном Васильке. Слова добрые, хвалебные, как об ангеле Господнем. Кто из бояр служил князю Васильку Константиновичу, тот уже не мог служить другому князю. Так и напишем.

Княгиня засомневалась в справедливости этих слов, но владыка сказал ей твердо:

- В летописи надо написать именно так. Летопись - это и Божий, и людской суд над человеком. Великомученик заслуживает таких слов. Пусть это будет панегирик. Верю, что церковь станет чтить князя Василька как святого.

- Пусть будет по-твоему, владыка, - согласилась Марья Михайловна.

Глава 3. ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОСТОВ

Небольшой обоз владыки Кирилла двигался вниз по Шексне, все еще скованной льдом, хотя лед становился ноздреватым, рыхлым. А по середине реки кое-где образовывались полыньи. Стояла середина марта, погода была солнечная, хотя еще и прохладная.

Обоз прижимался к кромке берега, подальше от опасных, зловеще чернеющих пятен. Так беспрепятственно вышли к Волге, не встретив нигде ханских людей. По левому берегу Волги поднялись вверх, до впадения в нее Мологи. Добрались наконец до злополучного поля, где две недели тому назад произошла Ситская битва. О приближении места недавней битвы давал о себе знать смрадный запах. Ощутив его, кони тревожно заржали.

Не то чтобы многолюдно было на поле. Но десятка два-три людей, мужчины и женщины, собирали трупы русских воинов, чтобы предать их земле по православному обычаю. Распоряжался всем этим молодой рыжебородый священник. Полы его рясы были подоткнуты за ремень. Заметив приближающийся обоз, он подошел к саням ростовского владыки, спросил пытливо:

- Чьи будете, божий страннички?

- Ростовский владыка с моими людьми, - сдержанно ответил Кирилл.

- Прости, батюшка… Не признал сразу. Благослови на доброе дело, - ответил священник, прикладываясь к протянутой руке владыки.

- Ты-то кто будешь? Назвался бы, - сурово спросил Кирилл.

- Отец Агафоник я, настоятель храма апостолов Петра и Павла из ближайшего села. От храма моего родного одно пепелище осталось, как и от моего жилища.

- Сочувствую тебе, пастырь.

- Вот собрал прихожан, которые в лесу попрятались. Предадим убиенных земле и совершим заупокойную молитву по всем христианским правилам.

- Бог тебе в помощь, отец Агафоник. Святое дело творите.

- Спасибо за доброе слово, владыка.

- Хотел бы еще спросить тебя, добрый пастырь… Увезли ли останки павших в бою князей для достойного погребения?

- Ярославского Всеволода-Ивана легко отыскали по княжескому стягу, что лежал рядом с телом. Должно быть, сын покойного приехал за телом отца?

- Расскажи, пастырь, поподробнее, как отыскался князь Всеволод-Иван. Ведь Ярославль входит в мою епархию.

- Видать, проклятые бусурмане сшибли князя с коня. А вслед за ним пал и конь, придавив всей тяжестью беднягу. А сверху навалились грудой и другие убитые. Может быть, князь Всеволод на первых порах был еще жив, да раздавила его эта груда. А люди из града Владимира, боярин со свитой и два монаха, прибыли за телом князя Юрия дня два назад. Искали по всему полю, никак не могли найти.