Машина времени (сборник)

Уина была совсем как малое дитя. Она хотела всегда быть рядом и всюду за мной бегала. В конце концов я решил во время одной из следующих прогулок довести ее до утомления и, когда она выбьется из сил, бросить: пусть себе кричит мне вдогонку.

Проблема мира должна быть решена, говорил я себе. Ведь не для того же я попал в будущее, чтобы заниматься легким флиртом. Когда я осуществил задуманный мною план и однажды бросил Уину, она, оставшись одна, была в страшном горе и отчаянно кричала. В общем, ее преданность доставляла мне столько же неудобств, сколько и утешения. Но я все-таки должен сознаться, что в некотором отношении она была для меня большой поддержкой.

Я думал, что с ее стороны это была лишь простая детская привязанность. И уж потом, когда было слишком поздно, я понял, что для нее значила разлука со мной и чем она стала здесь для меня. Когда после своих экскурсий я возвращался назад, к Белому Сфинксу, у меня создавалось впечатление, будто я попадаю домой. Так хорошо, по-детски это маленькое, почти кукольное существо проявляло свою заботу и привязанность ко мне. И едва я доходил до вершины холма, мои глаза невольно начинали искать ее маленькую стройную фигурку в белой, окаймленной золотом одежде.

Между прочим, именно от нее я узнал, что чувство страха еще не исчезло в этом мире. Она была достаточно бесстрашна днем, ибо, как я догадался, рассчитывала на мою поддержку. Однажды у меня появилось глупое желание напугать ее, и я стал делать разные страшные гримасы. Но Уина просто смеялась над этим. Однако все темное пугало ее; она боялась теней, боялась темных предметов. Темнота внушала ей ужас. Боязнь темноты была у нее единственным сильным чувством. Это заставило меня призадуматься и произвести ряд наблюдений. Я заметил, что эти маленькие люди собирались в больших домах, как только начинало темнеть, и спали вместе. Войти к ним ночью без света – значило произвести среди них сильнейший переполох и напугать их. После наступления темноты я никого уже не видел снаружи; и никто из них не спал один. Но я был настолько тупоголов, что совершенно не обращал на это внимания и, несмотря на отчаяние Уины, все-таки спал отдельно от толпы.

Уине, конечно, было очень страшно, но в конце концов ее привязанность ко мне восторжествовала, и в течение пяти следующих ночей нашего знакомства, включая и последнюю, она спала, положив голову на мое плечо.

Но я слишком уклоняюсь в сторону, говоря о ней. То, о чем я хочу рассказать, должно быть, случилось в ночь, предшествовавшую ее спасению.

Я проснулся на заре. Спал я неспокойно: мне снился очень неприятный сон, будто я утонул и морские звезды водят по моему лицу своими нежными щупальцами. Я вздрогнул, проснулся, и у меня осталось странное ощущение, будто из комнаты только что выскочило какое-то сероватое животное.

Я снова попытался заснуть, но не мог, поскольку неловкость и непонятная тревога не покидали меня. Это был тот ранний час, когда предметы только-только начинают проступать из темноты, но, несмотря на явную отчетливость своих очертаний, все же кажутся бледными и нереальными.

Я поднялся, пересек большой зал и вышел наружу, на плиты у фронтона дворца. Чтобы это раннее пробуждение не пропало даром, я решил посмотреть на восход солнца.

Луна, казалось, таяла. Тускнеющее лунное сияние и первые бледные проблески зари, смешиваясь, окутывали все кругом таинственным полумраком, кусты были чернильно-черные, земля темно-серая, а небо бесцветное и безрадостное.

Я взглянул на вершину холма, и мне почудились какие-то привидения. Поднимаясь по его склону, я три раза видел белые фигуры. Два раза мне казалось, что по холму быстро взбирается одинокое белое обезьяноподобное существо. Но в третий раз, уже около развалин, я разглядел целую вереницу таких существ, тащивших какой-то темный предмет. Они быстро двигались, и я не смог проследить, куда они подевались. Я решил, что они исчезли в зарослях кустарника. Но поймите – еще только светало. Меня охватила дрожь, какая бывает на рассвете – этакое неопределенное ощущение холода, – да вы и сами, вероятно, знаете. Ко всему прочему я не очень доверял своим глазам.

Небо на востоке стало светлее, наконец показалось солнце, лучи прогнали мрак, вернув живые краски всему окружающему миру, – и я отправился тщательно исследовать окрестности. Но нигде не увидел следов этих белых фигур. Вероятно, это было просто порождением полумрака, царившего тогда.

– Скорее всего, это привидения, – сказал я себе. – Хотел бы я знать только, к какому времени они принадлежат?

Мне вспомнились при этом забавные слова Гранта Аллена, который однажды заявил, что если бы каждое поколение, умирая, оставляло после себя духов, то весь мир был бы переполнен ими! Конечно, по этой теории их уж должно было накопиться бесчисленное множество, и ничего удивительного, что я сразу увидел четырех.

Однако все эти шутливые размышления не принесли удовлетворения, и я продолжал все утро думать об увиденных мною фигурах, пока приключение с Уиной не заставило меня забыть о них. Каким-то странным образом я связывал появление этих фигур с тем белым животным, которое нечаянно спугнул во время своих бешеных поисков Машины. Как Уина ни пыталась отвлечь меня от раздумий, назойливые мысли снова овладели мной, причем с еще большей силой.

Наверное, я уже говорил вам, что погода в Золотом Веке была куда теплее нашей. Я не берусь объяснить причину этого явления. Возможно, Солнце стало горячее, а может, Земля более приблизилась к нему. Принято думать, что Солнце постепенно охлаждается. Но при этом люди, незнакомые с некоторыми научными теориями, например с теорией Дарвина-младшего, просто забывают, что планеты одна за другой неумолимо приближаются к своему центральному светилу и в конце концов падают на него. После каждой такой катастрофы Солнце должно светить ярче, с возобновленной энергией. Вполне вероятно, что какую-нибудь из ближайших к Солнцу планет уже постигла эта участь. Но какова бы ни была причина, факт остается фактом: Солнце грело сильнее, чем в наше время.

И вот в одно очень жаркое утро – думаю, это было на четвертый день – я нашел приют от жары и ослепительного солнечного блеска в колоссальных развалинах, находившихся неподалеку от того здания, где я ночевал и кормился. Тут со мной случилось странное происшествие.

Пробираясь между грудами кирпича, я наткнулся на узкую галерею, конец которой и боковые окна были завалены упавшими кусками камня. Вследствие контраста с ослепительным дневным светом эта галерея показалась мне сначала совершенно темной. Перед глазами поплыли цветные пятна, и я вошел в галерею ощупью. Внезапно я остановился как вкопанный: два глаза, блестевших от отраженного света, следили за мной из темноты.

Древний инстинктивный страх перед дикими зверями сразу овладел мной. Я сжал кулаки и уставился на сверкающие глаза. Было страшно пошевелиться. Сперва я попытался успокоиться, сказав себе, что люди здесь живут в абсолютной безопасности, но тотчас же вспомнил их странный ужас перед темнотой.

Пересилив страх, я сделал несколько шагов вперед и заговорил…

Должен сознаться, мой голос звучал неровно и, возможно, дрожал. Я протянул руку и прикоснулся к чему-то мягкому. В тот же миг, скосив глаза, я заметил, как что-то белое промелькнуло мимо меня. Я почувствовал, что душа ушла в пятки, но все же обернулся и увидел удивительное существо. Это было маленькое обезьяноподобное создание со странно опущенной головой; оно пробежало по освещенному пространству сзади меня, налетело на гранитную глыбу, отпрянуло и в одно мгновение исчезло в густой тени под другой грудой каменных обломков.

У меня, конечно, осталось очень неясное впечатление. Я помню только, что это существо было тускло-белого цвета; большие глаза – странные, серовато-красные; на голове и вдоль спины белые, как лен, волосы. Но я уже сказал вам, что это необычное существо пробежало слишком быстро, поэтому я не успел хорошенько разглядеть его. Я даже не могу сказать, то ли оно передвигалось на четвереньках, то ли просто очень низко опустило руки.

После минутного колебания я отправился вслед за ним к груде обломков. Мне не удалось отыскать его, но через некоторое время, пребывая в глубокой темноте, я наткнулся на одно из круглых, напоминающих колодец отверстий, о которых я вам уже рассказывал. Отверстие это было наполовину скрыто свалившимся на него столбом. Внезапно у меня мелькнула мысль: не могло ли это странное создание скрыться в колодце?

Я зажег спичку и, заглянув вниз, действительно увидел маленькое белое существо с огромными блестящими глазами, которое в упор смотрело на меня и быстро уходило вниз.

Я невольно содрогнулся. Это существо было так похоже на человекообразного паука! Глядя, как оно ловко спускается вниз по стене колодца, я впервые заметил множество металлических перекладин для рук и ног, нечто вроде лестницы, ведущей в глубину шахты. Но спичка, догорев, обожгла пальцы, выпала из рук, а пока я зажигал другую, маленькое чудовище уже исчезло.

Не помню, сколько времени я просидел, всматриваясь в глубину колодца. Очень долго я не мог убедить себя, что виденное мною существо было человеком. Но мало-помалу передо мной забрезжила истина: человечество уже не существовало в качестве одного вида, оно подразделилось на два типа животных. Изящные дети Верхнего Мира не были единственными потомками нашего поколения: побелевшее, отвратительное на вид ночное существо, промелькнувшее мимо меня, тоже было наследником предшествовавших веков.

Я вспомнил о башнях, о дрожащем потоке воздуха над ними, о своей теории подземной вентиляции и начал догадываться об истинном предназначении необычных колодцев. Но какое же место я должен был отвести этому подземному лемуру в моей схеме окончательно уравновешенной организации? Какое отношение имел он к беспечному спокойствию прекрасных жителей Верхнего Мира? Что же скрывалось там, на дне этой шахты?

Я присел на край колодца, уверяя себя, что уж мне-то, во всяком случае, нечего бояться и что я должен спуститься туда, чтобы разрешить все свои сомнения. А между тем я чувствовал самый настоящий страх и не решался лезть в колодец.

Пока я раздумывал, пара прекрасных наземных жителей, занимаясь любовным спортом, пробежала мимо меня из освещенного пространства в тень. Мужчина преследовал бегущую женщину и бросал в нее цветами. По-видимому, они очень смутились, увидев, что я упираюсь руками в упавший столб и смотрю вглубь колодца. Очевидно, считалось дурным тоном замечать эти отверстия. По крайней мере, когда я указал на колодец и попробовал задать им вопрос о нем, они, как мне показалось, смутились еще более и поспешно отвернулись. Однако их заинтересовали мои спички, и я сжег несколько штук, чтобы их позабавить. Затем я опять заговорил о колодце – и опять ничего не вышло. Тогда я оставил их в покое и решил наведаться к Уине в надежде, что удастся выяснить что-нибудь у нее.

В мыслях моих совершался переворот, и мои догадки и впечатления получали новое объяснение. У меня теперь был ключ, чтобы узнать о назначении этих вентиляционных башен, разгадать тайну колодцев и привидений, не говоря уже о бронзовых дверях и судьбе моей Машины. В то же время передо мной намечалось, пока еще в смутных чертах, разрешение той экономической проблемы, которая так занимала меня.

И вот каков был мой новый взгляд на вещи. Эта вторая порода людей была, очевидно, подземной. Поскольку подземное существование стало для них уже привычным и нормальным, они очень редко показывались на поверхности. К такому выводу я пришел, опираясь на три обстоятельства. Во-первых, блеклая окраска, характерная для всех животных, живущих в темноте (например, белые рыбы в пещерах Кентукки). Во-вторых, огромные глаза, обладающие способностью отражать свет, что составляет особенность всех ночных животных, к примеру сов и кошек. И наконец, явное замешательство при дневном свете, неуклюжее, спотыкающееся бегство по направлению к темным местам и особенное опускание головы лицом вниз, что подкрепляло мою теорию относительно чрезмерной чувствительности сетчатой оболочки их глаз.

Итак, у меня под ногами земля изрыта туннелями, и эти туннели служат жилищами для людей новой расы. Существование вентилирующих колодцев и башен по склонам холмов – везде, за исключением долины реки, – служило доказательством тому, насколько широко разветвлены эти туннели. Разве не естественно было предположить, что в этом искусственном Подземном Мире совершалась работа, необходимая для благосостояния наземной расы?

Мысль эта показалась мне настолько правдоподобной, что я тотчас принял ее и уже пошел далее, стараясь отыскать причину раздвоения человеческого рода. Вы, пожалуй, с сомнением отнесетесь к моей теории, но что касается меня, то я очень скоро почувствовал, что она недалека от истины.

Прежде всего обратимся к нашему, теперешнему, времени. Ведь и у нас между капиталистами и рабочими есть разница, – правда, разница только в социальном положении, а не органическая. Но ведь эта разница все усиливается. И разве не ясно как божий день, что как раз тут-то и был ключ к стоявшей передо мной загадке? Нет сомнения, что вам это покажется совершенно невероятным, но ведь существуют доказательства, что развитие идет именно этим путем. Известно, что существует тенденция утилизировать подземные пространства для таких нужд цивилизации, которые не требуют красоты: в Лондоне, например, уже есть подземная железная дорога и строятся новые подземные линии, туннели, подземные мастерские, рестораны, – и все это с годами распространяется все шире и шире. Очевидно, думал я, тенденция уйти под землю постоянно росла и в конце концов промышленность совершенно потеряла право располагаться на земле. Она уходила все глубже и глубже под землю; подземные фабрики разрастались, и рабочие проводили все больше и больше времени под землей, пока…

Но разве рабочий лондонского Ист-Энда[6] не живет уже сейчас в таких искусственных условиях, что он практически отрезан от естественной поверхности родной земли? А затем склонность богатых людей к обособленности, несомненно вызываемая изысканностью их воспитания и расширением пропасти между ними и грубостью бедняков, привела к тому, что привилегированные сословия стараются сохранить исключительно только для своего пользования все большие и большие пространства земли. Ведь, как известно, и теперь лучшие и наиболее красивые места в окрестностях Лондона недоступны для посторонних.

Пропасть между богатыми и бедными неизбежно будет углубляться, поскольку она происходит от продолжительности и дороговизны высшего образования и от того, что у богатых все больше и все легче будут развиваться утонченные привычки. Общение между классами – и особенно в виде браков, пока еще задерживающих окончательное социальное расслоение, – будет становиться все слабее. Таким образом, в конце концов на земле должны были остаться только имущие, которые ставили своей целью удовольствие, комфорт и красоту, а под землей – неимущие, рабочие, которые вынуждены постоянно приспосабливаться к условиям своей работы. Раз они там очутились, то, без сомнения, им нужно платить ренту за вентиляцию своих пещер, причем немалую. Если бы они отказались от уплаты, то могли бы умереть с голоду или задохнуться. Те из них, кто обладал непокорным нравом или не мог приспособиться к таким условиям жизни, вероятно, погибли. Мало-помалу такое положение утвердилось и пережившие, привыкнув к своей подземной жизни, настолько же стали счастливыми на свой лад, насколько счастливы по-своему наземные обитатели. Так, по-моему, достаточно правдоподобно объяснялись и утонченная красота одних, и бесцветная внешность других.

Великий триумф человечества, о котором я мечтал, неожиданно принял в моих глазах совсем другой облик.

Это не был триумф нравственного развития и общего совместного труда, как я это представлял себе. Вместо этого я видел перед собой настоящую аристократию, вооруженную усовершенствованными знаниями и добивающуюся того, чтобы современное капиталистическое развитие мира дошло до своего логического конца. Победа этой аристократии была не только победой над природой, но и победой над другой частью человеческого рода.

Я должен предупредить вас, что такова была теория, которую я придумал в то время. У меня не было подходящего проводника в духе утопических сочинений, который руководил бы мною. Возможно, моя теория была абсолютно неверной, но все же я думаю, что она вполне правдоподобна.

Однако цивилизация, которую я видел, судя по всему, давно уже прошла свой зенит и теперь находилась на пути к упадку. Слишком большая обеспеченность жизни наземных жителей постепенно привела их к дегенерации, к уменьшению роста, силы и умственных способностей. Теперь это было слишком явным. Но что случилось с подземными жителями, этого я не знал. Однако то, что мне довелось видеть, указывало, что морлоки – так назывались, между прочим, эти создания – претерпели еще бóльшие изменения человеческого типа, нежели элои, прекрасная наземная раса, с которой я имел возможность достаточно ознакомиться.

Тут у меня опять возник тревожный вопрос: для чего понадобилась морлокам моя Машина? Честно говоря, я был убежден, что именно они захватили ее. И еще вопрос: почему элои, если они были господами здесь, не могли возвратить мне Машину? И почему они так ужасно боялись темноты?

Я попробовал расспросить Уину о Подземном Мире, но меня снова постигло разочарование. Сначала она как будто не понимала моих вопросов, а потом просто отказалась отвечать. Она так дрожала, словно этот разговор был совершенно невыносим для нее. Когда же я стал настаивать, возможно, слишком резко, она залилась горькими слезами. Это были единственные слезы, виденные мною в Золотом Веке, – кроме тех, которые я сам пролил. Конечно, я тотчас же перестал мучить Уину расспросами о морлоках и постарался поскорее согнать с лица женщины следы ее человеческого происхождения.

Через мгновение, когда я торжественно сжигал перед ней спичку, она уже улыбалась и хлопала в ладоши.

Морлоки

Возможно, вам покажется странным тот факт, что прошло целых два дня, прежде чем я решился воспользоваться своими открытиями и продолжить изыскания в том направлении, которое, по моему мнению, было правильным. Но я содрогался при одной мысли об этих бледных существах. Они были как раз такого блеклого цвета, какой мы видим у червей и у препаратов, хранящихся в спирту в зоологических музеях. К тому же они были отвратительно холодны на ощупь.

Впрочем, вероятно, содрогание от ужаса, вызываемое во мне морлоками, зависело отчасти и от влияния элоев, отвращение которых к подземным жителям становилось все более понятным.

Всю следующую ночь я спал очень плохо, потому что мое здоровье здесь немного расстроилось. Меня мучили разные опасения и сомнения, несколько раз я был охвачен сильнейшим страхом, причину которого не мог объяснить. Помню, как я тихонько пробрался в большой зал, где спали освещенные луной маленькие человечки, – в эту ночь и Уина спала с ними – и лишь тут, в их обществе, успокоился.

Тогда же мне пришло в голову, что через несколько дней кончится последняя четверть луны, ночи станут темнее, а в темные ночи, скорее всего, участится появление бледных лемуров, этих новых пресмыкающихся, пришедших на смену прежним.

Меня не покидало беспокойное предчувствие, которое обыкновенно испытывает человек, все откладывающий и откладывающий исполнение какой-нибудь неизбежной обязанности. Я был убежден, что смогу вернуть свою Машину только после того, как осмелюсь проникнуть в тайны Подземного Мира.

Но я никак не мог решиться стать лицом к лицу с этой тайной. Если бы у меня имелся товарищ, тогда другое дело. Но я был ужасно одинок, и даже мысль о том, чтобы спуститься вниз, в темную глубину колодца, вызывала у меня дрожь. Не знаю, поймете ли вы мое состояние, но тогда мне казалось, будто что-то, находящееся где-то сзади, постоянно сторожит меня.

Вероятно, именно беспокойство и устойчивое ощущение какой-то неведомой опасности побуждали меня заходить все дальше в своих исследованиях.

Я отправился на юго-запад, в сторону возвышенной местности, которая в наше время называется Комб-Вуд. Вдали, там, где лежит город Бастэд девятнадцатого века, я заметил огромное зеленое здание, отличающееся по стилю от тех, которые я видел до сих пор. Оно казалось гораздо больше дворцов и развалин, уже осмотренных мною; фасад был выполнен в восточном стиле. Глянцевая краска бледно-зеленого и голубовато-зеленого цветов напоминала о чем-то вроде китайского фарфора. Бросающаяся в глаза разница во внешнем виде внушила мне мысль, что и назначение этого здания должно быть другое, поэтому я решил хорошенько изучить его.

Но дело было уже под вечер, и вдобавок я увидел это здание после долгого и утомительного странствования; так что я счел более благоразумным отложить осмотр до следующего дня и вернулся к маленькой Уине, всегда встречавшей меня радостными возгласами и ласками.

Однако на другой день я вдруг понял, что любопытство, которое пробудил во мне зеленый фарфоровый дворец, было своего рода самообманом: это послужило только поводом для того, чтобы хотя бы на день отложить пугающее меня исследование Подземного Мира.

В конце концов я решил пересилить себя и без проволочек, рано утром, спуститься в колодец, находившийся вблизи развалин из гранита и алюминия.

Маленькая Уина побежала за мной. Приплясывая, она проводила меня до самого колодца, но когда увидела, что я перегнулся через его край и заглядываю вниз, ее охватило страшное волнение.

– Прощай, маленькая Уина! – сказал я и, подняв ее на руки, поцеловал.

Затем я опустил женщину на землю и, снова заглянув в колодец, принялся ощупывать перекладины, которые служили для лазания. Признаюсь, я делал это очень торопливо, поскольку боялся, что мужество покинет меня.

Уина сначала смотрела на меня с удивлением, потом вдруг жалобно вскрикнула и с необыкновенной для нее стремительностью бросилась ко мне, стараясь оттащить меня своими ручонками. Мне думается, именно ее сопротивление и подействовало на меня, возбудив мою решимость. Я оттолкнул ее, быть может, несколько грубо, – и через минуту был уже в колодце.

Подняв голову, я увидел перевесившуюся через край колодца Уину и ее искаженное ужасом лицо. Чтобы успокоить женщину, я улыбнулся. А уж потом надо было внимательно смотреть вниз, на шатающиеся перекладины, за которые я цеплялся при спуске.

Мне надо было спуститься в колодец на глубину ярдов в двести и при этом воспользоваться металлическими перекладинами, торчавшими по бокам колодца. Но так как они были приспособлены для более маленьких и легких существ, чем я, то, разумеется, очень скоро я почувствовал сильнейшее утомление. Впрочем, не только утомление: один из прутьев не выдержал моей тяжести, согнулся – и я чуть не полетел в зияющий внизу мрак.

На минуту я повис на одной руке и, конечно, больше уже не пробовал останавливаться для отдыха. Несмотря на острую боль в спине и руках, я продолжал спускаться вниз.

Взглянув вверх, я увидел отверстие колодца: маленький голубой диск и на нем – одна звездочка. Голова Уины, которая была подобна крошечному черному пятнышку, виднелась с краю диска.

Шум машин внизу становился все громче и внушительнее. Все кругом, за исключением голубого диска вверху, было окутано непроницаемой тьмой.

Когда я снова взглянул вверх, Уины уже не было. Стало жутко, и на минуту подумалось: а не подняться ли наверх и не оставить ли Подземный Мир в покое? И все-таки я продолжил спуск; наконец, к великому своему облегчению, я различил в темноте, вернее, почувствовал на ощупь маленькое отверстие в стене с правой стороны.

Я влез туда и убедился, что это был вход в узкий горизонтальный туннель, где можно было прилечь и отдохнуть. Тело давно требовало передышки. У меня ныли руки, спину ломило от боли, а сам я дрожал от страха: во время спуска я каждую минуту ждал, что вот-вот полечу вниз. Кроме того, глаза страдали от окружавшей меня непроницаемой темноты. Все вокруг было наполнено шумом машин, которые накачивали сюда воздух.

Не знаю, сколько времени я пролежал таким образом. Меня привело в чувство прикосновение чьей-то мягкой руки. Я вскочил, нащупал спички и, быстро чиркнув одной из них, увидел три скорчившиеся белые фигуры, похожие на ту, которую я встретил в развалинах. Они быстро отступили, как только показался огонь. Эти существа жили среди непроницаемой темноты, поэтому глаза у них были ненормально велики и чрезвычайно чувствительны к свету: они отражали свет так же, как зрачки глубоководных рыб.

Я нисколько не сомневался в том, что они видят меня даже в этой беспросветной тьме и что я не внушаю им никакого страха. Эти существа боялись только света от горящих спичек, и, как только я зажигал их, они тотчас же разбегались, исчезая в темных углублениях и туннелях. Их сверкающие глаза странно поблескивали, когда они смотрели на меня оттуда.

Я пробовал обращаться к ним, но, очевидно, язык их отличался от языка наземных жителей, так что я волей-неволей должен был положиться на свои собственные силы. Мысль о бегстве снова промелькнула у меня. Но я сказал себе: «Ты должен!» – и ощупью пополз по туннелю.

Шум машин становился все громче. Наконец стены как будто расступились передо мной и я вышел на открытое место. Снова чиркнув спичкой, я увидел, что нахожусь под сводами большой пещеры, очертания которой скрывались в глубокой тьме, за пределами света от моей спички. Я попытался внимательно осмотреть пещеру – насколько это можно было сделать при таком освещении.

Воспоминания мои, вполне естественно, довольно смутны. Передо мной вставали из темноты очертания огромных машин, отбрасывающих странные черные тени. В эти тени спешили укрыться от света моей спички бледные, призрачные морлоки. Чем дальше, тем все более тесно и душно становилось в пещере. В воздухе чувствовался слабый запах свежей крови. Немного в стороне стоял маленький стол из белого металла, и на нем, как мне показалось, лежало мясо. Значит, морлоки были плотоядными! Помню, я с изумлением подумал в ту минуту о том, какие большие животные, должно быть, еще остались на земле, если можно доставать такие крупные куски свежего мяса!

Все кругом было очень неясно. Тяжелый запах, смутные контуры каких-то огромных предметов и отвратительные создания, притаившиеся в тени и ожидающие темноты, чтобы снова приблизиться ко мне! Но спичка догорела и, обжигая мне пальцы, упала, сверкнув красной точечкой в темноте.

С тех пор я много раз думал о том, до чего плохо я снарядился для своего путешествия. Когда я отправлялся на своей Машине времени, меня ни на секунду не покидала глупая уверенность, что люди будущего непременно должны быть далеко впереди нас во всем. Поэтому и явился к ним без всякого оружия, без лекарств, без табака… А иной раз так хотелось покурить! У меня даже не было с собой достаточного запаса спичек! И если бы я заранее подумал о «кодаке»! Ведь я мог захватить фотоаппарат с собой, моментально снять наземный мир и на досуге рассматривать его. Но со мной было только то оружие и те силы, которыми наградила меня природа, то есть руки, ноги и зубы, да еще четыре спасительные спички. Вот все, что оставалось у меня!

Я побоялся идти дальше, в темноту, пробираясь среди множества машин, а когда достал очередную спичку, вдруг увидел, что мой запас кончается. К сожалению, мне даже в голову не приходило, что спички надо беречь, и я потратил почти полкоробки на то, чтобы изумлять обитателей Верхнего Мира: ведь им это было в диковинку.

Итак, у меня остались только четыре спички. Я стоял в темноте, пока не почувствовал, как чья-то рука прикоснулась к моей руке, чьи-то тонкие пальцы стали ощупывать мое лицо, а вместе с этим появился какой-то странный неприятный запах, поразивший меня.

Мне показалось, я слышу возле себя дыхание целой толпы этих ужасных маленьких существ. Я чувствовал, как чьи-то руки осторожно пытаются вытащить у меня коробку спичек, как меня хватают сзади за одежду. Сознание, что эти невидимые существа ощупывают меня, вызывало невыносимо неприятное ощущение. Я впервые ясно осознал, что мысли и поступки существ, живущих в полной темноте, совершенно непонятны мне.

Я закричал на них так громко, как только мог. Они отскочили, но тотчас же были опять рядом со мной. Они уже смелее хватали меня, перешептываясь между собой. Я весь затрясся и крикнул еще громче. Однако на этот раз они не очень-то испугались и опять вернулись ко мне, издавая странные звуки, чем-то напоминающие смех.

Честно говоря, я был порядком напуган. Я решил зажечь еще одну спичку и бежать под защитой огня. Поступив таким образом, я усилил свет клочком бумаги, который нашелся у меня в кармане, и благодаря этому обеспечил себе отступление в узкий туннель. Но не успел я туда войти, как мою спичку задуло потоком воздуха и я услышал в темноте, что за мной бегут морлоки, шурша и шелестя, как ветер листьями, как капли дождя…

В одно мгновение меня схватили несколько рук: они явно собирались оттащить меня назад. Я зажег еще одну спичку и стал размахивать ею перед их глазами. Вы не можете представить, что за отвратительные нечеловеческие лица были передо мной: бледные, без подбородков, с огромными красновато-серыми глазами, лишенными век! Как дико смотрели они, ослепленные и остолбеневшие! Но могу вас заверить, я недолго разглядывал их: едва догорела моя вторая спичка, как я отскочил, чтобы зажечь третью. Она тоже почти догорела, когда я наконец достиг отверстия колодца. Я прилег у его края, чувствуя легкое головокружение от ни на секунду не прекращающегося шума огромного насоса внизу. Нащупав выступающие сбоку перекладины, я было взялся за них, но меня тотчас же схватили за ноги и с силой потащили обратно вниз. Я зажег последнюю спичку… К несчастью, она почти мгновенно погасла. Однако я уже уцепился за перекладины и, ожесточенно брыкаясь, высвободился из цепких рук морлоков.

Я быстро полез вверх, а они остались внизу и смотрели на меня, сверкая глазами; впрочем, одно маленькое чудовище не пожелало отступиться от меня и едва не оставило себе мой башмак в качестве трофея.

Колодец показался мне бесконечным. Мне оставалось преодолеть не более двадцати-тридцати футов, когда я почувствовал ужасную тошноту. Я с величайшим трудом удерживался, чтобы не свалиться. Последние несколько ярдов я вынужден был отчаянно бороться с головокружением; мне казалось, что я вот-вот упаду вниз. Наконец, сам не знаю как, я выбрался из колодца и, шатаясь, вышел из развалин на залитое солнцем пространство.

Я бросился ничком на землю. Какой чистой и благоуханной показалась мне земля!.. Помню, Уина осыпала поцелуями мои руки и уши, я услышал голоса других элоев. Потом какое-то время я лежал без сознания…

Когда настала ночь

Теперь мое положение было еще хуже, чем прежде. После первого приступа отчаяния, когда ночью пропала моя Машина, я еще жил надеждой, что мне все-таки удастся выбраться отсюда. Но в результате последних открытий, сделанных мной, эта надежда начала таять. До сих пор я думал, что главное препятствие для меня – это маленькие человечки Верхнего Мира, по-детски наивные и не приспособленные к борьбе, а также какие-то неведомые мне силы. Расчет на то, что, узнав эти силы, я смогу одолеть их, был ошибкой, ибо теперь появился совершенно новый элемент в образе отвратительных морлоков, которые таили в себе что-то нечеловеческое и злобное. Я инстинктивно ненавидел их.

Раньше я чувствовал себя как человек, упавший в яму. Я думал только о яме и о том, как выбраться из нее. Сейчас я был подобен зверю, оказавшемуся в западне и чувствующему, что враг уже близко.

Вы, наверное, удивитесь, узнав, какого врага я отныне боялся больше всего: темноты во время новолуния. Поначалу этот страх внушила мне Уина, когда делала непонятные для меня замечания по поводу темных ночей. Но теперь уже нетрудно было догадаться, что таили в себе темные ночи. Луна убывала, и с каждой ночью тьма держалась все дольше.

Я стал понимать, хотя еще не вполне, почему темнота внушает безотчетный ужас и страх этому маленькому наземному народу. Я интуитивно чувствовал, какие гнусности могли проделывать морлоки в такие безлунные ночи. После ужасного исследования колодца я убедился, что и вторая моя гипотеза была абсолютно неверной. Возможно, наземные жители и были некогда привилегированной аристократией, а морлоки – их подневольными слугами, но это время давно миновало. Обе разновидности, возникшие в результате эволюции человека, постепенно переходили или уже окончательно перешли к новым отношениям между собой. Элои, подобно потомкам короля Карла Великого, мало-помалу превратились в прекрасные ничтожества. Им позволяли владеть поверхностью земли только потому, что морлоки, жившие в течение бесчисленных поколений под землей, в конце концов совершенно перестали выносить дневной свет.

Но морлоки все равно продолжали изготовлять для них одежду и обслуживать их нужды. Я полагаю, это делалось ими в силу старой, давно укоренившейся привычки служить. Они делали это так же рефлекторно, как лошадь, бьющая копытом о землю, или охотник, убивающий животных ради спорта, – делали потому, что старые и с незапамятных времен исчезнувшие общественные отношения оставили неизгладимый след в их организме. Ясно, что прежний порядок существовал теперь до некоторой степени в обратном виде.

Над изнеженными созданиями была уже занесена рука Немезиды. Многие века – тысячи поколений назад – человек изгнал своего ближнего из области солнечного света и довольства. А теперь этот ближний вернулся назад, но уже в измененном виде! Элоям пришлось начать азбуку жизни с азов: они снова познакомились с чувством страха!.. И вдруг мне пришли на память те самые куски мяса, которые я видел в Подземном Мире. Не знаю, почему я вспомнил о них; это не было связано с течением моих мыслей и явилось как бы вопросом извне. Но я старался припомнить форму этих кусков. Они что-то смутно напоминали мне, но я пока не мог сказать, что именно.

Маленький народ был совершенно беззащитен перед своим таинственным страхом. Но ведь я был совсем другим. Я вышел из девятнадцатого века, когда человеческая раса находилась в расцвете своих сил и когда страх уже не производил парализующего действия, а таинственное перестало пугать. Во всяком случае я мог защищаться.

Оценив ситуацию, я решил без дальнейших промедлений изготовить для себя оружие и отыскать безопасное место, где можно было поспать. Имея такое убежище, я получал возможность наблюдать этот странный мир с некоторой долей своего прежнего самообладания, которого я лишился после знакомства с морлоками. Я чувствовал, что просто не смогу заснуть, если не буду уверен, что моя постель защищена от их нашествия. Я содрогнулся от ужаса, вспомнив, как они ощупывали меня и пытались утащить к себе.

После обеда я отправился бродить по долине Темзы, но не нашел никакого убежища, которое показалось бы мне недоступным для морлоков. Разные попавшиеся мне на пути здания и деревья, которые я видел, не могли представлять препятствий для таких ловких ползунов, какими были подземные существа. И тут я вспомнил о высоких башенках и блеске полированных стен зеленого фарфорового дворца.

Посадив Уину, словно маленького ребенка, на плечо, я под вечер направился по холмам на юго-запад, к зеленому фарфоровому дворцу. Я определил расстояние в семь или восемь миль, но в очередной раз ошибся: в действительности до дворца было не меньше восемнадцати. Я впервые увидел это место в туманный день, когда расстояния кажутся меньше. В довершение всего у меня отвалился каблук от одного башмака и гвозди впились мне в пятку. Это были старые удобные башмаки, которые я обыкновенно носил только дома. Таким образом, я оказался еще и хромым. Солнце уже давно закатилось, когда я увидел темный силуэт дворца на бледно-желтом фоне неба.

Уина была в восторге оттого, что я нес ее на плече, но спустя некоторое время она захотела, чтобы я спустил ее, и, идя рядом со мной, перебегала то на одну, то на другую сторону, рвала цветы и совала их мне в карманы. Эта принадлежность моей одежды вообще приводила в изумление Уину, и она, недолго думая, решила, что карманы не более как оригинальные вазы для цветов. Во всяком случае, она употребляла их для этой цели. Да, кстати, переодеваясь, я нашел…