Живой

Семина подавилась разведенной облепихой.

— Ты что, Сереж, ты что…

— Но разведка доложила точно! — запел Никич.

Все грохнули. И было непонятно, над чем смеются — над фразой Кира про хуй или над песней Никича. В принципе все были уже в таком состоянии, что запросто могли видеть Никича или по крайней мере слышать песню.

— А чего он теперь, мысли читает? — спрашивала Семина у Тани, пока они помогали матери Кира убирать со стола и мыть посуду.

— Он же разведчик. Может, по губам…

— Хуясе, по губам! Это если бы я так понимала, то сколько же я всякой дури слышала бы!

— А может, слух такой чуткий.

— Танька! А если он…

— Если он что?

— Узнает! — страшным шепотом сказала Семина.

Танька посмотрела на нее ледяными серыми глазами.

— Что узнает?

Семина молчала.

— Чего ты сама такого знаешь, Семина? Ты вообще не знаешь ничего!

— Да? — сказала Семина. — Ну, дело твое…

Дальше посуду мыли молча. Танька только усмехалась иногда краем рта и качала головой.

Мужчины курили на крыльце. Игорь с Никичем в сторонке что-то обсуждали. Кир прощался с друзьями и думал о том, как поведет себя Танька. Он до сих пор не знал, чего от нее ждать. Так и надо, иначе какая же это любовь?

Во всем этом прощании, однако, было какое-то вранье. На гражданке вообще все давно состояло из вранья, задним числом это было понятно и в армии. Когда прощались. Все эти обещания распить бутылку, на которой расписались, и вообще… Мужская типа дружба, сдержанные объятия, рукопожатия, обещания «не забывать тут твоих»… Толян вообще к его матери не заглянул, хотя один из всех поднялся. И теперь всем их обещаниям помочь была такая же цена. Никто его не будет никуда устраивать, и вообще. Он и не верил особенно, что кто-то в Кораблине поможет, но лишний раз убеждаться, до чего все сгнили, было все-таки противно. Призраки были гораздо живее местной публики. В их надежности он по крайней мере убедился. Они его не бросали, потому что не могли. Беда человеку, чьи лучшие друзья — два покойника.

— Ну, Серый, — пятый раз повторял мент. — Ну, ты, Серый… Если что, Серый…

— Бывай, бывай, братан, — пытался Кир выбраться из его объятий.

— Мы же с тобой, — бессмысленно говорил мент. — Мы же с тобой такое мутили. Мы в Ханкале с тобой… в Адхан-Юрте… А ты знаешь, что я там был?

— Был, был, — говорил Кир. — Конечно.

— Собрали всех, говорят — кто в Чечню, шаг вперед. Я сразу шаг вперед, потому что там Серега Кириллов, мой закадыка! Мой Кирюха! И нас всех в командировку туда. Мы все зачистили — и назад. Веришь, братан?

— Конечно верю. Как вы все зачистили, так нас позвали и показывают: видите, как надо защищать? А вы, бляди, ни хуя зачистить не можете! А Леша Кузнецов из города Кораблина раз-раз, и всех зачистил!

Мент захохотал, откидываясь назад:

— Во-во!

Он тут же посерьезнел и опять впал в мужской пафос.

— Короче, слышь, Серый. Если тебе что… то ты только слово, да? Только слово! Где я живу, ты помнишь?

— Ну а как же, Леха. Такое не забывается.

— Ну все, все. — Он отшатнулся и, держась за стену, с пьяной решимостью устремился прочь.

— Ты сам дойдешь-то?

— Не бэ! — отозвался он из темноты.

— Как же не бэ, когда именно бэ, — сказал Вася Васильев, почти весь вечер промолчавший. С этим Кир никогда особо не дружил — а, кажется, зря. Мужик был без понтов, нормальный, то, что надо.

— А они что тут, все такие? — спросил Кир.

— А другие были?

— Тоже верно. Слышь, Вася, чего посоветуешь?

— В смысле работы?

— Ну.

— Да хер ее знает. Я на сервисе, но это, сам понимаешь, больше семисот в месяц никак не набежит. Хорошо, если косарь. Тут в основном «Газели» чинятся и «Жигули».

— Ну ясно, — сказал Кир. — Но я же вроде не слесарь, понимаешь?

— Да это научишься… Вопрос — на хуя?

— А еще что?

— А еще — бригадиром ремонтников можно. Ты же с руками, я помню. Набери молдаван бригаду в Москве и работай. Их до хуя едет. Или таджиков. Будешь коттеджи строить. Там много лазить не надо, командуй — и все.

— Ладно, — сказал Кир. — Подумаю.

— Если чего, ты не парься, звони. Давай я тебе отзвоню на мобилу, у тебя отпечатается.

— Нету мобилы, — сказал Кир.

— Ну, так запомнишь. — Он сказал телефон, действительно легкий. — Давай.

— Давай.

Этот был приличный, но и ему Кир был не особо нужен. А впрочем, он и не рассчитывал, что будет кому-то нужен. С ногой он бы живо устроился, трудно было привыкать к ущербности, зависимости — это было унизительней всего. Начнут жалеть. Мать тоже, вокруг подноса пластмассового квохчет… Всегда теперь будет жалеть. Опора выросла, блядь, оглобля…

На крыльцо вышли Таня с Семиной.

— Пока-пока! — игриво сказала Семина, чмокнула его в щеку, обдав запахом винища, и уцокала вниз по улице.

— Останешься? — спросил Кир прямо.

— Кир, я бы очень… — Она потерлась носом об его щеку. — Колючий…

— Побреюсь.

— Кир, еще товар принимать…

— Ну пошли, примем.

— Да ладно тебе!

— Нет, пошли, пошли. Посмотрю заодно, что за товар.

Она посмотрела на него с любопытством. Он прикинул: пьян, без ноги… Если драться, то надо первым ударом опрокинуть и додушивать уже на земле, потому что в стойке он сейчас, прямо скажем, не боец. Ну, посмотрим, с кем она там принимает — и что.

— Пошли. — Она опять улыбнулась углом рта.

Он знал эту улыбку. Блядь, откуда такая баба в Кораблине? Как ее сюда занесло, откуда они вообще берутся? Им же тут нечего делать, им надо валить отсюда как можно быстрее, а не товар принимать.

— Сидел бы ты дома, Кир, — сказал Никич, выходя на крыльцо.

— Ничего, ничего, пошли, — решил Игорь. Кир незаметно приложил палец к губам. Таня молчала. С ней и молчать было неплохо. Шли медленно, чуть касаясь друг друга плечами. Сзади Никич стукнул долбаным своим пулеметом о мостовую — остановился, чтобы перехватить половчей. Таня резко обернулась.

— Ты чего? — спросил Кир.

— Так. Послышалось.

— Да ладно, может, где дверь хлопнула…

Она опять посмотрела на него так, как только она и умела, — очень понимающе и с некоторым вызовом.

— Интересный ты стал какой, Кир.

— Да? Чем же?

Он смутился и сам на себя обозлился за это.

— Загадочный такой… И писал редко…

— А чего писать, Тань? Там не приветствуется… И потом, это кажется, что все война, война. Там тоже своя скука.

— Я думаю, — сказала она. — Похудел ты здорово.

— Да это фигня. Я в первые полгода в учебке потолстел даже. На кашах.

Она молчала и смотрела, явно собираясь о чем-то спросить. Ждала, наверное, пока сам скажет.

— Ну, пошли? — сказала, не дождавшись. Он собирался было заговорить об Игоре с Никичем, но Никич за спиной предостерегающе погрозил пальцем.

— Хочешь, чтоб она совсем тебя за ебнутого держала?

— Ладно, идем, — сказал Кир.

В палатке сидела сменщица — белесая пухлая девица; с чего их раздувает тут? С картошки, с лапши?

— Спасибо, Наташ, — сказала Танька. — Выручила.

— Ничего. — Та зевнула. — В другой раз меня подменишь.

— Таха не звонил?

— Чего ему звонить. Он в два привозит. Скоро уж.

— Ну, беги.

Наташа, конечно, никуда не побежала — она с достоинством поплыла вниз по улице, к реке, покачивая тяжелым задом.

— Вот жопа, а? — мечтательно сказал Никич. — С плохими зубами не наешь такую жопу!

— Беги, понюхай, — сказал Игорь.

— Че, не нравится? — обиженно спросил Никич.

— Толстому вроде тебя сойдет…

— У Натахи муж есть, — сказала Таня, словно слышала весь предыдущий диалог. — Он, правда, объелся груш, но когда выпьет, то метелит ее очень сильно.

— А когда трезвый?

— Когда трезвый — за мной бегает. А только я ему вот. — Таня сложила красивую двойную фигу.

Подъехала «Газель», когда-то белая, явно много месяцев не мытая. В полку на таких машинах писали: «Вымой меня, лошара!».

Выскочил Таха — типичный чех, Киру не надо было приглядываться, чтобы отличить эту волчью породу в толпе любых кавказцев. У этого все были враги, даже свои. Кир, кстати, часто замечал, что пресловутая солидарность чеченцев — вранье и блеф, сдают друг друга как милые. И вокруг всех ненавидят, и друг друга ненавидят. Если кто и достанет Басаева, то свои. Кадыров вон как своих мочит. Ни хрена святого вообще. И этот Таха — ему похуй, что чеченец, что нечеченец. Наебать и убить, и впарить гниль, а самому навариться, и ничего больше. В кино чехов показывали неправильно, романтично. Они никакие не воины Аллаха. Их можно было уважать, да — за то, что злоба в них была сильнее смерти, они даже смерти ни хрена не боялись. Но вообще-то мужчинство их было действительно мущинство, лажа. Именно такого чеха и ожидал увидеть Кир, и точно такого он увидел. Что-то все очень уж совпадало с его ожиданиями.

— Ты чего привез? — послышался Танин недовольный голос. Она совершенно не боялась Тахи, это хорошо. В случае чего и мужики не помогут. Вот блядь, нас трое, а драться мне одному.

— Лапшу, — хмуро сказал Таха.

— Лапшу забирай. Я китайскую лапшу сказала не привозить.