Они все ближе к оскверненной площади, эти двое…

– Стрелы! – вскрикивает вдруг сотник, словно очнувшись.

Поют тетивы. И легкие оперенные острия, вспорхнув, стаей устремляются в приближающихся, что представляют собой, казалось бы, доступную легко цель.

Но двое продолжают идти, как будто и не заметив.

И вдруг являются яркие золотые вспышки, сопровождаемые каким-то звоном, словно бы от лопнувших струн… И будто фейерверки разбрызгиваются в воздухе на середине пути между спускающимися по тропе и стрелками. И это зрелище завораживает, и замерла площадь – без возгласа, без движения. То распадаются огнем стрелы, наталкиваясь как бы на прозрачную стену, непроницаемую, плывущую впереди богов…

Тяжелая зеленоватая пена вдруг начинает падать изо рта лучника, который стоит у кромки светящегося пепла. И также у другого стрелявшего… Странные горловые звуки издают все, лишившихся только что своих стрел.

Какое-то короткое время они еще держатся на ногах, покачиваясь, но жизни уже нет в их глазах. Стрелки, как потерявшие опору ватные куклы, падают, поднимая пыль.

И пена, исходя пузырями и распространяя зловоние, хлещет из распухающих на глазах глоток, подобно жидкости из опрокинутых бурдюков. Пятятся, наталкиваясь один на другого, воины, оставшиеся в живых. Миг – и они бегут. К морю. Топча упавших, роняя щиты и копья… Впереди всех, вздрагивая и подвывая, бежит палач.

Они стремятся на свой корабль. Темный, животный ужас пережигает последние силы каждого в огне бега.

И тем не менее движенья воинов делаются, почему-то, все более замедленными и плавными.

Враги бегут – но не мчатся. Они как будто методично и медленно выбрасывают ноги вперед, пластаются над дорогой. Как если б это было перемещение по морскому дну, преодолевающее сопротивленье водной толщи. Противодействие бегу их, оказываемое чем-то незримым, усиливается все более.

И наконец микайны останавливаются и замирают, отклонившись назад.

Движенье продолжает лишь сотник. Он поотстал несколько, пытавшись в начале паники задержать бегущих. Теперь он медленно и неуверенно проталкивается через неровные замершие ряды, как слепой. Тяжелыми шагами движется к палачу, при этом едва ли замечая около себя что-либо. Тот разворачивается к нему, покачнувшись, и у него обнаруживаются такие точно, как и у сотника, остановившиеся глаза.

Как будто бы им на плечи давит непосильная тяжесть. Они готовы оба сейчас упасть – кто произнес приговор и тот, кто его исполнил. Непроизвольно они обхватывают друг друга и только так им удается сохранить равновесие.

Железная тишина, и в ней – хриплое, все учащающееся дыхание этих двух… и неожиданно их тела начинают словно проваливаться одно в другое! Сникая, оплывая подобно воску…

Какие-то белесые острия прорываются изнутри сквозь кожу, прорезывают одежду. Шевелящиеся, влажно отблескивающие… и там, где они выходят, струями ударяет кровь.

Они не опрокидываются, эти два тела, в секунды потерявшие жесткость, а просто расплываются у ног застывших микайнов единой текучей массой, кровавым тестом.

И падает, схватившись рукой за сердце, один из воинов, который оказался к злосчастным поверженным ближе всех.

Другой обнажает меч трясущимися руками и – валится лицом вниз, направив острие себе в грудь.

Какие казни уготовал им еще царь богов? Оставшиеся близки к тому, чтобы, последовав примеру самоубийцы, хотя бы столь ужасной ценою избежать неведомого и худшего.

Но бросившийся на меч – спешил. Одна волна за другой расплескиваются о камни берега, о борт судна, до которого уже не далеко, но более никого из пришельцев не настигает смерть.

– Едва ли бы меня хватило на большее.

Тяжелая маска шлема, скрывающая лицо царя, вытянутая, искажает голос.

– Что это было?! – почти что вскрикивает в испуге Тессий, стоящий рядом.

– Яприказал костям их покинуть плоть, – отвечает царь, рассеянно и устало, и словно бы уже думая о другом.

И резко, едва ли даже ни с гневом, оборачивается к нему Тессий. И взгляд его впивается в металлические глаза, как будто бы ища выпытать выражение, что скрывает маска.

– Ты страшно шутишь…

Сверкающая голова поворачивается навстречу лицу молодого бога неспешно, словно бы со скрытой угрозой.

– Всего не знаешь! И будешь говорить мне иное, когда откроется тебе большее. Теперь же некогда объяснять. Вот эти уберутся сейчас отсюда, доложат все, что увидели, своему царю – и после этого Острову предстоит бой. Я стану наблюдать за развитием событий из каверны Восточного бастиона. Твое же место – Южная сторона, галерея. Атака с этого направления менее вероятна, однако глаз нам нужен теперь везде. Отправляйся, Тессий. И если что-то увидишь – немедленно сообщи, не жалея Силы, как это умеем мы.

БИТВА

Бегущий солнечный луч выхватывает неровности каменной стены и часть свода. И в следующие мгновения все это снова погружается в тьму. И так оно повторяется вновь и вновь.

Как будто в центре каверны установлено крутящееся зеркало, и падает на него луч солнца.

Но неоткуда здесь солнцу падать. Единственное отверстие – это вход в пещеру, он абсолютно темен. И тем не менее всю ее обегает широкий солнечный конус, выскакивающий из ничего.

Источник света представляет собою диск, подвешенный на цепи. Его диаметр приблизительно в размах рук. Ребро его напоминает спекшийся сплав, и все же более вероятно, что это камень. Какой-то неопределимой породы… а может быть – доставленный сюда из каких-нибудь немыслимых глубин великого Лабиринта.

Громада диска вращается, и одна из его сторон темная, а другая… Она как будто окно. В ней проплывают яркие белые облака и ясная, глубокая синева неба. И линия далекого горизонта. И – ближе – катящееся сверкание мерных валов прибоя…

По-видимому, этот колдовской камень обладает свойством отражать удаленное. Как зеркало отражает находящееся вблизи.

Но пробегающее в глубинах этого диска трудно воспринимать как только лишь отражения. Такое полное чувство, что взгляд встречается непосредственно со всем этим. Поверхность моря словно излучает тепло… Как будто это какое-то невероятное круглое отверстие посреди пространства – скважина куда-то в иное место!

И даже чудится иногда дыхание соленого ветра.

И слух обманывается, словно б различая плеск волн.

И необычайно также сопряженье «зеркала» с толстой цепью. Поверхности замыкающего узла не соприкасаются ни в единой точке одна с другой. Они замысловаты и выемчаты. И они пространственно соответствуют, вроде бы… но меж ними – лишь пустота.

Но глыба не срывается с крепления своего. И ее ход ровен. И это постоянство скорости обращения невольно приводит на ум орбиты небесных тел.

Поверхность диска показывает, соответственно текущему его углу поворота, все стороны морского пространства, что окружает Остров. Линия горизонта просматривается наиболее отчетливо на востоке. Другие направления подернуты как бы легчайшей дымкой, но различие несущественно.

В каверне собрались боги.

И они сосредоточенны… и они встревожены.

Стоит какое-то напряженье в воздухе. И неотрывно всматриваются собравшиеся в кружащийся перед ними диск…

Особое вниманье привлекает юго-восток. И там такая же безмятежно светлая, как и всюду, плывущая покойная грань океана-неба.

Но там на ней какие-то неясные точки.

Поэтому все больше богов собираются в соответствующей части каверны. Они показывают на эти точки друг другу, они негромко переговариваются и переглядываются.

Вращение колдовского камня вдруг замирает.

Бежавшее световое пятно застыло – и оно теперь озаряет, в точности, отверстие входа. И высвечена область шероховатого гранита около арки. И в ней отблескивают, кой-где, слюдяные жилки.

Сам коридор в каверну прям и глубок – и он остается темен. Однако в следующее мгновение в его противоположном конце мерцает, усиливаясь, беспокойный свет факелов. И близятся уверенные стремительные шаги, мешающиеся с отзвуком голосов… царь Таурий ступает в каверну.

Летящая белоснежная его тога вспыхивает в луче. Владыка устремляется к диску. Становится перед ним, немного наклонив голову… глыба начинает медленно разворачиваться под его взглядом. И слаборазличимые точки у горизонта переплывают в центр видимого пространства.

Таурий простирает к диску левую руку вперед ладонью.

Исчезла глубина в камне. Пропали небо и океан. И остается лишь темное зеркало полированной поверхности, и отражена в нем рука, и светлое пятно тоги, и огни факелов.

Но это длится лишь миг. Затем – вновь ясный и спокойный свет полдня заливают каверну. Но изменилось видимое внутри диска. Что представало отдаленными точками – переместилось ближе и обрело детали и очертания. Собравшиеся у диска могут теперь увидеть, что это такое именно: три мощных боевых корабля, покачивающиеся на волнах.

Как будто бы они вот здесь, рядом. На расстоянии гораздо более близком, чем на выстрел из лука.

И за кормой трех этих передовых судов – густое колыхание несметных крестовин рей и мачт. Захватническая армада, уже развернутая в боевой порядок… нацеленная на Остров.

Тяжелый вздох вырывается у какого-то из богов.

Собравшиеся поднимаются со своих мест. Безмолвно приближаются к Таурию и обступают диск. И вглядываются, без единого слова, в пространство моря.

У наблюдаемых вражеских судов осадистый узкий корпус. И низковатая над ним единственная мачта, и крепится к ней широкий и плотно свернутый, пока, парус.

Носы-тараны далеко вытянуты вперед, их линия убегает полого под воду. И это придает кораблям вид лезвий – порождений кошмара: тяжелых острых клинков, что были брошены в воду и вот – не тонут, и самоуверенно хищно покачиваются на мелких волнах…

Фигурная же корма кораблей, напротив, поднята высоко, и она загибается даже несколько вперед – круто, и одновременно с каким-то легким изяществом – подобием хвоста играющего дельфина.

– Весь флот микайнов… – цедит с расстановкою Таурий, щурясь, всматриваясь. – Как это предрекал Сандрий. Неужто старику вправду открыто будущее?

Переднее из чудовищ войны начинает распускать парус.

Одновременно и ряды его длинных весел, виднеющиеся по бортам, приходят в согласованное движение. Их узкие тяжелые лопасти почти что не поднимают брызг.

На палубе видны воины в глухих шлемах, сдвинутых, пока, на затылок. Они переговариваются и всматриваются, прищуриваясь, в далекий берег.

– Микайнский царь отдал приказ наступать, – обращается к богам Таурий, оставаясь в пол-оборота к диску. – Еще бы! Ведь мы позволили кораблю их разведчиков безнаказанно достичь берега. И даже попустили смерть некоторых людей Благословенного рода. И собственные наши действия выглядели как не особенно сильный удар в ответ, к тому же и запоздалый. Что же! Я думаю, цель достигнута. Дражайшие наши гости введены в заблуждение: они воображают теперь, что и вправду способны взять нас, богов… численным превосходством!

– А-ха-ха-ха-ха-ха! – разражается вдруг неистовым смехом царь. И делается лик его дик, и Таурий, повернувшись в пол-оборота, спрашивает: – Какого мнения придерживается об этом… стратег Этрурий?

И эхо этого имени, сказанного чуть громче, нежели остальные слова горделивой речи, мечется по каверне. Еще рассыпается канитель отзвуков по неправильностям пустот, а названный уже покидает место и становится рядом с Таурием. Свет солнца, бьющий из диска, позволяет в подробностях видеть своеобразные черты этого лица.

У великана-стратега крупноватые скулы. У него тонкий, капризный рот. И глубоко посаженные глаза – из тех, которые почему-то кажутся голубыми издали, но вблизи – серые.

Они могли бы быть и красивыми, эти большие глаза правильного разреза с чуть-чуть приподнятыми внешними уголками… если б не слишком узкие, какие-то словно бы постоянно целящиеся зрачки.

– Слава тебе, Этрурий! – восклицают некоторые из богов.

И умолкает эхо их возгласа. И опускается тишина.

Особенная тишина… жгучая.

Этрурий совершенно недвижен и может показаться, что он… дремлет стоя. Его могучие руки опущены свободно вдоль тела, глаза прикрыты. А плечи широко и вольно расправлены, голова запрокинута чуть назад. Дыхание глубоко и ровно… и медленно, словно это дыханье моря.

Внезапно веки распахиваются.

Явившиеся злые зрачки теперь уже совершенно точечны и напоминают острия темных игл.

И чернота их горит. И будто бы она – молния, бесконечно длящаяся… Этрурий поворачивается и становится прочно, как изваяние, перед диском.

И вперивает в него взгляд.

К этому мгновению уже вся армада, как одно судно, летит вперед. Широкие багровые паруса развернуты и напряжены ветром. Как если бы сошла с небес туча – да не с теперешних небес полудня, а с иных – мятущихся, предгрозовых и вечерних. И мчится по-над волной, и ярятся, перекатываясь, упругие ее заряженные громами клубы…

На выгнувшихся вперед полотнищах белой краской изображена рыба. Шипастая, наплывающая с открытой пастью. Сверкающие ряды весел взлетывают из волн.