А в прошлой жизни я не прошел бы без передышки даже и треть этакого пути! Наверное, это мне уже помогает Сила.

Тессию не забыть картин, какие повидал он при восхождении. Сейчас они как будто все сразу пред глазами его – столь это яркое новое! Они как будто заворожили Тессия, эти неправдоподобно широкие горизонты, каких не видывал никогда он раньше; эти величественные террасы Престола, вздымающиеся над головокружительными пропастями его…

Налюбовавшись далью земли и моря, Тессий запрокидывает голову вверх. И взгляд его улетает в темно-синее небо, вонзается в едва не черную глубину зенита… Такое небо высот! Оно безмерно и оно завораживает – глубокое и безумно яркое. И пустое. И только крохотная белая точка перемещается там, в его покойно-яростной глубине.

Чайка? Не может быть! Они не залетают так высоко.

И Тессий, до хруста в позвонках задрав голову и руки составив рупором, кричит:

– Селий!

Мгновение – и яркий лоскуток начинает стремительно увеличиваться в размерах. Как если бы подстрелили птицу и она падает, сложив крылья.

И лишь почти у самой поверхности широкой террасы Селий останавливает неуправляемое падение. И опускается подле Тессия непринужденно и плавно, и вычертив при этом замысловатый вираж.

Глаза летучего бога сияют, как его бездна.

– А я ведь знал: когда-нибудь ты меня окликнешь с этих уступов, Тессий! – говорит он вместо приветствия. – Героев тянет созерцать Игры; новорожденные отыскивают портал, который ведет на Круг; молодые боги – вот точно также не могут устоять пред очарованием круч Престола! И это все без подсказки, Тессий. Потому что это что-то в крови!

– Один из Основных входов располагается где-то здесь, – продолжает Селий. – Но будь оно и не так – не меньше б он манил нас, наш седовласый красавец! Возможно, именно потому нас и называют вышние. Ведь вот что отличает бога от простых смертных: если ты видишь, что существует более высоко расположенная земля, – рождается неотступное чаяние стоять на ней!

Их волосы и полы плащей развевает ветер. И боги улыбаются друг другу и этому простору, что вокруг них.

Его полет опьянил его, кажется, не хуже вина! Вот интересно: всякое ли Искусство способно оказать на обладателя его подобное действие? Наверное – так и есть! И даже это сильней и глубже, чем может сделать вино. По-настоящему ты только тогда и бог, когда ты отдаешься занятию своему, любимому и чудесному. Блаженство и одновременно ясность сознания! Могущество мастерства… А я вот пока далек от совершенства зрелого бога. Я даже еще не понял, что именно должно представлять собой Искусство мое.

– Коварно это желание, – откликается, наконец, Тессий. – Я понял это, когда заметил, что восходящий путь представляет собой ступени. Пока взбираешься вверх, все время изменяется представление о том, сколько их еще до вершины. Ведь каждая ступень содержит иллюзию. Пока преодолеваешь отвесную ее часть, мерещится почему-то, что над головой уже только небо. А перевалил на террасу – видишь: нет, очередная стена отделяет тебя от оснеженного пика. И сердце повторяет ошибку, нянчит не основанное ни на чем чаяние: теперь тебе представляется последней вот эта, следующая ступень!

И Тессий прибавляет, чуть тише:

– Не знаю даже, хорошо это или плохо. Разочарованья болезненны, и однако… хватило ли б запала карабкаться, если бы каждый раз не стучало сердце: сейчас!… Вот еще немного!… Сейчас!…

Летучий со вниманием слушает своего друга.

И Селий понимает его, как это можно прочесть по изменениям выражения глаз Летучего и улыбке. Да, понимает и несмотря на то, что Селию самому не приходится никуда карабкаться – в силу особенности его Искусства. По крайней мере – в непосредственном смысле слова.

– Ты говоришь, – продолжает, между тем, Тессий, – такое восхождение влечет любого из нас? Скажи мне, почему же тогда я никого не встретил на сих террасах? Великие места! Незабываемый путь… и, однако, все это время я оставался с Престолом – наедине.

– Здесь можно только бывать, – отвечает летучий бог. – Краса высот несравненна, но она не отделима от холода. И чем высота блистательнее, тем ледяное ее дыханье более сказывается. Все расширяются горизонты, и облака остались внизу, и, наконец, вот она – кристальная конечная ясность, которой так алчет ум! Но здесь-то и обнаруживается, что сердце просит еще тепла. А непосредственно около самых высоких пиков не достает уже даже и просто воздуха для дыхания. Приходится возвращаться.

– Мы почитаем высоты прекраснейшими местами, – завершает тираду Селий, – но обосновываемся, как правило, на склонах Неприступного плоскогорья или где-нибудь в недоступных бухтах… Люди, которые поклоняются нам, – они верят, что боги обитают на уступах Престола. Что же, душой мы здесь…

Летучий ненадолго мрачнеет, но затем его лицо просветляется. И, более того, Тессий видит: в глаза его собеседника возвращается, почти, прежний блеск.

– Но существуют и исключения! Знаешь, где мы сейчас? Я припомнил, – и Селий ведет рукою, – ведь это все владенья Элейны. Носительницы, быть может, наиболее своенравного из Искусств! Она-то не противоречит себе…

– Мне кажется, – прерывает внезапно Тессий, приподнимая руку, – журчит родник! Звонкий… Почему же я сейчас только его услышал? Как раньше он укрывался от моего слуха, этот ручей… или, лучше сказать, поток?

И Тессий озирается вокруг с изумлением и даже некоторой тревогой.

Терраса, на которой они стоят, широка. И даже можно сказать, что она представляет собой небольшое плато. Между камнями скопилось довольно-таки значительное количество воды. И там и здесь можно видеть отблескивающую поверхность, подрагивающую под ветром. Наверное, сюда сбегают ручьи, когда на более высоких уступах солнечные лучи плавят снег.

Мгновения назад это были лужи, разбросанные повсюду, и даже маленькие озера, никак меж собой не связанные проливами.

Теперь же перед глазами Тессия бежит журчащий поток, неизвестно откуда взявшийся!

И делается он все мощней и шире… и скорость его течения увеличивается!

Поток становится бурным.

Его поверхность делается бугристой, словно у горной речки. Местами вздутия струй, обегающих крутой камень, напоминают очертания напрягшихся мышц. Растущие клинья пены указывают зарождающиеся стремнины… Вода неудержимо летит по новорожденному руслу и рокот ее становится оглушителен. К нему примешиваются постукиванья камней, стронутых со своих мест!

Но самое удивительное не это. Вдруг Тессий видит: бешеное течение замыкается, очерчивая среди пространства уступа, забитого валунами, неправильной формы круг!

Невероятная река-кольцо мчится перед взором богов!

Они стоят в ее центре. Друзья в середине острова, несколько минут назад как возникшего. Брызги струй, дробящихся о встречные камни, падают непрерывным на них дождем! Шальная влага не оставляет следа на белых плащах богов – таково колдовское свойство этой материи – но быстрые прохладные струйки текут по их лицу и рукам, словно в ливень…

Вдруг шум бегущей воды смолкает. В единый миг.

И оглушает наступившая тишина.

Белое кольцо окружает теперь друзей. И оно недвижно, и ослепительно сверкает оно на солнце.

Возможно ль верить глазам? Это – лед, непостижимым вдруг образом оковавший поток – в движении. Слепящий материал повторяет, во всех подробностях, каждую вот только что живую струю. Чего не находит глаз, обманываемый причудами сей роскошно-случайной формы! Легкие кони, стоящие на дыбах среди перелива трав… причудливые спиральные раковины… еще какие-то очертания, ни на что не похожие, но, кажется, вот-вот готовые открыть уму свой секрет…

Взор Тессия, изумленного до предела, обращен к Селию. Но даже и его друг выглядит не на много менее потрясенным, хотя, наверное, ему случалось уже видеть нечто подобное.

– Такой танец, – произносит летучий бог, – такую мощь проявления этого Искусства я, кажется, не припомню!

Иголки тонкого инея рождаются на камнях, что вокруг, и на листьях трав. И медленные клубы тумана ползут от ледяной ленты, подобно дыму от залитого водой костра. И стелются по земле, и растекаются во все стороны.

Однако не надо всем пространством ледового кольца туман расходится произвольно. Какое-то особенное его движение происходит над местом, где наиболее крут изгиб остановившегося потока. Там начинает неспешное круженье туманный смерч.

И он становится все быстрей, этот вихрь. И постепенно он втягивает в себя всю остальную белую мглу – он уплотняется и растет.

И вот это уже высокий султан ледяного пара. Он стронулся со своего места и он плывет над поверхностью белой ленты. И где пролег его путь – слепящее сияние исчезает. Сей удивительный вихрь постепенно обходит круг и не остается за ним уже ни льда, ни воды.

Чем ближе он подходит к началу своего пути, тем больше напоминает фигурку в белом плаще, летящую в легком беге!

Вот можно уже различить изящную женскую голову над хрупкими плечами, развернутыми назад. И руки, чуть на отлете, их положение чем-то напоминает, как ласточка держит крылья. И узкие стремительные ступни мелькают в дымке под развевающейся полой…

Она почти что прозрачна, женщина, ткущаяся из тумана. И призрачен ее бег – над землей, по-над исчезающей полосою льда, в истаивающем холодном блеске.

Но вот по мере того, как исчезает ледяной облак, стремительная эта фигурка обретает все более очевидную телесность, посюсторонность. Все меньше напоминает призрак. И вот она уже не бежит по воздуху. Она ступает легко и быстро по острым граням камней. Ни разу не взглянув под ноги. Тем не менее – беспроигрышно угадывая опору.

Она красавица. Большие широко расставленные зеленые глаза смотрят, не отрываясь, на изумленных гостей. И улыбается она им… даже нет – смеется переливчатым тихим горловым смехом!

Она стремительно становится ближе. И, замедляя бег, она раскинула руки. Приобнимает за плечи сразу и Тессия, и Селия – и остановилась, замерла между ними.

Затем отскакивает назад и присаживается на плоский камень, скрестивши тонкие щиколотки. И взглядывает на друзей теперь снизу вверх, немного проказливо.

А у нее совсем сухая ладонь. И теплые, почти горячие пальцы. А я почему-то думал, что ее прикосновение будет чувствоваться, как ледяное и влажное.

– Кто-то произнес мое имя, – звучит мелодичный голос. – И сразу мне захотелось безудержно танцевать для гостей! Ну и… как?

Летучий бог разводит руками в порыве искреннего восторга. Друзьям не надо ничего говорить – все говорят их глаза, сияющие.

– А как там у вас в Долине? Что нового?

– Как видишь, – улыбается Селий, – родился новый бог!

– И кто же это из вас?

Летучий, слыша такое, непроизвольно всплескивает руками и отступает. И разражается хохотом. И тут же вторит ему, словно переливчатое звонкое эхо, колокольчик смеха Элейны.

– Ты как всегда ничего не помнишь, богиня! – становится, наконец, способен хоть что-то произнести Селий.

– Я не запоминаю многое из того, что происходит в Долине, верно. Но ведь у вас там и не случается ничего особенно интересного. Кроме, конечно же, – глаза Элейны с выражением искренней благодарности устремляются на мужчин, – пылающих танцев Круга!

– Да и вообще ты погорячился со словом «ничего», вышний, – продолжает богиня. – Я просто помню иное, нежели то, что обыкновенно принято помнить. В моем сознании запечатлено расположенье каждого камешка вот на этом уступе. Спорим? Я помню все ощущения, которые возникают, когда течёшь вокруг любого из них. Еще – зеленые глаза устремляются к далекому горизонту – я бы могла нарисовать подробную схему морских течений, пролегающих вблизи Острова. И перечислить многие доказательства, что не случайные это перемешивания водной толщи. А это… продолжение великого Лабиринта!

– И наконец, – прибавляет еще Элейна, задумавшись на мгновение, – я очень хорошо помню, как обрела во Глубинах свое Искусство… И я могла б рассказать об этом, как будто это было вчера. А ведь обыкновенно боги затрудняются описать подобное… верно, вышний?

– Не любят воскрешать в памяти, – уточняет летучий бог. Его улыбка слегка тускнеет. – Мы все, похоже, платили за свою зрелость переживаньями смертельного ужаса. И не жалеем о сделке… но ведь кому охота все это проходить заново? Пусть даже и хотя бы только в качестве тени – воспоминания…

– Расскажи! – вдруг произносит горячо Тессий. – Но только если это и вправду не будет тебе мучительно, – прибавляет он, смутившись и упрекая себя в несдержанности.

Как мне еще далеко до бесстрастья новых моих собратьев!

– Не будет, – заверяет его Элейна. – Я вообще не переживаю с того момента, как мне открылось Искусство: я, наконец, живу! Наверное, это потому что мне повезло и Искусство мое особенное. Как велико это счастье: течь – подобно воде и времени! Я перестала воспринимать прошлое и будущее раздельно. И сразу разучилась бояться – будь то чего-либо в будущем или в прошлом. И даже мне удивительно, как это вы все время не забываете разграничить единое живое Течение на до – после?

– Помню… – вдруг произносит еще богиня, и делается ее лицо старше. – До зрелости моей ничего такого я, конечно, не знала. Но я хотела узнать, и я отправилась в Лабиринт. И забралась в такие его подвалы, где, кажется, меня ожидала смерть. Там каменные стены бесконечного темного коридора встречались, соударяясь. Не знаю, чем это явление было вызвано. Происходило это все ближе к месту, где была я. Как если бы гигантские ленивые ладони хлопали друг о друга. Они производили то клацающий, а то какой-то скрежещущий и хрустящий звук. А я пятилась, я отступала туда, где выщербленные стены оставались еще, пока, неподвижны. И вдруг моя спина уперлась во что-то. Я оборачиваюсь и вижу – весь коридор перекрывает каменная решетка!… Ее там не было! Или, может быть, это от страха я перестала ориентироваться и, отступая, выбрала не тот ход. Сквозь эту решетку можно было просунуть руку, коридор продолжался, без всякого сомнения, и по ту ее сторону, но нечего было даже и думать пытаться это каменное сито сломать! А стены схлопывались все ближе, ближе… Вдруг на меня снизошло… ну, как бы это сказать… НАИТИЕ: а ведь я могу – течь!…Решетка и соударяющиеся стены остались далеко позади! И вся я была поток… вольности! Ликованья! Блаженства! Я чувствовала бессмертие… И все это потому, я скажу, что я… я словно вдруг припомнила нечто ПЕРВОЕ. Позабытое. Казалось бы, позабытое навсегда при моем рождении человеком. Все сущее вдруг предстало передо мной как единое и единственное Кольцо. И это было кольцо-поток… и я вдруг поняла, что такое есть Сама Истина! Но только исповедовать эту Истину невозможно, боги! Ее стремительное, как молния, нападение оставило меня столь же быстро, как и наитствовало. И сохранилось вот только это Искусство течь и… живая радость. Я вроде бы уже и не знаю, но хорошо помню, что я узнала. И это словно обетование! Уверенность не покинет меня теперь. Она возгорается во мгновение от одного только вспоминания Того Мига…

Друзья молчат, как очарованные этим рассказом, кратким и сбивчивым.

Исповедью души богини.

Трепет сокровенного знания, близости его передается сердцам: задумчивые тихие улыбки светят на лицах… Селий, наконец, произносит:

– А ты, похоже… летаешь и повыше меня, Элейна!

Часть четвертая

НАШЕСТВИЕ

Тяжелые мерные волны стучатся в борт. И рушатся с корабля в них воины, закованные в медные латы, и бредут к берегу. И белый бегучий гребень скрывает их иногда по плечи. Стрельцы вздымают над головами тулы и налучи, стремясь уберечь тетивы от влаги брызг.

Находники обнажают клинки, как только из воды показываются их поножи. И молодые из них несут прямо перед собой блеск лезвий; бывалые ж опустили руку и чертит острие след, рассекая волны.

Перестроение в боевой порядок начинается сразу же, как только позади осталась пенная кромка. По береговому склону стремится вверх, медленно, смертоносный веер. Сверкающий, он приближается к полису.

Воинственные пришельцы замечены жителями его и, вероятно, уже давно. Кто выглянул из дверей и замер; кто бежит к площади, привыкнув поступать так при любом событии, которое не укладывается в размеренное течение повседневной жизни. Подобно тому, как огонь перекидывается при пожаре с кровли на кровлю, бежит со двора на двор заполошный крик:

– Микайны!

У древнего обломка скалы, что напоминает вскинутую ладонь, стремительно увеличивается толпа.

Враги близятся. Высокое солнце шлет блики с блях и чеканных панцирей, с круглых шлемов. И кажется, будто б отделился от волн и неумолимо накатывает, двигаясь по береговому откосу вверх, морской блеск.

И выдыхаются крики. Безмолвие накрывает площадь, и оно нестерпимо… Все жаждут услышать голос, отдающий распоряжения, хоть какие-то. Никто не в состоянии даже думать о том, чтобы заговорить самому.