...начинают и проигрывают

— Ух ты!— подмигнув мне тайком, смущенно за скреб в затылке Седой-боевой.

Все как грохнут…,

Какой он молодец, наш Седой-боевой!

В тот вечер по госпиталю дежурил Борис Семенович, и он тоже принял участие в нашей атаке на Арвида, пожалуй, успешнее всех:

— Честное слово, товарищ Ванаг, если бы меня подозревали в преступлении, то лучшего следователя я себе и желать бы не стал.

— Думаете, пощадит?— спросил я чуть-чуть уязвленно.

— Думаю — разберется объективно.— Борис Семенович с укором смотрел на меня сквозь очки…

Через несколько дней все свершилось. Уголовный розыск обогатился сразу двумя Шерлоками Холмсами. Правда, нас направили в разные районы города.

— Поодиночке, среди опытных сотрудников, легче будет освоить дело,— пояснил наш новый шеф — начальник горотдела милиции майор Василий Кузьмич Никандров,— А там посмотрим…

Трудно было возразить: ни я, ни Арвид не знали оперативной работы.

Зато с квартирой мы устроились просто отлично. Как ни странно, помог подполковник Куранов. Вызвал меня, по своим административным склонностям, прямо в кабинет «ССЗ"— начальник госпиталя, которого он замещал, надолго застрял на курсах,— посмотрел искоса.

— Поселитесь на квартире одного нашего врача,— и пододвинул записку с адресом.— Его самого недавно отправили во фронтовой санбат, руководство госпиталя договорилось с женой.

— Спасибо за заботу,— холодно поблагодарил я,— но нас двое.

Он поморщился:

— Прерывать старших — признак дурного тона не только в армии.— Пожевал губами и добавил:— Мы договорились насчет двоих. Не смею вас больше задерживать.

В коридоре, привычно злясь на него, я вдруг подумал, что ведь никто, ни один человек не сделал нам столько добра, как Куранов. Ну, раны лечил — это, можно сказать, по служебной обязанности. А остальное? Я быстренько перебрал в уме: живем в палате, питаемся тоже в госпитальной столовой, в нарушение всех правил, квартиру нам подыскал, с секретарем райкома — теперь я уверен!— о нас говорил… Вот начальник госпиталя, мягкий, приятный человек. А сделал бы он столько для нас?

Я вернулся, приоткрыл дверь:

— Товарищ подполковник, большое-большое вам спасибо.

Куранов поднял голову от кипы бумаг, уставился на меня, опустив уголки рта, от чего лицо стало кислым.

— За все!— добавил я.

— А!— Он чуть качнул длинными пальцами, что, вероятно, должно было означать: какие пустяки!

И снова в свои бумаги.

Мне оставалось только закрыть тихонько дверь и идти в палату радовать Арвида, удивляясь дорогой странному умению этого чертова Куранова и всех людей подобного сорта запутывать еще больше и без того непростые человеческие отношения. Ведь доброе делают, доброе, но так, что хочется их же ругать.

А может, они вообще не задумываются о добре и зле и о том, как это выглядит со стороны? Просто делают, что считают нужным — и все!

4.

По личной просьбе майора Никандрова нас прикрепили к комбинатской столовой номер пять, которая считалась лучшей в городе. Мы сдали туда свои только что полученные карточки на хлеб, жиры, сахар и прочие жизненные блага, и так как столовая работала круглые сутки, вопрос с питанием можно было считать относительно решенным.

— Вам повезло,— сказал Василий Кузьмич, поговорив о нас по телефону с директором и получив его согласие -Это у них единственная столовая не на территории комбината.

— А на территории разве нельзя?

— Куда сложнее!

— Работникам милиции?— удивился я.

— Даже работникам милиции… Цех «Б»,— произнес он коротко и значительно. Я понял: расспрашивать не следует, нечто очень секретное.

Так я впервые услышал о существовании цеха «Б»…

Подходил к концу последний день трехсуточного отпуска, который предоставили нам с Арвидом для устройства всяких личных дел.

Торжественная церемония переезда на квартиру, вернее, перехода, так как перевозить было нечего и не на чем, состоялась часов в пять вечера. В ней приняла участие половина новых жильцов, то есть я; Арвид должен был прийти позднее, он задержался в секторе учета райкома.

За день до этого мы познакомились с хозяйкой Варварой Сергеевной, маленькой, хрупкой, неутомимой и подвижной, как волчок, женщиной — никогда бы не подумал, что вот так выглядит бригадир одной из прославленных в городе фронтовых бригад химического комбината. Мне все казалось, когда я читал в газетах о делах таких бригад, что их возглавляют мужчины или если уж женщины, то обязательно здоровенные, мужеподобные, этакие Поддубные в юбках. Ведь шутка сказать: двенадцать, а то и четырнадцать часов в сутки с отдачей всех сил, почти без выходных! А питание… Мы уже успели на своем опыте познать, как обстоит с питанием в «гражданке».

Варвара Сергеевна, бледнолицая, светловолосая, в белом рабочем халате, мелькала по неприбранной маленькой комнате, как солнечный зайчик, пущенный зеркальцем из дома напротив,— мы с Арвидом едва успевали поворачиваться к ней лицом. Она спрашивала, рассказывала сама и одновременно убирала со стола, подметала пол, затапливала печь, делала мимоходом, или, лучше сказать, мимобегом, еще десяток всевозможных мелких дел.

Количественные изменения тут же, на наших изумленных глазах, переходили в качественные. В комнате вдруг сразу стало чисто, уютно, а когда все скамьи и табуретки были расставлены по местам, то даже и просторно.

Варвара Сергеевна схватила платок с вешалки, сунула мне в руку ключ:

— Одна к вам просьба, ребята. Вечером, когда будете приходить домой, загоняйте с улицы моего пострела. Совсем от рук отбился, прямо беда!

И упорхнула, часто перебирая тоненькими, в латаных — перелатаных валенках, ножками, обратно к себе на комбинат — она отпросилась ненадолго, только чтобы встретиться с нами.

А как звать пострела — сказать позабыла…

Наше новое жилье помещалось в длинном, как океанский корабль, двухэтажном бараке с такими же длинными коридорами на каждом этаже. Внутри сходство с кораблем, только не с комфортабельным лайнером, а с аварийным доходягой, еще больше увеличивалось — по обе стороны коридора, наподобие кают, тянулись бесчисленные комнаты.

На весь коридор горела одна-единственная слабосильная лампочка, и ее малиновая нить не столько светила, сколько позволяла держать правильное направление, впрочем, не без риска ткнуться носом в стенку где-нибудь в дальнем темном конце.

Нем с Арвидом и здесь повезло: дверь комнаты Варвары Сергеевны находилась почти под лампочкой.

Первый раз за войну я открыл дверь собственным ключом. Поставил в крохотном тамбуре оба наших тощих рюкзака, скинул шинель и тяжело опустился на скамью возле входа. Нога ныла капризно и тоскливо, как избалованная грудняшка; почуяла уже койку, про-клятая!

Но я твердо решил не потакать капризам ноги. Хватит, завтра на работу, а она все еще уняться не хочет! К тому же койка не моя, а хозяйская. Наши же с Арвидом персональные места повыше, на полатях над тамбуром. Раньше там спала хозяйка с мужем, а на странной койке, длинной, но совсем узкой, не шире приличной доски — их сынишка. Но однажды по какому-то случаю это положили на сундук, придвинув вплотную стол, чтобы парень не свалился во сне с покатой крышки. С той поры он так и остался на полюбившемся сундуке, ни за что не соглашался вернуться на койку, и после отъезда мужа на фронт ее заняла сама Варвара Сергеевна.

В комнате прочно поселился какой-то знакомый запах, устоявшийся, ровный, не гость, а хозяин — я ощутил его еще в первый приход.

Принюхался, пытаясь разобраться. Какая-нибудь еда? Нет, Варвара Сергеевна не готовит дома. Она ест на заводе, а сынишка — в столовой для детей фронтовиков.

Кожа? Клей?

Не угадать! Вот только знаю, что запах очень знакомый. Давно знакомый, может быть, с детства.

Стало темно. Я зажег свет, прикрыл марлей, заменявшей занавеску, оконце — и тут вспомнил: а загнать пацаненка?

По сравнению с пустынными в вечерний час улицами жизнь во дворе проявлялась куда активнее. Пацаны разных калибров катались на санках, на самодельных коньках, бегали просто так. Их было много, очень много; не один наш корабль плыл по заснеженному морю заводской окраины — целая армада таких двухэтажных кораблей, и большинство пассажиров составляла ребятня. Вот только шуму маловато, все какие-то степенные, негромкие. А ведь во дворах моего детства всегда орали многоголосо и яростно…

Который тут мой подопечный?

В глубине двора кучка ребят возилась с вертлявой собачонкой серо-коричневой масти. Чудо! Оказывается, не перевелись еще на свете такие звери.

— Фронт! Ищи. ну, ищи!— уговаривали пацаны.

Собака извивалась у ног парнишки в пальто, перешитом из военной шинели, как у многих здесь, во дворе, и не отходила от него ни на шаг.

— Фронт! Фронт!… Пусть он ищет, Кимка!

— Искать!— приказал Кимка, собачий хозяин, и песик, не мешкая, ринулся прямо в мою сторону.

Я посторонился с опаской — кто знает, что там на собачьем уме, еще возьмет и бросится на чужого.

Собака, даже не взглянув, пробежала мимо, вынюхивая что-то на снегу.

И тотчас же я вспомнил. Запах! Запах собаки!

У нас в доме не переводились щенки. Сначала я, потом, когда стал старше,— Катька. Кошек мы оба не терпели за предполагаемое коварство, зато обожали собак за предполагаемый ум и преданность. И мама все время ворчала: «Фу, псиной насквозь пропахли!»

Запах собаки в комнате… С быстротой и последовательностью бывалого детектива я построил целую цепь логических умозаключений.

В итоге вышло — Кимка.

Я крикнул:

— Кимка! Ким!

Имя модное. Откликнулось сразу несколько. Пришлось уточнить:

— Который с собакой.

Он подбежал, следя одним глазом за вертевшимся тут же псом. Раскраснелся, давно не стриженный вихор задиристо торчит из-под шапки.

— Тебе повестка,— сказал я сурово.

— А, стричься!— сразу сообразил он.— Вы наш но вый квартирант, да? Который высокий или который нет?

— А вот попробуй, угадай!

— Как?— заинтересовался он.

— А так! Вот я же угадал, как тебя звать.

— Фокус большой! Вам мама сказала.

— Нет.

— Ну, пацаны.

— И не пацаны.

— Честное слово?… Тогда как?

— Метод дедукции,— сказал я.— Шерлока Холмса читал?

— А то нет!— он смотрел на меня недоверчиво: и поверить хочется, и оказаться в дураках в первую же минуту знакомства нежелательно.— А вот попробуйте угадайте еще,— нашел выход из трудного положения.— Ну… Как его зовут?

Кимка нагнулся и потрепал по шее своего длинномордого приятеля, который, насторожив одно ухо, со вниманием прислушивался к нашему разговору.

— Это трудно.

— Очень!— в глазах Кимки за плясали бесенята.

Я изобразил усиленную работу мысли, потом сказал:;

— У него необычное имя.

Кимка в напряженном ожидании выпучил глаза. Я подгладил собаку; ома дружелюбно завиляла хзостом.

— Фронт — вот как!

Выпрямился и посмотрел на Кимку, победно улыбаясь.

— Здорово!— поразился он.— Хоть не совсем верно, но все равно считается.

— Как так — не совсем?

— Его по-правильному Франтом звать — видите, какие интересные белые пятна, вот тут, на шее,— он поднял псу голову,— как бантик. Еще ножки в белых чулочках, на хвосте — самый кончик. Папа его так назвал — Франт. А когда он на фронт уехал, я переименовал.

— Дельно придумано!— похвалил я.— Какой может быть Франт, когда идет война? Фронт — совсем другое дело!… А как он реагирует на новшество?

— Ему-то не все ли равно. Франт! Видите, как смот рит… Фронт! Вот, тоже…

Пошли в дом, захватив с собой собаку. Как объяснил! мне новый приятель, на улице оставлять ее нельзя. Даже в комнате одну — и то небезопасно. Кимка со специального разрешения директора берет Фронта с собой в школу, и песик сидит взаперти в комнате уборщицы.

Мы сдружились на почве фронта и Фронта. Ким выдавил из меня несколько фронтовых историй, а сам. в свою очередь охотно поделился со мной опытом дрессировки. Оказывается, Фронт не какая-нибудь там безграмотная дворняга, а предназначается в служебные и проходит специальную учебу по определенной программе- в школе есть особый собачий кружок.

— Только собак породистых мало,— пожаловался

Кимка.— И непородистых тоже.

— А какой Фронт породы?