Улица Чехова, 12

В 1837 году, когда истек четырехлетний испытатель­ный срок, отпущенный классу, он оказался на грани закрытия из-за нехватки средств. Докладная записка о Художественном классе от 18 августа 1842 года так рас­сказывает об этом трудном моменте: «Класс стремился к падению и пал бы непременно, если бы деятельность учителей и бывшего директора генерал-майора Орлова не удержала его на краю погибели. Целые шесть меся­цев класс колебался и изнемогал. Но все это время уче­ние ни на один день не прекращалось, г. Орлов под­держивал собственными деньгами, а гг. учителя, новые академики, отказавшись от жалованья, преподавали уроки без всякого возмездия; наконец, после шестиме­сячных усилий, надежд и сомнений Общество состави­лось...»

Таким образом, решительное и бескорыстное пове­дение Михаила Федоровича Орлова во многом опреде­лило дальнейший путь русского художественного обра­зования.

Но Художественный класс был не единственной точ­кой приложения энергии Орлова. Сразу по приезде в Москву он становится членом Московского общества испытателей природы. Это общество возникло при Мо­сковском университете в 1805 году. Несмотря на то что непосредственные задачи общества лежали в пределах естественных наук, к нему, как к культурному центру, тянулись люди, от наук далекие. Достаточно сказать, что одновременно с Орловым членами общества были молодой Герцен, Николай Раевский, декабристы Ф. Н. Глинка и В. П. Зубков, а сосланный в Сибирь Н. А. Бестужев с оказией передал для коллекции об­щества образцы набранных в Сибири руд. Что каса­ется М. Ф. Орлова, то он вошел даже в состав совета Общества испытателей природы, а в ноябре 1836 года сделал па одном из заседаний доклад «Некоторые фи­лософские мысли о природе», текст которого, к сожа­лению, до нас не дошел. Орлов попытался усилить об­щественный характер общества и предложил внести не­которые изменения в его устав. Однако министр просве­щения граф Уваров запретил пересмотр устава.

М. Ф. Орлов был одним из активных деятелей Мо­сковского скакового общества. Возможно, здесь сыграло определенную роль семейное пристрастие к лошадям:, дядя Михаила Федоровича А. Г. Орлов-Чесменский на Хреновском конном заводе в Воронежской губернии собрал мирового класса коллекцию лошадей различных пород, руководил серьезной зоотехнической работой и создал знаменитую впоследствии орловскую рысистую породу. Он был основателем первых в России скачек, которые проводились с 90-х годов XVIII века на Дон­ском поле, неподалеку от Нескучного дворца графа.

Так или иначе, возможно отчасти и следуя семейной традиции, Михаил Федорович участвует в работе Мо­сковского скакового общества, пишет несколько работ по коневодству, устройству скачек и распределению призов.

Но общественная деятельность была как бы внеш­ней стороной жизни Михаила Федоровича. Москва 30-х годов стала после разгрома декабристского движе­ния в большей степени, чем Петербург, очагом свободо­мыслия. Это естественно: репрессии обрушились в пер­вую очередь на северную столицу и расквартированную на юге армию. В Москве же в дни восстания декабри­стов не произошло открытых выступлений, и соответ­ственно удар реакции был не столь силен. Новая волна оппозиционных настроений накатила на Московский университет, где в эти годы образовались студенческие кружки Н. П. Сунгурова, Герцена — Огарева, «Обще­ство 11-го нумера» В. Г. Белинского.

Но и Москва не оправилась от удара, казалась опу­стевшей. Николаевская реакция, свирепствовавшая цен­зура печати загоняли передовую мысль в салоны и го­стиные, которые были в те годы как бы клапаном, от­части дававшим выход в беседах и дискуссиях назрев­шим мыслям. Дом М. Ф. Орлова становится одной из точек притяжения передовых москвичей.

Дом Шубиной на Малой Дмитровке... Эти слова не стали адресом великосветского салона, где дамы щего­ляли парижскими туалетами, а мужчины кичились чи­нами и наградами. Но в ворота дома чередой нередко въезжали экипажи. Как вспоминал поэт Я. П. Полон­ский, «вся тогдашняя московская знать, вся московская интеллигенция как бы льнула к изгнаннику Орлову; его обаятельная личность всех к себе привлекала... Там, в этом доме, я встретил впервые Хомякова, проф. Гра­новского, Чаадаева, И.Тургенева». Этот список можно было бы продолжить многими славными именами. Дру­жеский круг Орлова был велик, но друзей выбирать 4 он умел. Думается, не будет преувеличением сказать, что дверь его дома открывали едва ли не все достой­ные люди того времени. Выдающаяся личность Михаила Федоровича Орлова порой незаслуженно обходится мол­чанием исследователями общественной жизни Москвы 30-х годов, а ведь он был как бы водоразделом между прогрессивными и консервативными кругами. Послед­ние до конца дней Орлова считали его общество непод­ходящим. Об этом красноречиво говорит, например, дневниковая запись сильно к тому времени «поправев­шего» М. П. Погодина летом 1840 года, когда в Москву приехал оппозиционный депутат французской палаты депутатов Могэн: «Получил приглашение от Павлова на Могэна, но не поеду, ибо там, верно, будут Орлов, Чаадаев».

В полицейских донесениях об Орлове сказано: «...знакомство имеет большое и в высшем кругу... поль­зуется от многих к себе благорасположением». Т. П. Пас-сек вспоминала, что «большая часть молодого поколе­ния поклонялась ему».

10 июля 1834 года .Герцен узнал о том, что прошед­шей ночью в дом Н. П. Огарева на углу Большой Ни­китской и Никитского бульвара (ул. Герцепа, 23) на­грянула полиция и, произведя обыск, арестовала Огарева. Декабрист В. П. Зубков, к которому обратился Герцен, отказался помочь. В тот день Герцен был при­глашен на Малую Дмитровку к М. Ф. Орлову на зва­ный обед. Узнав о случившемся, Орлов, не колеблясь, предложил помощь и обратился к московскому гене­рал-губернатору Д. В. Голицыну. В этот раз заключе­ние Огарева было недолгим: через три дня он был от­пущен на поруки к родственникам, однако вновь арес­тован через три недели.

В тот же день 10 июля на обеде у М. Ф. Орлова Гер­цен познакомился с П. Я. Чаадаевым: «Друзья его были на каторжной работе; он сначала оставался совсем один в Москве, потом вдвоем с Пушкиным, наконец, втроем с Пушкиным и Орловым. Чаадаев показывал часто, по­сле смерти обоих, два небольшие пятна на стене над спинкой дивана: тут они прислоняли голову» (П.Я.Ча­адаев жил в доме Левашовой, на месте дома № 20 по Новой Басманной ул.).

П. Я. Чаадаев в те годы был ближайшим другом и в то же время антагонистом Орлова по многим вопро­сам, прежде всего их разделяло решение основного воп­роса философии: в то время как Чаадаев склонялся к идеализму и мистицизму, Орлов доказывал, по свиде­тельству Т. И. Грановского, «que la science est athee» (наука безбожна). Но их расхождения отнюдь не ме­шали, а, быть может, только способствовали дружбе. В 1836 году, когда было опубликовано знаменитое «Фи­лософическое письмо» Чаадаева, по Москве ходили слу­хи о том, что адресатом его якобы была Екатерина Ни­колаевна Орлова, а Михаил Федорович перевел письмо на русский язык. Орлов вынужден был написать Бен­кендорфу объяснение по этому поводу.

Имена Орлова и Чаадаева в глазах правительства и раньше были связаны между собой. За год до «Фило­софического   письма» по заказу   Николая I М. Н. Загоскин написал пьесу «Недовольные», в которой грубо пародировал Чаадаева и Орлова. Пасквиль Загоскина вызвал негодование и осуждение Белинского и многих других московских журналистов, а Пушкин написал: «Лица, выведенные на сцену, не смешны и не естест­венны. Нет ни одного комического положения, а раз­говор пошлый и натянутый не заставляет забывать от­сутствие действия».

Идейные споры в московских домах чем-то напомина­ли обстановку кишиневского дома Орлова. Московские маршруты Михаила Федоровича были разнообразны. Александр Иванович Тургенев писал П. А. Вяземско­му о том, что у него целые дни в шумном споре про­водят Чаадаев, Орлов, Свербеев и другие (А. И. Турге­нев жил в доме № 11 по Большому Власьевскому пер.). Герцен писал: «В понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у Свербеева, в воскресенье у Елагиной», при­чем разговаривали «до четырех утра, начавши в де­вять». Салон Д. Н. Свербеева, который посещал и М. Ф. Орлов, предположительно находился в доме № 6 по Страстному бульвару (дом надстроен), хотя с уве­ренностью можно сказать, что Свербеев жил здесь в 40-е годы; во второй половине 30-х годов, возможно, его адрес был иным.

Михаил Федорович Орлов был завсегдатаем воскрес­ных сборов у Авдотьи Петровны Елагиной, племянницы и большого друга В. А. Жуковского (ее сыновья от пер­вого брака И. В. и П. В. Киреевские жили там же). О доме Елагиной — Киреевских поэт Н. М. Языков ска­жет: «...у Красных ворот в республике привольной на­уке, сердцу и уму...» Сюда в те же годы, что и Орлов, приходили А. С. Пушкин, Е. А. Баратынский, П. А. Вя­земский, А. И. Тургенев, П. Я. Чаадаев. Можно пред­положить, что Орлов встречался в этом салоне с Гого­лем.

В последние годы М. Ф. Орлов мог бывать у В. П. Бот­кина (Петроверигский пер., 4), наверняка бывал у поэ­та Е. А. Баратынского, сначала в Большом Чернышев­ском переулке (ул. Станкевича, 6) в доме родителей его жены Энгельгардтов близ старинной церкви Малого Вознесения, сохранившейся с XVI века до наших дней, а затем на Спиридоновке (ул. Алексея Толстого, 14—16, дом не сохранился).

По возвращении в Москву Орлов дружен был с круп­нейшим врачом М. Я. Мудровым, жившим на Прес­ненских прудах, на Прудовой улице (Дружинников­ская ул., 11, дом не сохранился), который оказывал помощь А. Г. Муравьевой, последовавшей за мужем-де­кабристом в Сибирь, посылая ей медикаменты для боль­ницы в Чите. Но общение их было недолгим: в 1831 го­ду Мудрова вызвали в Петербург для борьбы с эпиде­мией холеры, и там, как начертано на его могильной плите, он пал «от оной жертвой своего усердия».

Так проходили годы. Но за всей вроде бы бурной жизнью Михаила Федоровича стояла тень правительст­венной опалы и полицейского надзора, с одной стороны, и тень отчужденности, непонимания, а порой и осуж­дения — с другой: родственников и друзей казненных или гниющих в сибирских рудниках декабристов. Се­годня, с дистанции полутора столетий, мы можем с го­речью понять, сколь тяжким было положение Михаила Федоровича, но современники видели это не всегда.

В 1841—1842 годах он серьезно болел. Герцен, на­вестивший Орлова, в январе 1841 года писал: «Он уга­сал. Болезненное выражение, задумчивость и какая-то новая угловатость лица поразили меня; он был печален, чувствовал свое разрушение, знал расстройство дел — и не видел выхода...»

19 марта 1842 года Михаил Федорович Орлов скон­чался. Домашний архив Орлова был немедленно опечатан московским обер-полицеймейстером Цынским, который оставил семейные и денежные бумаги, а осталь­ные отправил в Петербург, в III отделение Бенкендор­фу. Сохранился «Краткий разбор рукописных сочине­ний, найденных в кабинете генерал-майора Орлова пос­ле его смерти» за подписями Бенкендорфа и генерал-майора Дубельта, содержащий перечень бумаг с крат­кой характеристикой каждой.

С. П. Шевырев написал некролог об Орлове, который был высоко оценен Чаадаевым, однако статью не про­пустила цензура. По этому поводу А. И. Тургенев писал П. А. Вяземскому: «Здесь, как слышно, болярин-цензор, не пропустив статью Шевырева, назвал Михаила Орло­ва каторжным». В результате чуть ли не единственным откликом на кончину Орлова в прессе было небольшое сообщение в «Бюллетене» Московского общества испы­тателей природы.

Узнав о смерти Орлова, Герцен, находившийся в новгородской ссылке, сделал 25 марта в своем дневнике такую запись: «Вчера получил весть о кончине Миха­ила Федоровича Орлова. Горе и пуще бездейственная косность подъедает геркулесовские силы, он верно про­жил бы еще лет 25 при других обстоятельствах. Жаль его... С моей стороны я посылаю за ним в могилу искрен­ний и горький вздох; несчастное существование оттого только, что случай хотел, чтобы он родился в эту эпоху и в этой стране».

Михаил Федорович Орлов похоронен на старом Но­водевичьем кладбище, у Смоленского собора, рядом с Екатериной Николаевной, пережившей его на сорок три года. На полированной черной гранитной плите выбита надпись: «Генерал-майор Михаил Федорович Орлов. Ро­дился 25 марта 1788 года. 19 марта 1814 года заклю­чил условие сдачи Парижа, Скончался 19 марта 1842 года».

ШКОЛА ИСКУССТВ

Часто в жизни и в истории все оказывается теснейшим образом переплетено, образуя причудливые, порой нео­жиданные связи, пересекаясь в совершенно непредска­зуемой точке. Михаил Федорович Орлов, стоявший у ис­токов московского художественного образования, есте­ственно, не мог знать того, что сегодня известно нам: дом, где он руководил делами Художественного класса, два десятилетия спустя станет адресом рисовальной школы, представляющей еще одну ветвь подготовки ри­совальщиков. Речь идет о прикладном направлении. Если из класса, созданного Орловым и его единомыш­ленниками, вырастет Училище живописи и ваяния, то эта рисовальная школа станет составной частью худо­жественно-промышленного училища, прародителя сего­дняшнего московского вуза, по традиции часто называе­мого Строгановкой.

В роковом 1825 году, незадолго до восстания декаб­ристов, граф Сергей Григорьевич Строганов открыл в Москве рисовальную школу. Род Строгановых, один из богатейших в России, имел давние связи с развитием искусства, многие Строгановы были обладателями об­ширных коллекций картин и предметов искусства, бо­гатейших библиотек.

С. Г. Строганов, предполагая открыть школу на соб­ственные средства, мыслил ее бесплатной и, что осо­бенно важно, желал видеть в числе ее учеников кре­постных: «Сие заведение имеет целью ремесленников, подмастерьев, мальчиков и детей бедных родителей (свободного и крепостного состояния), без всякой со стороны их платы, обучить начальным правилам прак­тической Геометрии, Архитектуры и разным родам рисования».

«Школа рисования в отношении к искусствам и ремеслам» начала работу осенью 1825 года в доме на Мяс­ницкой (ул. Кирова, 43) — замечательном творении ар­хитектора Ф. И. Кампорези,— выстроенном в конце XVIII века. По списку учеников, переведенных во вто­рой класс в 1826 году, можно подсчитать, что из 34 уче­ников семеро были крепостными, большинство предназ­началось к живописному, столярному, футлярному и пе­реплетному ремеслам.

Начинание Строганова было очень своевременным и вытекало из объективных потребностей развития капи­талистических отношений и соответственно роста про­мышленности, одним из центров которой становилась Москва. Пришло время, когда чрезвычайно расшири­лись потребности в предметах искусства, в том числе прикладного, причем нужны были не только уникаль­ные и дорогостоящие произведения мастеров, но и до­ступные ремесленные изделия. Вот колоритная записка смоленской помещицы Свиступовой, никогда не бывав­шей в Москве, содержащая просьбу привезти ей оттуда «кружев английских на манер барабанных (брабант-ских.— Е. X.), маленькую кларнетку (лорнетку.— Е. X.), так как я близка глазами, сероги писаграмовой (серьги филигранной.— Е. X.) работы, а для обстановки комнат картин тальянских на манер рыхвалеевой (Рафаэле-вой.— Е. X.) работы на холстинке и поднос с чашечка­ми, если можно достать с пионовыми цветами. Еще не забудьте,— добавляет она,— почем животрепещущая малосольная рыба фунт». Эта записка, написанная в глубокой российской провинции малокультурной домо­седкой-помещицей, несмотря на свою курьезность, очень показательна.

Россия никогда не была бедна талантливыми само­учками, однако время диктовало необходимость профес­сионального художественного образования, не только в сфере академической живописи и ваяния, но и применительно к нуждам растущего мануфактурного произ­водства.

В начале 30-х годов в числе учеников школы был будущий архитектор и академик И. А. Монигеттт* (крупнейшая его работа — проект здания Политехни­ческого музея в Москве); в семье Монигетти воспиты­вался известный писатель Д. В. Григорович, также посещавший занятия рисовальной школы. В своих «Литературных воспоминаниях» он писал, что при по­ступлении в инженерное училище экзаменаторы отме­тили его прекрасную подготовку, чему он был обязан строгановской школе.

«Журнал мануфактур и торговли» в 1830 году пи­сал, что школа Строганова «есть из лучших в Европе», а собранные в качестве учебных пособий «коллекции моделей, рисунков весьма примечательны... Заведение его примером своим поощрило и других».

Действительно, в 1833 году при дворцовом архитек­турном училище было открыто мещанское отделение, где дети беднейших московских мещан и сироты долж­ны были учиться на рисовальщиков для мануфактур.

Здесь нам придется сделать вынужденное отступле­ние в сторону, вернуться на несколько десятилетий назад, чтобы понять, откуда ведет начало Московское дворцовое архитектурное училище.

В XVI—XVII веках подготовка мастеров-строите­лей на Руси сосредоточивалась прямо на стройках, где под руководством мастеров постепенно, иногда в тече­ние полутора десятилетий ученики постигали секреты мастерства, начиная, как правило, с простого каменщи­ка или плотника. При Петре I начали возникать «ар­хитектурные команды» во главе с опытными архитек­торами; вся команда состояла на государственной службе и получала заказы на постройки.

Наиболее известной из московских команд была команда архитектора Д. В. Ухтомского, автора знаме­нитой колокольни Успенского собора в Троице-Сергие-вой лавре, Красных ворот в Москве (не сохранились), Сенатского дома в Немецкой слободе. В 1749 году он получил разрешение на открытие школы и помещение для команды в доме близ Охотного ряда. Школа суще­ствовала до 1764 года.

Воссоздана она была в конце 1780-х годов М. Ф. Ка­заковым, окончившим, кстати, школу Ухтомского в 1760 году с чином «архитектуры прапорщика».

Не оставляя своего великого архитектурного труда (здание бывш. Сената в Кремле, Московский универ­ситет, дом бывш. Дворянского собрания и т.д.), Каза­ков становится директором училища и размещает его в собственном доме близ Мясницкой улицы. В начале XIX века оно переводится в Кремль, в помещение Се­ната.

Среди воспитанников училища были такие выдаю­щиеся архитекторы, как О. Бове, Ф. Соколов, И. Его-тов, Е. Тюрин, М. Быковский и другие.

В 1804 году правительством был утвержден устав училища, а в 1814 году уже после смерти М. Ф. Каза­кова оно стало именоваться Московским дворцовым архитектурным училищем. При этом училище и было открыто Мещанское отделение по примеру Строганов­ской школы.

В 1843 году С. Г. Строганов, без малого два десяти­летия содержавший школу на свои средства, обратился к правительству с просьбой о передаче ее государству. Следствием этого был Именной указ от 30 апреля: «Его Императорское величество... высочайше повелеть соизволил: состоящее при Московском Архитектурном училище Мещанское отделение принять в ведение Ми­нистерства финансов и назвать Первою Рисовального школою; Строгановскую рисовальную школу в Москве принять на содержание под названием Второй Рисо­вальной школы». Такое деление сохранялось до 1860 го­да, когда обе школы слились в Строгановское училище технического рисования.

Первой рисовальной школе нришлось основательно попутешествовать по Москве. Сменив несколько адре­сов, 1 февраля 1855 года она перебралась в дом Шуби­ной на Малой Дмитровке, где и оставалась до слияния школ. Классы помещались во втором этаже, занимая две большие комнаты. На плане 1859 года видно, что во владении Шубиной было три двухэтажных здания. Но точно сказать, в каком именно здании разместилась школа, трудно. Однако можно предположить, что шко­ла занимала часть главного дома. Помещения в нем хорошо освещенные, есть двусветные залы. Да и разме­ры комнат таковы, что школа, скорее всего, могла быть именно там. В одной из них помещалось три младших класса и стояло три ряда из пяти столов, причем, веро­ятно, солидных, так как за каждым сидело по три-четы­ре человека; другая комната предназначалась для двух старших отделений и вмещала семь столов по три че­ловека.

Среди учеников преобладали бедняки. В грязную погоду они снимали при входе сапоги, чтобы не испач­кать паркетных полов, и шли в классы босиком, неся сапоги под мышкой. Обучение было не только бесплат­ным, но ученики помимо бесплатных материалов полу­чали ежемесячное пособие, которое в зависимости от возраста и показанных успехов колебалось от 1 до 7 рублей.

Поскольку Москва становилась центром прежде всего текстильной промышленности, основной задачей школы была подготовка рисовальщиков «по ткацкому и набивному делу». У школы были тесные связи с владельцами мануфактур, ученики нередко выполняли их заказы, а по окончании школы поступали рисоваль­щиками или конторщиками на фабрики.

Ткацкое рисование, разбор образцов и заправку станков преподавал выдающийся мастер-самородок Иван Герасимович Герасимов, автор первого солидного руководства по ткацкому делу.

Помимо специальных предметов в программу вхо­дили и общеобразовательные: русский язык, арифме­тика, геометрия и счетоводство, чистописание и закон божий. Однако им придавалось второстепенное значе­ние, соответственно и успехи были невелики. При вы­даче документов об окончании школы преподавателям приходилось всячески исхитряться, чтобы завуалиро­вать этот факт. Так, например, в аттестате одного из учеников значилось, что успехи его в счетоводстве были посредственные, а в русском языке «старательные» — весьма остроумная и изобретательная формулировка. Такое положение вынудило ввести в учебный процесс новое лицо — репетитора по словесным предметам.

Несмотря на это, главную свою задачу школа ус­пешно выполняла: готовила искусных мастеров для на­циональной русской промышленности.

Рисовальная школа была далеко не последним учебным заведением, расположившимся в этом доме. В 1874—1875 годах здесь помещается женское учили­ще Кудряковой, а с 1876 до 1890 года, то есть почти полтора десятилетия, дом занимает женское учебное заведение княжны Ольги Николаевны Мещерской. Как сообщала газета «Московские ведомости», «открыты приготовительный, 1, II и III классы. Плата за прихо­дящих — 60 руб., за живущих — 460 руб». Таким обра­зом, помимо классов, очевидно, были в доме и жилые комнаты для пансионерок.

В сентябре 1890 года в бывшее помещение пансио­на   Мещерской,   как   было установлено москвоведом В. В. Сорокиным, переводится училище драматическо­го искусства А. Ф. Федотова. Так дом на Малой Дмит­ровке становится приютом театральных муз, сценой, на которой обучают еще одному виду искусств — дра­матическому, на сей раз сценой в прямом смысле этого слова.

Организатор училища Александр Филиппович Фе­дотов имел громкое имя в театральном мире. Зародив­шееся еще в юности с игры в любительских домашних спектаклях увлечение привело двадцатилетнего Федо­това, исключенного из Московского университета за участие в студенческих беспорядках, на сцену. Он был принят в труппу Малого театра, где за десять лет сыг­рал множество ролей. По единодушным свидетельствам современников, наиболее удавались ему характерные жанровые роли, особенно в пьесах А. Н. Островского, комедиях Шекспира.

Но пожалуй, самые яркие страницы жизни Федото­ва связаны не с его актерскими работами, не с его пьесами, сейчас забытыми, в свое же время не сходив­шими с афиш и имевшими прочный успех («Хрущев­ские помещики», «В деревне», «Рубль» и др.), а с его режиссерской деятельностью. В 1872 году во времена жесткой монополии императорских театров Александру Филипповичу удалось добиться разрешения на откры­тие Народного театра в рамках Политехнической вы­ставки, организованной в Москве в честь 200-летия со дня рождения Петра I. Народный театр, просущество­вавший неполных четыре месяца, оставил тем не менее заметный след в истории русского театра. Федотов су­мел собрать и сплотить интересную труппу, в основном состоящую из крупных провинциальных актеров. В На­родном театре играли Н. X. Рыбаков, М. И. Писарев, А. И. Стрелкова, Е. Д. Линовская, К. Ф. Берг; стави­лись «Ревизор», «Недоросль»...

Имя А. Ф. Федотова по праву стоит рядом с имена­ми К. С. Станиславского и Ф. П. Комиссаржевского, организаторов Общества искусства и литературы — предтечи Художественного театра. К. С. Станиславский писал о Федотове как об одном из своих учителей: «Впервые я встретился с настоящим талантливым ре­жиссером, каким был А. Ф. Федотов. Общение с ним и репетиции были лучшей школой для меня».

Драматическое училище Федотов открывает осенью 1889 года в доме Щербаковой в Дегтярном переулке. Спустя год оно переезжает в дом Шубиной и Оболен­ского.

Училище находилось в ведении министерства на­родного просвещения, программа предполагала трехго­дичный курс обучения. В объявлении, помещенном газетой «Русские ведомости», перечислены такие пред­меты: выразительное чтение и ораторская речь; сцени­ческое искусство; теория словесности; история драмы; история литературы; французский язык; пластика и мимика; фехтование; выразительное пение; сцениче­ская практика (грим, репетиции и спектакли). В мо­мент открытия училища было набрано 30 учеников.

Ученические спектакли проходили в разных поме­щениях: упоминаются театр Горевой, здание Охот­ничьего клуба. Но бывали спектакли и в здании учили­ща. В рукописном отделе Государственного централь­ного театрального музея имени А. А. Бахрушина хранится приглашение на ученический спектакль, написанное рукой Федотова на бланке училища и от­правленное театральному критику С. В. Флерову (Васильеву). В нем говорится, что спектакль будет дан в здании училища, сбор пожертвован Обществу попечения о неимущих детях, поэтому Федотов имеет право всего на 12 приглашений. «Спектакль закрытый, приезд во фраках, начало ровно в 7 час»,— пишет Александр Филиппович. Письмо датировано 14 декабря 1890 года, спектакль должен был состояться 23 декаб­ря. Представлялась в тот вечер пьеса П. Д. Боборыкина «Ребенок» '.

Так что, вероятно, парадная зала старинного особ­няка  каким-то образом была приспособлена под теат­ральный   зал,   вмещавший   несколько десятков   зрителей.

В 1893 году после двадцатилетнего перерыва А. Ф. Федотов решает вернуться на сцену. Правда, играть на подмостках Александрийского театра в Пе­тербурге ему пришлось недолго, зимой 1895 года он скончался.

Переезд Федотова в Петербург означал закрытие его московской театральной школы. Но просветительская миссия дома на Малой Дмитровке не оборвалась, ему предстояло увидеть в своих стенах еще многих творцов отечественной культуры.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ

1881 год... По Малой Дмитровке идет высокий молодой человек. Мы, присмотревшиеся к хрестоматийным фо­тографиям с бородой и непременным пенсне, вряд ли узнали бы в нем Антона Павловича Чехова. Он направ­ляется в дом № 1, где помещалась редакция журнала «Зритель», одного из многих, печатающих его юмори­стические рассказы под самыми неожиданными псев­донимами, среди которых чаще всего мелькает «Антоша Чехонте». Но именно сюда он приходит едва ли не ежедневно,   поскольку редакция, как вспоминал его брат Михаил, «была более похожа на клуб», а сам жур­нал «стал специально «чеховским», так как в нем все литературно-художественное производство целиком пе­решло в руки сразу троих моих братьев — Александра, Антона и Николая» (Александр был в числе авторов, Николай — делал иллюстрации).

Так судьба еще в юности прокладывает маршрут Чехова через Малую Дмитровку, где позднее, в 90-е го­ды, три дома, пусть на короткое время, станут его адресами. Потому что та же судьба жестоко распоря­дится, вынудив Антона Павловича, полюбившего Моск­ву еще в первый свой приезд из Таганрога на каникулы семнадцатилетним гимназистом и сказавшего: «Я на­всегда москвич», так и не иметь в любимом городе постоянного адреса, пошлет ему сжигающую болезнь, скитальческую жизнь и даже смерть на чужбине.

Но Малая Дмитровка, хранящая его следы, увеко­вечит имя Чехова в Москве, спустя десятилетия она будет названа улицей Чехова. Не миновал Антон Пав­лович и дома на углу Успенского переулка.

Впервые Чехов поселился на Малой Дмитровке во флигеле дома Фирганга (ул. Чехова, 29, во дворе), от­меченном ныне мемориальной доской, в конце 1890 го­да, вернувшись из поездки на Сахалин.

Уходила в прошлое дворянская Москва, уступая место Москве капиталистической, менялся ее силуэт. Рядом с уютными особняками росли многоэтажные и многоквартирные дома, строящиеся по заказам купцов, уверенных, что у них «денег хватит на все стили». Це­ны на наемные квартиры подскочили, и такие дома получили меткое название «доходных домов». Город охватила домостроительная лихорадка. Промышленная и торговая Москва настойчиво теснила традиционные обители московского дворянства, лишь небольшие ост­ровки, главным образом в районе Арбата и Пречистенки, упорно сопротивлялись натиску. Пыталась сохра­нить свой характер и Малая Дмитровка. Здесь не было промышленных предприятий, больших магазинов. Это дало основания Чехову написать не без иронии в 1891 году своему другу архитектору Ф. О. Шехтелю: «Я уже аристократ и потому живу на аристократической ули­це». Современник отмечал: «...Перейдя через Тверские ворота, вы на Малой Дмитровке очутитесь опять в бар­ской Москве. Эта улица одна из самых красивых, чи­стых, широких и с постоянной ездой, особенно летом; тут пролегает путь на дачи через Бутырки в Петров­ско-Разумовское».   Но время  брало  свое.  И именно Малая Дмитровка стала первой улицей города, по кото­рой в 1899 году от Страстного монастыря прошла линия электрического  трамвая.  Звонки трамвая  заглушали стук карет и экипажей, извозчичьих пролеток и линеек. Возвратившись из путешествия по Сахалину, Чехов переживает трудные дни, мечется, терзаясь неудовле­творенностью собой, страдая от непонимания многих друзей, видевших в нем по-прежнему коллегу по жур­нальной круговерти, тогда как Антоша Чехонте уже превратился в Антона Павловича Чехова; закончилась эпоха   газетно-журнальной   текучки — наступила зре­лость, а с ней и первое подведение итогов:  «Я не шантажировал, не писал ни пасквилей, ни доносов, не льстил, не лгал, не оскорблял, короче говоря, у меня есть много рассказов и передовых статей, которые я охотно бы выбросил за их негодностью, но нет ни одной такой строки, за которую мне теперь было бы стыдно». Эти слова были написаны в 1890 году в доме на Садо­вой-Кудринской улице, ставшем теперь по праву До­мом-музеем А. П. Чехова, поскольку в нем он прожил с 1886 до 1890 года, дольше, чем в других московских квартирах. В короткой жизни Чехова временные поня­тия как-то странно смещены: всего четыре года? целых четыре года? Сколько бессмертных страниц написано здесь, какие замечательные люди открывали дверь с медной дощечкой «Доктор А. П. Чехов»... В марте 1892 года Чехов покупает имение Мелихово, которое на семь лет станет его домом.

В эти годы болезнь, зловещие признаки которой появились еще в студенческие годы, неуклонно обостря­ется, но, верный выработанному жизненному кредо, Чехов всячески лелеет в себе надежду на невозможное и пытается убедить в этом окружающих: «Я жив и здо­ров. Кашель против прежнего стал сильнее, но думаю, что до чахотки еще очень далеко». Однако наступает все же день 22 марта 1897 года, поставивший все точки над i, когда в Москве во время обеда в «Эрмитаже» у Антона Павловича открывается сильное легочное кро­вотечение, заставившее его лечь в клинику профессора Остроумова (Б. Пироговская ул., 2). Необходимость пе­ремены климата становится очевидной: «...бациллы го­нят меня, и я опять должен буду скитаться всю зиму». Надо было думать о постоянном пристанище на юге. В октябре 1898 года умер отец Чехова — Павел Егоро­вич. Это событие подстегивает решение, и вскоре Чехов покупает участок в Ялте и приступает к строительству дачи, а спустя некоторое время Мелихово было продано.

Но еще до этого Мария Павловна с матерью переез­жают из опустевшего Мелихова в Москву и поселяются вновь на Малой Дмитровке, на этот раз в уже хорошо известном нам доме № 12. В этот период отношения Ан­тона Павловича с единственной сестрой становятся еще более близкими, и не случайно ее долгая жизнь, протя­нувшаяся на полвека после кончины брата, была отда­на увековечению его памяти.

«В нашем кругу она всегда была ноткой «тургенев­ской» женственности, тихо веющей от нее даже в самые шумные минуты. Она вся, с ее лучистыми глазами, неслышными шагами и тихим голосом, была олицетворе­нием женственности и чистоты. Но — недаром она была Чехова: умела и понимать шутку, и сама подразнить — все это незлобиво и умно»,— вспоминала о Марии Пав­ловне писательница Т. Л. Щепкина-Куперник, дружив­шая с семьей Чеховых.

Письма Марии Павловны брату осенью 1898 года рассказывают об обстоятельствах переезда:

И ноября: «Вчера уже дала задаток за квартиру на углу Малой Дмитровки и Успенского пер., не знаю, не посмотрела, чей дом. К 20-му мы с матерью уже будем жить вместе. Я бесконечно рада этому. Из Мелихова мы привезли только белье, ковры и немного посуды. Мои друзья снабжают меня мебелью. Квартира из четырех маленьких комнат. Ты можешь приехать и остановить­ся, как у себя дома».

16 ноября: «Мой адрес: угол Малой Дмитровки и Ус­пенского .пер., дом Владимирова, кв. № 10... За кварти­ру я буду платить 45 р. в месяц, дешевле не нашла». Как поднялись за десятилетие цены на наемные квартиры! За обширные помещения в доме на Садовой-Кудринской Чеховы платили 650 рублей в год, здесь же почти за ту же цену «четыре маленькие комнаты».

20 ноября: «Наконец-то мы переехали вчера в Мо­скву и теперь устраиваемся, получается некоторый уют. Комнаты очень маленькие, но остановиться приезжему есть где».

29 ноября: «Наняла я квартиру в Москве и думала: как-то я буду без мебели... И что же ты думаешь? Ста­ли возить со всех сторон мне обстановку, очень при­личную. Малкиели с удовольствием обставили мне гос­тиную и комнату матери, шелковые табуретки, кресла и драпировки. Хотяинцева дала хороший турецкий ди­ван, на котором ночуют гости, и дюжину венских стуль­ев. Купчиха прислала два стола. Я привезла ковры, скатерти и подушки для дивана, две вышитые подушки взяла у тебя в кабинете».

И уже весной 1899 года, ожидая приезда брата, Ма­рия Павловна пишет: «Милый Антоша, если ты прие­дешь в начале апреля, то я тебе советую ехать прямо в Москву и остановиться у нас. Квартира приличная, прислуга своя, место центральное, повидаешься со все­ми. Квартиру я думаю оставить за собой до 15 апреля».

Антон Павлович последовал совету сестры и, выехав 10 апреля из Ялты, 12-го обосновался в ее квартире.

Когда в 1905 году домовладелец коммерции совет­ник Александр Ефимович Владимиров подает прошение в строительное отделение Московской городской управы о переделке главного дома в особняк, он сообщает, что в нем имеется четыре квартиры, сдающиеся разным лицам. Сомнительно, чтобы одна из квартир этого боль­шого дома была всего лишь из четырех «очень малень­ких» комнат. Мария Павловна в письмах говорит о до­ме на углу Успенского переулка. Так что логично пред­положить, что квартира № 10 размещалась в боковом корпусе, именно том, который выходил одной стороной в переулок.

В 1892 году часть этого корпуса, тянущаяся вдоль Успенского переулка, была снесена и выстроена вновь. Возможно, уже при строительстве помещение предпо­лагалось сдавать внаем, поскольку на плане предусмот­рены отдельные входы в квартиры. Именно в этой час­ти, как видно на поэтажном плане, и были квартиры из четырех комнат, одинаковые на первом и втором эта­жах. Внутренняя планировка в основном сохранилась до наших дней, так что можно удостовериться, что ком­наты действительно невелики, а вот от интерьеров, к сожалению, ныне нет и следа. Итак, остается вопрос, где была эта квартира: на первом или втором этаже. В «Деле об оценке владения, принадлежащего Владимирову Александру Ефимовичу», датированном 1900 го­дом, то есть всего год спустя после отъезда Чехова, зна­чится свободная квартира из четырех комнат под номе­ром 10, приносящая 540 рублей годового дохода (то есть те самые 45 рублей в месяц), расположенная в угловом корпусе на первом этаже. Думается, что и последний вопрос тем самым снимается.

Четыре дня провел Чехов в этом доме. Опять-таки: много это или мало? Заслуживают ли они пристально­го внимания? Что значили эти дни в быстротечной жиз­ни Антона Павловича? Ответ один: для нас драгоцен­ны любые мгновения его жизни. А что значили эти четыре дня в биографии дома? Одну из самых ярких его страниц, умещающихся в три захватывающих дух сло­ва: «Здесь жил Чехов».

Константин Сергеевич Станиславский оставил опи­сание кабинета Чехова в доме напротив, куда через не­сколько дней он переехал (ул. Чехова, 11), но можно предположить, что те же вещи окружали писателя и в доме Владимирова: «Самый простой стол посреди ком­наты, такая же чернильница, перо, карандаш, мягкий диван, несколько стульев, чемодан с книгами и записка­ми, словом, только необходимое и ничего лишнего. Это была обычная обстановка его импровизированного каби­нета во время путешествия».

Чем же были заполнены эти дни с 12 по 16 апреля 1899 года? Прежде всего заботами о пьесе «Дядя Ва­ня», для сценического воплощения которой они оказа­лись решающими.

Судьба Чехова-драматурга складывалась трудно. Если подавляющее большинство его прозаических про­изведений не встречало серьезной критики, то вокруг пьес, особенно после их постановки, неизменно разы­грывались бури. Антон Павлович как-то сказал о теат­ре: «Сцена — это эшафот, где казнят драматургов», но глубокая тяга к театру пересиливала все намерения его расстаться с драматургией. В письмах после постанов­ки «Иванова» и «Лешего» встречаем такие фразы: «Не улыбается мне слава драматурга», «В другой раз уж больше не буду писать пьес», но обет молчания он вы­держать не может. После неудачных постановок «Ива­нова» и «Лешего», после провала «Чайки» в Александ­рийском театре упоминания о работе над новыми пье­сами исчезают из чеховской переписки. Сам по себе этот факт очень показателен: практически весь творче­ский процесс от рождения замысла до его воплощепия буквально всех произведений отражен в письмах Анто­на Павловича. Покрыта тайной лишь работа над пьесой «Дядя Ваня». Исследователи не нашли ни одного упо­минания о ней до 2 декабря 1896 года, когда Чехов пи­шет А. С. Суворину в связи с подготовкой сборника пьес, отмечая среди прочих «не известного никому в мире»  «Дядю Ваню». До сих пор не закончен спор о времени написания пьесы, но большинство сходится на 1896 годе. По свидетельству Вл. И. Немировича-Дан­ченко, «Чехов не любил, чтобы говорили, что это пере­делка того же «Лешего». Где-то он категорически зая­вил, что «Дядя Ваня» — пьеса совершенно самостоя­тельная». Действительно, несмотря на сохранение дей­ствующих лиц, основной сюжетной линии и ряда сцен из «Лешего», «Дядя Ваня» отличается от него в глав­ном: если там во главу угла поставлены личные кон­фликты, то в «Дяде Ване» центр тяжести перенесен на несовместимость гуманистических устремлений героев с требованиями и укладом окружающей жизни.

Вполне понятно воинствующее неприятие публикой чеховских пьес. Она не хотела видеть такого беспощад­но обнаженного изображения жизни. М. Горький имел полное основание написать Чехову: «Ваш «Дядя Ва­ня» — это совершенно новый вид драматического искусства, молот, которым Вы бьете по пустым башкам публики...»

А публика, отталкивая откровенную разоблачитель-ность чеховских пьес, как в свое время и пьес Остров­ского, отдыхала на слепленных ремесленниками от ли­тературы пьесах с мало-мальски подходящими ролями для бенефиса того или иного актера, год от года развра­щавших ее вкус. «Реакция обезличивала театр цензу­рами всех форм и видов, мещанство принижало его по­шлостью своих вкусов. Грибоедов, Гоголь, Островский тонули в тучах их quasi последователей... Быт и серые будни грозили завоевать всю сцену. Тусклые ноябрь­ские сумерки висели над русским театром»,— писал А. И. Сумбатов-Южин. Театр все больше отдалялся от подлинной литературы, томились в ожидании живых че­ловеческих характеров и диалогов замечательные ак­теры.

Поразительная общность взглядов на пути разви­тия театра, которая обнаружилась у Чехова и создате­лей МХТ, поразительная тем более, что со Станислав­ским до 1898 года Чехов встречался всего несколько раз, а с Немировичем-Данченко хоть и был более зна­ком, но все же не состоял в близкой дружбе, дала Чехо­ву возможность сказать: «...я благодарю небо, что, плы­вя по житейскому морю, я, наконец, попал на такой чу­десный остров, как Художественный театр». Вокруг но­вого театра формировалась и новая зрительская ауди­тория, которая была так необходима Чехову и которой, с другой стороны, так необходимы были его пьесы. Но на воспитание публики требовалось время, поэтому та­кой радостной была триумфальная премьера «Чайки» в Художественном театре 17 декабря 1898 года.

«Дядя Ваня», который уже шел в ряде провинци­альных театров, был обещан Чеховым Малому театру. После успеха «Чайки» в МХТ Вл. И. Немирович-Данченко обратился к Антону Павловичу с просьбой отдать им «Дядю Ваню», но тот не мог нарушить обещания. 6 фев­раля 1899 года Чехов пишет Немировичу-Данченко: «Я не пишу ничего о «Дяде Ване», потому что не знаю, что написать. Я словесно обещал его Малому театру, и теперь мне немножко неловко. Похоже, будто я обегаю Малый театр. Будь добр, наведи справку: намерен ли Малый театр поставить в будущем сезоне «Дядю Ва­ню». Если нет, то я, конечно, объявлю свою пьесу porto franco; если же да, то я напишу для Художест­венного театра другую пьесу. Ты не обижайся: о «Дяде Ване» был разговор с малотеатровцами уже давно...» Малый театр был театром казенным, поэтому каж­дая пьеса перед включением в репертуар должна была пройти через театрально-литературный комитет, кото­рый Чехов еще за десять лет до того назвал «военно-по­левым судом». 8 апреля 1899 года «Дядя Ваня» был представлен на рассмотрение комитета в составе про­фессоров Н. И. Стороженко, А. Н. Веселовского и И. И. Иванова и, по существу, забракован.

Вл. И. Немирович-Данченко также был членом театрально-литературного комитета, однако на заседа­ние не явился. Вполне возможно, что это был тактиче­ский ход режиссера МХТ. Отсутствие его подписи под протоколом развязывало ему руки в случае непринятия «Дяди Вани» к постановке и давало возможность ста­вить его в Художественном театре.

Едва Антон Павлович переступил порог дома Вла­димирова на Малой Дмитровке, как получил копию протокола заседания, в котором было сказано, что пьеса будет достойна постановки лишь «при условии измене­ний и вторичного представления в комитет». В качест­ве «недостатков», отмеченных в протоколе, указыва­лось, что до третьего акта дядя Ваня и Астров сливаются  в  один  тип  неудачника,  что ничем не подготовлен взрыв страсти у Астрова в разговоре с Еленой Андреевной, что непонятна перемена в отноше­нии Войницкого к профессору, которого он раньше обожал, что совсем необъяснимым представляется то состояние невменяемости, в каком Войницкий гонится за Серебряковым с пистолетом, что характер Елены Андреевны нуждается «в большем выяснении», что ее образ «не вызывает интереса в зрителях», что пьеса нуждается в устранении длиннот и пр.

Можно представить себе душевное состояние Анто­на Павловича. Молчание, которым он окружил работу над пьесой, уязвленность и измученность зрительской реакцией дают право предположить, что отказ в поста­новке «Дяди Вани» переживался им крайне болезнен­но. На протоколе остались сделанные рукой Чехова карандашные пометки: подчеркивания, вопросительные знаки, свидетельствующие о его глубоком возмущении и решительном несогласии с мнением членов коми­тета.

В доме на Малой Дмитровке А. П. Чехов получил письмо от управляющего конторой московских импера­торских театров В. А. Теляковского с просьбой зайти к нему 13 апреля вечером или 14 днем. В. А. Теляков-ский пишет в своих воспоминаниях: «Мне представля­лось необходимым переговорить с Чеховым... Надо было знать взгляд самого автора на этот неприятный инци­дент... Я попросил Чехова ко мне зайти, и мы стали обсуждать создавшееся положение». В разговоре Теля-ковский предложил Чехову жаловаться на театрально-литературный комитет директору императорских теат­ров, однако писатель отклонил это предложение и задал Теляковскому такой вопрос: «Можно ли быть уверен­ным в том, что если «Дядя Ваня» будет поставлен в Малом театре, то пьеса эта будет иметь успех и будет должным образом режиссирована?»

Окончание разговора Теляковский описывает так: «После некоторого обсуждения мы оба пришли к зак­лючению, что это сомнительно, а в таком случае лучше и не рисковать, ибо пьеса эта требует особого настрое­ния... Может быть, для самой пьесы даже лучше, если ее попробует разыграть Художественный театр, с кото­рым автор уже вел переговоры... В конце концов он стал меня же успокаивать и просил только одного — никакой истории не поднимать, ибо она будет ему неприятна; обещал даже написать новую пьесу спе­циально для артистов Малого театра, и такую, которая не оскорбила бы гг. профессоров театрально-литератур­ного комитета».

К. С. Станиславский оставил горькое описание че­ховской реакции на случившееся:

«Чехов краснел от возмущения, говоря о глупом разговоре, и тотчас же, цитируя нелепые мотивы пере­делки пьесы, как они были изложены в протоколе, разражался продолжительным смехом. Только один Чехов умел так неожиданно рассмеяться в такую минуту, когда меньше всего можно было ждать от него веселого порыва.

Мы внутренне торжествовали, так как предчувство­вали, что на нашей улице праздник, т. е. что судьба «Дяди Вани» решена в нашу пользу. Так, конечно, и случилось. Пьеса была отдана нам, чему Антон Павло­вич был чрезвычайно рад».

Старая пословица гласит: «Все хорошо, что хорошо кончается». Но как подсчитать те моральные потери, то душевное смятение, которое пережил sa несколько дней Антон Павлович, вышагивая по тесной квартирке на Малой Дмитровке...

В мае, побывав на репетиции в Художественном театре, Чехов пишет: «Я видел на репетиции два акта, идет замечательно». Астрова репетировал К. С. Станиславский, Елену Андреевну — О. Л. Книппер, Соню — М. II. Лилина, Войницкого — А. Л. Вишневский.

27 октября 1899 года артисты Художественного театра телеграфировали Чехову в Ялту по окончании первого спектакля «Дяди Вани»: «Вызовов очень мно­го после первого действия, потом все сильнее, по окон­чании без конца. После третьего на заявление, что тебя в театре нет, публика просит послать тебе телеграмму. Все крепко тебя обнимаем».

Из письма Вл. И. Немировича-Данченко Чехову от 28 ноября 1899 года: «Любопытно по невероятному упрямству отношение к «Дяде Ване» профессоров Моск. отд. Театр.-литер. комитета. Стороженко писал мне в приписке к одному деловому письмецу: «Гово­рят, у Вас «Дядя Ваня» имеет большой успех. Если это правда, то Вы сделали чудо».

Последний месяц, проведенный Чеховым в Москве, был май 1904 года. Тяжело больной, он почти не выхо­дит из снятой квартиры в Леонтьевском переулке (ул. Станиславского, 24). За два дня до отъезда на лечение за границу, откуда ему уже не суждено было вернуться, он в сопровождении Ольги Леонардовны садится на извозчика и катается по городу. Кто знает, не пролегал ли его маршрут по Малой Дмитровке? И все же едва ли, прощаясь с любимым городом, Чехов мог миновать улицу, с которой связаны все периоды его московской жизни. 2 июля в Германии на курорте Баденвейлер Антон Павлович скончался.

9 июля по московским улицам молодежь на руках пронесла от Николаевского (Ленинградский) вокзала до Новодевичьего кладбища тяжелый свинцовый гроб с телом писателя.