Московии таинственный посол

За минуту до того, как лакей доложил, что ее светлость желает видеть его светлость, его светлость успел задудеть на своей трубе. Да тут же и умолк. Труба осталась лежать на мятой кружевной постели рядом с графом. Была труба страшна и необычна. Состояла из трех колен — бронзового, стального и деревянного. На ней было множество клавиш и три мундштука. Она напоминала уродливого поросенка. Казалось, что труба живая, что она лежит рядом с графом и подслушивает разговор.

В креслах лежали смятые пышные рукава. Один из них был разорван. Следовательно, вчера ночью, возвратившись домой, граф сам раздевался и нетерпеливо срывал рукава, не давая себе труда отвязать их.

— Поднимитесь и оденьтесь, — сказала пани Регина. — К вам пришла дама.

— С какой стати я должен подниматься, если мне хочется лежать? — спросил граф и погладил трубу. — Что нужно от меня на этот раз?

— Вы подсунули нам Корытку…

— Он сбежал?

— Нет, он напился, пробовал сжечь костел, а затем наложил на себя в тюрьме руки.

— А как именно он эти руки накладывал? Куда? На голову? На поясницу? На сердце?

— На шею.

— Понятно, — сказал граф. — Значит, задушили. Жаль Корытку. Это был славный пьяница. Если бы сжег костел, то стал бы легендарным героем и в одну минуту искупил бы все свои грехи.

— Как вы смеете!

— Действительно, как это я смею? — усмехнулся граф. — Корытко подал пример, напав на костел. Я этот пример наследую. И аплодирую пьянице, который умер как свободный человек.

— Вы юродствуете! — крикнула пани Регина, а ее ножка, обутая в зеленый сафьяновый башмачок, топнула по полу.

И граф опять погладил трубу, но при этом нажал на какую-то клавишу. Труба взвизгнула. А пани Регина вдруг закричала и затопала ногами, будто была она не ее сиятельством и первой львовской красавицей, а кухаркой, от которой сбежал жених.

— Вы негодяй! — задыхалась она. — Вы ничтожество, мелкий грабитель, вор! Завтра всем станет известно, что свое богатство вы нажили грабежами, что вы обворовали казну святой обители в Толедо. Я расскажу, как вы убили юного графа Челуховского и присвоили себе его имя. Об этом узнают все!

— А как они об этом узнают? Вы расскажете?

— Да, я!

— И вам поверят?

— Вы отлично знаете, что я буду говорить правду.

— Эка невидаль! Именно тем, кто говорит правду, обычно и не верят. Кроме того, вы не умеете говорить правду. Даже решившись на такое, в последний момент вы по привычке соврете… У вас на глазах слезы. Утрите их. Аккуратнее, чтобы не размазать белила и румяна.

— Я все расскажу.

— Да, да, конечно, вы все расскажете, как только успокоитесь. Иначе ваша речь будет не так плавна, как у хороших ораторов. Вы будете говорить, задыхаясь и икая, а это раздражает слушателей. Кроме того, откуда вам известно о казне святой обители и о будто бы убитом мною графе Челуховском?

— Вы же сами рассказывали.

— О милая пани, когда ухаживаешь за красивой женщиной, чего только не наврешь сам о себе! Павлин, чтобы обратить на себя внимание подруги, распускает хвост. И хвост у него, знаете ли, действительно очень красивый. А у бедных мужчин нет хвоста. И они вынуждены рассказывать впечатлительным паннам всякие небылицы. Сознайтесь, моими мнимыми похождениями вы возмущались притворно. На самом деле мои мнимые преступления показались вам забавными и восхитительными… Впрочем, все это было давно, когда, как я уже упомянул, вы были еще не пани, а панной. И никак не графиней. И ваш отец торговал рыбой в Венеции. Не так ли?

— Вы мерзкое чудовище, выродок! Труба… Повозки… Корытко… Стыдно!

— Может быть. Но труба, повозки и Корытко — единственные мои игрушки. Что же еще остается? Каяться в прегрешениях? Скорбеть по поводу порочной юности? Ждать, когда светлая пани обратит внимание на собственного супруга? Вот я и играю в те игры, которые меня хоть отчасти развлекают. — Граф положил руку на трубу.

— Перестаньте гладить эту ужасную игрушку! Вы просите у меня любви. Как можно любить юродивого с трубой?

— Да, любить юродивого трудно, — согласился граф.

Затем он поднялся, подошел к ее сиятельству, внезапно заломил ей руку за спину, согнул вдвое и отшлепал пониже спины. Впрочем, пышные юбки смягчали удары. Но ее сиятельство была так растеряна, что даже не пыталась вырваться, а лишь протяжно и удивленно пела на одной ноте: «О-о-о!»

— Отпусти! — попросила наконец ее сиятельство. — Я больше не буду!

— Нет! — ответило его сиятельство. — Потерпи. Лучше запомнится.

Когда граф Филипп Челуховский наконец устал, он швырнул пани Регину в кресло, отер пот со лба и произнес такую речь:

— Послушай-ка, милая! Сейчас ты утрешь слезы, сделаешь веселое личико и пойдешь за Торквани. Он должен явиться сюда сию минуту.

— О-о-о! — опять пропела графиня.

— Что значит это «о-о-о»?

— Я не стану его звать! Я не хочу, чтобы этот святой человек…

Граф сделал шаг в сторону пани Регины. Она вскрикнула и закрыла лицо руками. Граф остановился, затем возвратился к кровати, схватил трубу и грохнул ее о стену. С печальным звоном труба развалилась на части. И тут в комнату ворвался Торквани.

— Я не могу! — закричал он. — Я слышал. Это ужасно! Это недостойно дворянина.

— Вы так думаете? — спросил граф.

— Да, я так думаю!

— Хорошо, мы проведем сейчас с вами дискуссию о верных и неверных мнениях. Но сначала вы уведете даму, а сами рысью возвратитесь сюда.

— Я уйду сама! — сказала графиня.

— Уходите. А вы, Торквани, сядьте.

— Я бы хотел…

— Сядьте, Торквани! А я сяду напротив вас и, с вашего разрешения, минутку подумаю…

Торквани брезгливо переложил с кресел на стол рукава и сел. Граф молчал довольно долго. Не минуту, а, может, пять или даже десять минут. Набивал табаком трубку. Но высекать огонь не стал. Торквани думал сейчас о том, что следует встать и с достоинством удалиться, но почему-то продолжал сидеть, хотя сам себя ненавидел за нерешительность. Уж не волшебное ли это кресло? Может быть, к нему прирастаешь?

— Так вот, Торквани, — сказал вдруг граф. — Сейчас вы решаете для себя вопрос, не удалиться ли вам с гордым видом, бросив мне на прощанье обидное слово? Все это написано на кончике вашего носа. Не утомляйте себя ненужными сомнениями. Уйти вам я все равно не дам. Даже если придется применить силу.

— Но я…

— Подождите о себе. О вас мы еще поговорим. А сейчас о кроликах.

— Каких кроликах?

— Как! Разве вы их никогда не видели? Маленькие пушистые зверьки. С очень длинными ушами. Похожи на зайцев. Но зайцы живут на воле, а кролики — при людях.

— Я хорошо знаю кроликов, — пролепетал Торквани.

— Видите! А хотели отказаться от знакомства. Вежливо ли это по отношению к кроликам? Когда-то в детстве я разводил кроликов и голубей. И обратил внимание на то, что кролики с белым пятнышком на лбу терпеть не могут кроликов без этого пятнышка. И не только эти кролики, но даже дети и внуки кроликов с пятнышком воевали с потомками кроликов без пятнышка. Причем — обратите на это внимание, Торквани, — пятнышки на лбу были у отцов и дедов, а у детей и внуков их могло уже не быть, тем не менее вражда осталась…

— Какие дети? Какие внуки? — закричал Торквани. — Вы говорите не о людях, а о кроликах. У них не может быть дедушек и бабушек.

— Вы так думаете? — холодно спросил граф. — Мой опыт убедил меня, что у любого кролика обязательно должны быть дедушка и бабушка, как и у нас с вами, Торквани.

— Вы безбожник! Еретик! Вам гореть на костре!

— Возможно, — спокойно согласился Челуховский. — Будущее покажет. Умру ли я на костре или в собственной постели, это было бы в равной мере нежелательным лично для меня событием. Но возвратимся к кроликам. Ведь мы с вами тоже как кролики. Вы без пятна на лбу, а я с пятном. И мы ненавидим друг друга. Если бы у нас с вами были дети, то и они бы подхватили вражду. Ничего удивительного в том нет. Вы чувствуете и всегда будете чувствовать, что я могу протянуть руку, взять вас за шиворот и выбросить в окно. Пусть я этого никогда не сделаю, но вы чувствуете, что могу сделать, если это мне взбредет на ум…

Торквани вскочил. Ему надо было бы, не оглядываясь, бежать к двери. Но он решил поглядеть в глаза графу. И это было ошибкой. Торквани понял, что беседует с дьяволом. И дьявол не остановится ни перед чем. Вправду вышвырнет в окно или открутит голову.

Челуховский взглядом показал Торквани на кресло. Торквани снова сел.

— Я буду жаловаться! — сказал он.

— На что?

— Эти угрозы…

— Я вам не угрожал. Я вам объяснял разницу между нами. И причины вашей ненависти ко мне. Завидуете и боитесь…

Затем граф подошел к бюро, открыл его специальным ключом, который висел у него на цепочке на груди, вынул из ящика белый клочок материи и маленький золотой крестик. Все это он подал Торквани:

— Вам знакомо?

Торквани повернул крестик тыльной стороной к себе и изменился в лице.

— Как!

— Читайте всё! — сказал граф.

Торквани прочитал то, что было написано на клочке белого шелка, и начал сползать с кресла на паркет.

— Но я не знал. Генерал[12] ничего не говорил мне.

— Он и не должен был говорить. Я здесь вовсе не для того, чтобы каждый встречный-поперечный знал обо мне.

Торквани смиренно проглотил и встречного-поперечного. Что делать, с личными представителями генерала не спорят.

— Теперь расскажите по порядку, чего именно вы хотите от этого бедного Геворка. Зачем вам его дневник?

— Геворк дружит с московским печатником.

— Допустим. Ну и что же?

— В дневнике могут быть записи, которые прояснят роль печатника.

— А что здесь прояснять? Печатник приехал, чтобы издавать во Львове русские книги.

— Да только ли книги? Есть подозрение, что он тайный посол московского царя…

— Вам самому пришло это на ум или же вы с кем-нибудь советовались?

— Но это ведь очевидно…

— Что очевидно? Тайные послы не случайно называются тайными. Они не болтают о своих делах на каждом перекрестке.

— Прошу меня извинить, — опустил голову Торквани. — Мне казалось, что я действую правильно.

— Вы просили у Геворка дневники?

— Да, просили. Вернее, просила пани Регина.

— Очередная глупость. Неужели она не могла прочитать их тайком?

— Но как?

— Боже мой, долго ли красивой женщине попасть в комнату к одинокому мужчине?

Торквани в ужасе всплеснул руками, но от замечания воздержался. Однако вид его говорил о том, что слова графа представляются ему кощунственными.

— Что вы так на меня смотрите, Торквани?

— Я не понимаю вас!

— Случается… Не всем дано понимать других людей. В таком случае, вспомните «Правила скромности», которые наш первый генерал, святой Игнатий Лойола, писал, обливаясь слезами. Это его завещание нам. Итак, параграф второй. Читайте по памяти.

— Я…

— При чем здесь вы? Речь идет о параграфе.

— Мне…

— Хорошо, тогда я вам напомню. Второй параграф «Правил скромности» начинается словами: «Нельзя легкомысленно вертеть головой то туда, то сюда. Поворачивать ее следует степенно и по необходимости». А вы, Торквани, вертите головой, как перепуганная птица. Перейдем к третьему параграфу. И его вы уже забыли? Итак: «Глаза обычно должны быть опущены, их нельзя слишком поднимать и смотреть по сторонам». Правильно?

— Совершенно верно, — сказал тихим голосом Торквани.

— Если вы хорошо помните правила, то, может быть, прочтете и четвертый параграф?

— Да, — сказал Торквани. — Конечно… Я сейчас же… «Разговаривая, особенно с лицами, облеченными властью, не смотреть им пристально в лицо, а большей частью ниже подбородка…»

— Абсолютная истина. Так почему же вы, Торквани, так испуганно глядите мне не ниже подбородка, а в глаза? Но это детали. Вы мне лучше расскажите, зачем пьяницу Корытку посвятили в дело?

— Он мертв.