Надувной ангел

– Восьмой час.

Ответ тоже как будто из детства… Из открытого окна доносился шум машин с проспекта Руставели. Перед домом щебетали спрятавшиеся в деревьях птички. Город просыпался. Было еще прохладно. Эх, сейчас бы еще поспать… Вдруг Нико вспомнил про вчерашнюю историю. Вспомнил, что этим утром они похищают человека, и сразу же очнулся.

Когда он вышли в гостиную, Гурджиев уже был на ногах, кровать убрана. Видимо, утренний тай чи только что завершился – на слегка раскрасневшейся лысой голове блестели крошечные бисеринки пота. Он стоял боком к окну, смотрел на улицу. Он был одет в кремовые шорты, белую майку и был босиком, его поза выражала спокойствие и надменность. Или Нико это только показалось? Видно, что Рай полностью собрался, как опытный полководец перед боем. Рядом стоял Фуко, как верный оруженосец. Оруженосец выглядел слегка растерянным – не понимал, что происходит.

– «Брабус» на месте, – сказал Гурджиев через плечо, повернулся и потопал к прихожей.

Остальное Нико завершил про себя: «Значит, сейчас Нугзар спустится по лестнице!»

Горозии молча последовали за Гурджиевым. Тот слегка приоткрыл дверь, одним глазом глянул на лестничную площадку и, не поворачиваясь к Горозиям, поднял в воздух указательный палец и прошипел: «Тс-с!»

Фуко удивленно поднял одно ухо – смотрел то на Рая, то на Горозий.

Вдруг все разом посмотрели на потолок – услышали, как на верхнем этаже закрылась дверь, а затем раздались шаги на лестнице.

Гурджиев глубоко вдохнул, подождал несколько секунд и резко открыл дверь. Спускаясь по лестнице, Нугзар Чикобава резко остановился, посмотрел Гурджиеву в глаза. Тот только этого и хотел – встретил взгляд Нугзара и зачавкал губами, подобно грызуну. Нугзар, управляемый взглядом Гурджиева, вдруг потерял вес, как космонавт; взлетел с лестницы на несколько сантиметров и начал в полете снижаться к Гурджиеву. Удивление и страх у него быстро переросли в отупение почти магического характера. Тем временем лестничную площадку заволокло густым, тяжелым, серебристо-серым туманом. Легкий ветерок откуда-то донес запах жареной картошки.

– Иди ко мне, хабиби… – Гурджиев бормотал, раскрыв руки, будто собирался заключать хабиби в объятия, – иди к папочке… иди… иди…

И Нугзар с расширенными глазами молча летел к Гурджиеву. Видно было, что вовсе не хочет обняться с папочкой, но управляющая им сила превосходит его волю.

Нино молилась, чтобы не высунулся кто-нибудь из соседей. А Нико захотелось спрятаться в кладовке.

Гурджиев вышел на лестничную площадку – встретил Нугзара с распростертыми объятиями. А тот смиренно припал головой к сердцу Гурджиева. Без сил, как подрубленный. Не подхвати его Гурджиев, точно грохнулся бы на пол. Не разжимая объятий, Рай затащил Нугзара в квартиру, усадил на пол, прислонил спиной к стене и закрыл дверь.

Все произошло так быстро, Горозии и оглянуться не успели. Стояли на месте как вкопанные. Все действо они наблюдали, как кино. Туман только сделал картинку еще более киношной. А запах жареной картошки возбужденный мозг Нико превратил в приятный аромат соленого попкорна.

Сидевший на полу Чикобава поднял глаза на Горозий и схватился за сердце. Открывал рот беспомощно, как выброшенная на берег рыба. Гурджиев дал ему затрещину. Чикобава сжался, в уголках рта выступила пена.

– А ну-ка! – Гурджиев еще сильнее заехал ему по лицу. – Без фокусов!

В ответ Нугзар издал долгий хрип, постепенно смягчился, обессилел и обмяк… губы сразу почернели, глаза налились кровью, голова упала набок. Лицо быстро распухло и приняло баклажанный оттенок. Гурджиев склонился, эффектно повторил расхожий киножест – зажал сонную артерию Нугзара указательным и средним пальцами. Какое-то время постоял в таком положении, затем произнес: «Мда-а», а про себя с сожалением подумал: «Я часть той великой силы, что вечно хочет добра и вечно совершает какую-нибудь хуйню». Даже в таких ситуациях Гурджиев оставался поэтом.

Увиденное насколько потрясло Нико, что он как только на месте не заскакал. Нино выглядела спокойнее. Спокойствие ее было напускным – ее мозг клокотал, разум безрезультатно искал выход из создавшейся ситуации. Все молчали. Даже Фуко все это время лишь махал хвостом. Нико первым не выдержал, тихо спросил:

– Умер?

Гурджиев подбоченился. Видно было, что он не ожидал такого развития событий. Задумал одно, а получилось совсем другое. По крайней мере, такой вывод сделал глядевший на него Нико. Во всемогуществе Гурджиева в ту секунду даже Нино стала сомневаться.

– Возможно, так лучше… – Гурджиев глянул на окаменевшего Чикобаву и сказал: – Паниковать не надо. Я контролирую ситуацию.

Нино передернуло. Вдруг она увидела, как почерневший и скособоченный Нугзар приходит в себя, его глаза приоткрылись.

Фуко заскулил, лизнул Нугзара в лицо.

– Фуко, фу! – скомандовал шепотом Нико. – Ко мне!

Собака не послушалась, но лизать лицо Чикобавы перестала.

Гурджиев вдруг сел на корточки, заглянул в Нугзару в кроваво-красные глаза:

– Ты жив?

Тот ничего не ответил.

– Слышишь меня? – снова спросил Гурджиев.

Тот заморгал глазами.

– Можешь говорить? – допытывался Гурджиев.

Вскоре изо рта Чикобавы глухо раздалось:

– Могу.

У Гурджиева заблестели глаза. Взгляд у него сейчас был такой чистый и наивный, что, казалось, кинь ему сейчас мячик, он начал бы чеканить его носом, подобно цирковому тюленю. Было видно, что сейчас он скорее импровизировал, чем действовал по какому-то плану, совсем как его любимый Хаус.

Вдруг в брюках Чикобавы запищал мобильный. Нино чуть не завопила. Гурджиев не растерялся, быстро достал из кармана Нугзара аппарат и поднес экран к его глазам, спросив:

– Кто?

– Мой водитель, – захрипел Нугзар.

– Посмотри мне в глаза! – Гурджиев четко и с выражением произносил каждое слово. – Ты сейчас спокойно скажешь водителю, что скоро спустишься. Понял?

– Понял.

Гурджиев нажал на кнопку, приложил мобильный к щеке Нугзара.

– Скоро спущусь, – сказал Нугзар.

Гурджиев отключил аппарат, велел Чикобаве:

– Встань и иди!

Тут он чуть хватанул, Чикобава даже не пошевелился.

Гурджиев, быстро оценив мифологичность всей этой сцены, спросил помягче:

– Можешь ходить?

Тот в ответ вывернул нижнюю губу. Рай помог ему встать.

С такого близкого расстояния Нино впервые смотрела на Нугзара Чикобаву. Ростом он был чуть ниже Гурджиева. В прихожей Горозий он стоял, как маленький памятник. Ухоженным телом, узкой талией и плечами шире талии походил на статуэтку «Оскара». Симпатичный, изящный мужчина. Только его распухшее лицо баклажанного цвета все портило.

– Ты сейчас уйдешь… – говорил Гурджиев, смотря Нугзару в лицо и кладя мобильный в карман его брюк; говорил очень медленно, не только между словами делал паузы, а сами слова как-то растягивал: программировал или гипнотизировал Чикобаву, – и никому не расскажешь о том, что случилось здесь. Сегодня вечером придешь один и принесешь один миллион евро. Понял?

– Понял, – прохрипел Нугзар, еле ворочая языком. Гурджиев открыл дверь, выглянул на лестничную площадку, затем отошел в сторону – дал Нугзару пройти:

– Иди.

Нугзар Чикобава тяжелым шагом вышел на лестничную площадку, медленно побрел вниз по лестнице… Гурджиев закрыл дверь, быстро повернулся и направил указательный палец на Горозий, как пистолетное дуло:

– Вот вам и миллион!

3

Шоколадные усы

Все произошло настолько по-идиотски, что Горозии сразу поверили, что Нугзар Чикобава принесет миллион. О том, что тот же Чикобава мог создать им проблемы, причем серьезные, они как-то не подумали.

Нино тотчас же твердо решила, что с работы уйдет. Что ни говори, женщине ее типа нечего делать в мэрии Тбилиси. Тем более в отделе спорта. Карабкаться по горам карьерного роста она так и не научилась. Нет, просто нечего ей там делать, тем более что у нее такие большие голубые глаза и меланхоличный взгляд. А Нико думал, почему не попросили больше. После того как операция прошла как по маслу, миллиона ему показалось маловато. Радовали лишь, что в условиях нынешнего мирового кризиса этот миллион по своей покупательской способности приравнивался почти к двум. Одному только Гурджиеву было наплевать, что принесет Чикобава – деньги или проблемы.

Нико пошел на кухню, включил электрический чайник, открыл «Нутеллу» и принялся делать бутерброд. Нино села на стул и закурила. На улицу она не выглядывала, чтобы не увидеть случайно баклажанного цвета лицо Чикобавы. На кухне и так держался тяжелый запах собачьего корма и помойки. Из окна меж тем как на ладони видно было, как Чикобава с трудом вышел из подъезда, открыл дверь «Брабуса» и тяжело опустился на заднее сиденье. Не чувствуя вони, Нико старательно и бережно намазывал «Нутеллу» на кусок хлеба, как художник наносит мастихином краску на холст.

На кухню заглянул Гурджиев. Поверх майки он надел кремовую рубашку с короткими рукавами, на ноги – старые кроссовки Нико со стоптанными задниками. Он держал Фуко за ошейник. Собака стояла рядом и нехотя помахивала хвостом.

– Пойду с Фуко погуляю… – сказал Гурджиев и тут же добавил: – Заодно и мусор вынесу. – Видимо, вонь таки ударила ему в нос.

В чайнике зашумела вода. Гурджиев нажал на педаль помойки, вытащил из ведра полный мешок мусора. Нино стряхнула пепел с сигареты в пепельницу и про себя отметила, насколько безволосы желтовато-белые ноги Гурджиева, будто он только что их побрил.

– Скоро вернешься? – спросил Нико, не поднимая головы.

– К Мамадавити[5] сходим… – Гурджиев завязал пакет, – потом не знаю, может, еще выше поднимемся.

– Тогда возьми ключ, – сказал Нико, – может, мы тоже выйдем.

Нино слегка вздрогнула и удивленно посмотрела на мужа. Он все так же вдохновенно, как художник, мазал кусок хлеба шоколадной пастой. В словах Нико ничего удивительного не было. Но в тембре его голоса Нино уловила какую-то странную беззаботность.

– Надеюсь, что не задержитесь допоздна… – при выходе с кухни Гурджиев засюсюкал, как ребенок, – и не оставите меня вечером одного наедине с миллионом.

Чайник с щелчком отключился.

– Больше надо было просить, – Нико только сей час поднял голову.

Раньше он постеснялся бы сказать Гурджиеву так прямо. Не потому, что считал его умелым воином, в руках которого все что угодно может превратиться в грозное оружие, даже пакет с мусором. Прежде всего он постеснялся бы собственного мнения о Гурджиеве, сложившегося после чтения статей в интернете. Впрочем, сей час речь шла о такой сумме, что на многое просто не обращаешь внимания. Хотя бы временно.

Между прочим, после чтения тех же самых интернет-статей и у самого Гурджиева полностью поменялось мнение о себе. Ведь раньше он даже в глубине души не надеялся, что его будут помнить после смерти (несмотря на то что он всегда завоевывал себе имя, не жалея сил, а потом старательно окутывал его завесой тайны). А помнят же! Пусть биография и искажена до неузнаваемости. В тех статьях Гурджиев оказался настолько не похож на самого себя, насколько не похож на человека его же фоторобот. Но не это было главное. Главное, что существовало два Гурджиева. Первый, с пакетом мусора в руке, и второй – лишенная формы, цифровая функция, существующая лишь в Силиконовой долине.

Уже уходивший Гурджиев резко обернулся к Нико и за все время их знакомства впервые сказал совершенно серьезно:

– Ты прав.

В ответ Нико так впился в бутерброд, что в уголках рта появились шоколадные усы.

* * *

Нино повернула ключ «Пежо», завела машину. Нико нажал на кнопку, до конца опустил окно.

Никто из них не заметил, как автоматически включилось радио и в салоне тихо зазвучала спокойная электронная музыка – ритмичное потрескивание, периодический писк и монотонный стук в сопровождении перманентного сверла а-ля бормашина.

– Куда едем? – спросила Нино.

– Все равно, – сказал Нико, – погуляем где-нибудь.

В другой раз Нино обязательно спросила бы – где именно, но сейчас ничего не сказала, представляя себя рядом с Нико маленькой девочкой, что очень возбуждало и забавляло. Видимо, такова была утренняя реакция на стресс.

В тот день Нико говорил меньше обычного, а думал больше. Это легко понять. Миллион заставил бы задуматься и мышь.

Выезжая со двора, Нико посмотрел вверх, на окна Мананы, освещенные солнцем. Занавешенное окно спальни было приоткрыто. На мгновение то ли чье-то лицо мелькнуло в окне, то ли на стекле заиграли лучи солнца – Нико не разобрал. Стоял обычный воскресный день. Старушка Зина сидела в кресле на балконе второго этажа. Перед ней, как всегда, проветривались на веревке вынутые из нафталина шерстяные вещи. Стоящая лицом к гаражу маленькая девочка закрыла глаза руками и высоким голосом с выражением считала: «Десять… девять… восемь…» Дети разбегались в разные стороны – кто куда успеет спрятаться. «Семь… шесть… пять…»

При виде девочки Нино вспомнила свое детство. Как папа вез ее на Черепашье озеро по канатной дороге. Тогда она впервые попробовала нанизанную на длинную палку сахарную вату, от которой слипались губы и слегка кололо горло, будто по сладкому пушистому облаку кто-то рассыпал маленькие осколки стекла. На вид сахарная вата оказалось лучше, чем на вкус.

– Может, поедем на Черепашье озеро? – спросила Нино.

– Поехали, – Нико, недолго думая, подхватил идею.

Сам он, глядя на стоящую спиной девочку, вспоминал Гурджиева в ночь вызова духов. «Сейчас исчезну», – сказал тот, стоя на кухне с часами в руке, и начал отсчет.

Нино сделала радио чуть погромче – потрескивания, писка и стука стало больше. Выехали на улицу Арсена. Из припаркованного на углу «Форда Транзит» сгорбившийся безбородый курд Абдулла тащил в магазин большой ящик «Тампакса».

Время принесло свои изменения на этот участок Мтацминды – кто-то неудачно вышел замуж, кто-то удачно развелся, одного убили, другого посадили в тюрьму, третья накачала ботоксом губы, засохшую осину срубили и на ее место поставили мусорный контейнер на колесах, улицу Атарбекова давно переименовали в улицу братьев Зубалашвили (хотя все до сих пор так и называют ее Атарбекова), и советский гастроном превратился в современный маркет… Только безбородый Абдулла остался таким же, каким Нико помнил его с детства, – старый, тощий, пшенично-желтый, морщинистый, с почти женским лицом и с вечно торчащей изо рта папиросой, всю жизнь таскающий что-то на себе. Чего только не видал Нико на его спине: и мешок с сахаром, и бидон с топленым маслом, а сегодня он впервые видел безбородого Абдулу с ящиком женских гигиенических тампонов.

Ватные ноги

Не успели подъехать к озеру, Нино уже захотелось вернуться назад. Как в любое время дня и года, вокруг было полно людей и машин. А ведь есть только две причины ехать на Черепашье озеро: первая – когда тебе больше некуда ехать, и вторая – оттуда всегда можно посмотреть на раскинувшийся перед тобой Тбилиси и снова убедиться в том, что это не город твоей мечты.

Стоило Нино повернуть руль, чтобы ехать обратно, как перед их машиной на стоянке, словно нарочно, освободилось место – «Опель» болотного цвета выехал задом, развернулся и медленно покатил в сторону Тбилиси. Нино на секунду замешкалась. Это была редкая удача, но она вовсе не хотела ей пользоваться. Но тут стали требовательно сигналить сзади, из серебристого «Мерседеса», а сторож стоянки в оранжевом жилете помахал ей полосатой палкой – пригласил жестом на свободное место… Нино припарковалась.

Не выходя из машины, они смотрели вниз на Тбилиси, откуда доносился отдаленный гул. У Нико появилось ощущение, будто перед ним другой Тбилиси. Но он не смог бы объяснить, чем отличается этот другой Тбилиси от обыкновенного. Просто впервые показалось, что это, возможно, не такой уж безнадежный город и в нем многое возможно. Жить, например. Вдруг захотелось сделать фотографию.

– Где бы ты хотела жить в Тбилиси? – спросил Нико.

Нино приподнялась и окинула взглядом Тбилиси. Быстро мысленно пробежалась по каждому району города. Наконец указала пальцем:

– Видишь тот большой белый дом?

Нико безрезультатно последовал взглядом за направлением пальца:

– Там много белых домов.

– Тот высокий… что стоит при входе в Мзиури.

Нико пригляделся к зданию.

– Ты правда хотела бы там жить?

– Да, – сказала Нино, – а ты разве нет?