Последнее прибежище негодяя

Ничего не вспомнилось с такой болезненной четкостью, только Витькины слова.

– Это внучка убийцы! – крикнул он почти с облегчением, видимо, от мысли, что миссия его завершена. Он и правда потом куда-то исчез. – Это внучка убийцы…

Саша заворочалась на диване, села. Обнаружила, что всю ночь проспала в тех же высоких кроссовках, в которых шла вчера через улицу, и в пуховике. Она даже не расстегнула его и пояс не развязала. Теперь у нее ныли все бока и живот. Или это не от пояса, а оттого, что не хватало дыхания? Как она очутилась дома?

Саша поставила на коленки локти, осторожно пристроила гудящую болью голову на сцепленные пальцы, постаралась вспомнить.

Она говорила с кем-то. Так? За ней записывали. Какой-то парень, высокий, веснушчатый, он смотрел на нее с сочувствием. И даже подал ей стакан воды, когда у нее перехватило горло. Потом она снова говорила, но уже с другим человеком. Среднего роста, с крепкими мышцами, цыганистого вида молодой мужик смотрел на нее без сочувствия. И зачем-то задавал ей вопросы про Соседову Аллу Юрьевну.

– При чем тут Алла Юрьевна? – возмутилась она в какой-то момент.

Конечно, он ответил ей, что здесь вопросы задает он, а ей следует не капризничать, отвечать и все такое. Потом спросил про Сашу Горячева. Когда она с ним в последний раз виделась.

– Давно, – честно ответила Саша.

– И не общались вовсе?

– Он звонил мне сегодня, – вспомнила она. – Мы говорили с ним как раз тогда, когда Ломов пришел мне сообщить…

Ей снова перехватило горло. И снова ей подал стакан воды тот парень в веснушках.

Что было потом? Потом она что-то подписала и пошла домой. Нет, не так. Кажется, ее кто-то провожал до дома. Она точно помнит, что чья-то чужая рука открывала ключом дверь ее квартиры. Кто-то ее провожал. Кто?!

– Ни черта не помню, – пожаловалась Саша своему смутному отражению в громадной плазме телевизора. – Кто это был?

Тот, кто провожал ее поздно ночью до дома, позвонил ей через час. Все это время она безуспешно пыталась найти выход своему горю в слезах, но они вдруг исчезли. Тошнотворные спазмы разрывали желудок, сотрясали грудную клетку, а слез не было. Саша приняла душ, сварила себе кофе, потом еще и еще. Пила чашку за чашкой, сидела в углу в кухне и тупо рассматривала сетку дождя за окном, накрывшую город. Почему-то от того, что шел дождь, было немного легче. Яркий контраст солнечного дня она бы точно не пережила.

– Александра? – Номер на мобильном был неузнаваем. Голоса она тоже не знала. – Воронцова?

– Да, – подтвердила она, не моргая, рассматривая заплаканное окно.

– Это Данилов, Сергей Данилов.

– Мы знакомы? – Она попыталась вспомнить, кто это, но не смогла. – Простите, но…

– Ничего, все в порядке. Я провожал вас вчера ночью до дома. Я руководитель следственной группы. Веду расследование по факту… – Он ненадолго замялся, но потом уверенно продолжил: – По факту трагедии, разыгравшейся вчера по известному вам адресу.

– А-а, понятно. – Саша допила остатки кофе пятой уже по счету чашки. – Простите, как вы выглядите? Я ничего не помню из вчерашнего. Простите.

– Я? – Кажется, он растерялся. – Обычно я выгляжу.

– Это вы с веснушками? – решила она ему помочь.

– Нет. Это Игорь Мишин. Мой помощник.

– А-а, понятно. Вы тот самый жесткий следователь, задавший мне вчера крайне много неуместных вопросов про мою начальницу Соседову Аллу Юрьевну. – Саша подперла щеку кулаком, не переставая таращиться на стекло. – Так и не могу понять, зачем? Кстати, а вашему помощнику передайте от меня большое спасибо. Он дал мне воды… Как раз тогда, когда я в этом особенно нуждалась. – И вдруг, совершенно без переходов, Саша спросила пугающе чужим голосом: – Когда я смогу похоронить деда?

Данилов озабоченно крякнул и принялся что-то лопотать про необходимость дополнительных экспертиз. Это займет какое-то время. Что кое-что для него лично остается непонятным. Ему еще надо поговорить с соседями. С каждым, лично! И что как только будет возможным, ей сообщат.

– Когда?! – перебила она его.

– Думаю, не раньше чем через неделю.

– Твою мать! – ахнула она, забыв о приличиях. – Он… он прожил честно и благородно! Он кадровый военный! У него было, есть и остается имя… Честное имя! Он заслужил быть преданным земле в положенное по христианским законам время. Вы… вы все чудовища! Ненавижу вас!..

Она отключила телефон. Совсем отключила, швырнув его на кухонный подоконник.

Через полчаса, вдоволь наревевшись и нарядившись в серый спортивный костюм и все те же кроссовки, в которых проспала ночь, синюю ветровку с капюшоном, Саша вышла из дома.

Плевать ей на все их расследования, вместе взятые! На экспертизы и прочее! Она сама, сама опросит всех свидетелей! Она сама станет говорить с людьми, которые гладили ее по голове еще в раннем детстве, жалели ее, когда она осиротела, и нахваливали, когда она подрастала. Она вытрясет из них всю правду! Она добьется! Узнает, почему дед выстрелил сначала своим соседям в головы, а потом себе. Она узнает, будьте уверены!..

Глава 7

Губин вызвал его к себе, не дожидаясь совещания, которое было назначено на три часа дня. Данилов только развернул пропитанную маслом бумагу, намереваясь проглотить аппетитный кусок жареного куриного филе, зажатого между двумя кусками хлеба, листьями салата и длинными полосками маринованных огурчиков, как генерал его потребовал к себе. Срочно!

– Черт! – зло выругался Данилов, снова заворачивая шикарный теплый сэндвич. – Даже поесть не дают! Что за чертова жизнь?

Он убрал сверток в стол, вытер руки влажной салфеткой, попросил Игоря Мишина съездить в морг за результатами экспертизы по делу о двойном убийстве и самоубийстве старика и пошел к генералу.

Губин торчал в кофейном углу – так он называл тумбочку, на которой стоял чайник с чашками и в которой он хранил запасы кофе, сахара, чая и домашней выпечки. Его ежедневно снабжала ею супруга. Секретаршу к своим чашкам он не допускал. И считал барством, когда загруженный работой человек только и делает, что подает начальству «кофий». Так и говорил – «кофий».

«Я по полтора чайника за день выпиваю. Что же, Ниночке (так звали его секретаршу) теперь на месте из-за этого не сидеть?»

– Чай будешь, Данилов? – спросил генерал вместо того, чтобы ответить на приветствие.

– Никак нет! – Данилов шумно сглотнул слюну, вспомнив про теплого жареного цыпленка с хлебом и овощами, поджидавшего его в ящике стола.

– Не спеши отказываться. Мне тут жена сегодня хвороста напекла. Я больше не знаю никого, кто бы пек такой хворост!

Генерал злобно уставился на Данилова. Как если бы тот знал такого умельца, потому и отказывался.

– Чай с сахаром или без? – задал следующий вопрос генерал.

– С сахаром.

Данилову было неудобно, что Губин взялся угощать его чаем. Но тот вернулся к столу с единственной чашкой в руках, из которой тут же принялся прихлебывать.

– Ты не стой, Данилов, не стой столбом. Налей себе чай-то. Хворост в верхнем ящике. А вот что сахар в чай кладешь, молодец. Придумали тоже моду, без сахара чай-кофе пить! Западные все штучки. Там-то оно понятно почему, все от экономии. Если пирожное сладкое, можно в чай сахар не класть, можно сэкономить. Нам-то их привычки зачем? Так, Данилов?

– Не могу знать, товарищ генерал. – Данилов быстро налил себе чаю, выдвинул верхний ящик тумбочки, взял три витые палочки хвороста, сел за стол для переговоров. – Просто люблю чай с сахаром, и все.

– А надо бы знать, Данилов, – с неудовольствием подвел черту генерал и поставил пустую чашку на край стола. Даже огненный чай он выпивал в три глотка. – Надо бы знать, откуда привычка такая взялась: пить чай без сахара! А то мы так, кивая на западных диетологов, додумаемся и до борща без мяса! Н-да… Что скажешь по существу вопроса?

– Про борщ?

Данилов как раз доедал последнюю хворостинку и мысленно пожелал супруге генерала здоровья и неиссякаемой энергии. Чтобы она еще долгие годы радовала своих близких такой выпечкой. Ничего подобного в самом деле он никогда прежде не пробовал. Хворост был потрясающим!

– Про какой борщ, Данилов?! – хлопнул ладонью по столу Губин, властно поджав рот. – Про вчерашнюю стрельбу спрашиваю!

– Извините, товарищ генерал, – покаялся Данилов с виноватой улыбкой. – Хворост просто… выше всяких похвал!

– Ну вот, а то, говорит он тут, понимаешь… – пробормотал Губин, скупо улыбнувшись. – Ну?

– На первый взгляд картина ясна, – проговорил Данилов, поигрывая пустой чашкой. – Старик разбирал старые вещи, не нашел наградного пистолета. Разъяренный, кинулся к соседям. Они давно и прочно конфликтовали. Это подтвердили все из опрошенных жильцов подъезда.

– Так… Дальше.

– Они поскандалили. Старик вернулся к себе.

– Пистолет потом нашелся, как я понял?

– Видимо, да. Раз из него были убиты его соседи. И потом застрелился он сам.

– А что так неуверенно, Сережа? Что тебе не нравится?! – Губин повысил голос, и сделался он у него сердитым. Он так не любил никаких осложнений, так не любил. – Снова станешь искать черную кошку в черной комнате?! У тебя двое отравившихся на этой фирме с дурацким названием! Вот чем тебе первостепенно надо заниматься, Данилов! А этот бытовой конфликт яйца выеденного не стоит! Не сто-ит! – закончил генерал по слогам. – Что?! Что еще?!

– Дело в том, товарищ генерал, что этот бытовой конфликт… он как бы… он как бы попадает в сферу интересов этой самой фирмы с дурацким названием.

– То есть?!

– Застреливший соседей гражданин Воронцов Михаил Севастьянович является…

– Кадровым военным, знаю, знаю, – замахал в его сторону руками Губин. – Уже звонили, просили не поднимать лишнего шума. Никакой прессы и все такое.

Он уже пожалел, что вызвал Данилова до совещания. Теперь не успеет чаю с хворостом выпить. А потом уже будет и не к чему. Потом уже к ужину надо себя готовить. Супруга обещала что-то невероятное. Какое-то блюдо из рыбы. И велела аппетит беречь.

– И еще он является дедом Воронцовой Александры Михайловны.

– Что это – и дед Михаил и она Михайловна? Отец, что ли, был тоже Михаилом?

– Так точно!

– И что дальше?

– А эта Воронцова была изгнана из фирмы, где у нас обнаружилось двое отравленных.

– Опа! А за что?

– Подозревали в промышленном шпионаже. Нашли при обыске у нее в сумочке диск с информацией. Но Соседова – это хозяйка и директор фирмы – не верит в ее виновность. И отправила ее в долгосрочный отпуск. Пока Александра была в отпуске, не зная ничего о своей дальнейшей судьбе, кто-то отравил секретаршу и зама Соседовой. Но все указывает на то, что хотели отравить саму Соседову.

– И что? И дед ее тут при чем?

– Не знаю, – задумался Данилов. – Как-то не нравится мне вся эта концентрация зла вокруг Александры Воронцовой. Как-то неправильно все вокруг ее головы сгустилось. Сначала ее подставляют, это по утверждениям той же Соседовой. Потом, когда ее имя вдруг всплывает на последнем совещании чистым и незапятнанным, это Соседова во всеуслышание объявила, вдруг дед Воронцовой творит такое. Как-то неправильно, как-то… не нравится мне это.

– Ну а сама-то внучка что говорит про деда? Как комментирует его дикую выходку?

– А никак! Ее ночью знакомый привел на место происшествия. Еле довел, она сама не своя.

– Что еще за знакомый?

– Хозяин дежурного магазинчика. Они знакомы. Он узнал страшные новости от покупателей, уточнил и тогда уже пошел за Воронцовой. Она, когда пришла, ничего толком не могла сказать. Что-то бубнила, ворчала, плакала. Даже место осмотреть на предмет пропажи чего-либо ценного не смогла. Надеюсь, сегодня ситуация будет получше.

– Откуда такая уверенность?

– Я звонил ей. Говорил.

– А она что?

– Ругается.

– Уже хорошо, – удовлетворенно кивнул генерал.

Он уже пожалел, что не спрятал хворост в верхнем ящике стола и оставил его в тумбочке. Сейчас бы таскал потихоньку. Данилов бы даже и не заметил, как он слегка похрустывает.

– Да, пусть ругается. Это лучше, чем плачет.

Данилов болезненно сморщился, вспомнив вчерашнюю длинноногую девицу в зимних кроссовках на босу ногу и в зимнем пуховике, перетянутом так, что у нее, казалось, глаза сейчас повылазят. Хотя, конечно, от страха были ее глаза велики. От страха и потрясения.

– Орудие убийства и самоубийства она опознала?

– Так точно. Деда ее к ее приходу уже увезли. Опознавать пришлось соседям. А вот что касается пистолета, то да, опознала.

– Уже хорошо. Ты это, Данилов… – Генерал выбрался из-за стола и мелкими шажками прошел в кофейный угол, выдвинул ящик, воровато схватил три хворостины и вернулся на место. – Ты все же поделикатнее с ней. И когда станешь говорить с соседями еще раз… Ты ведь станешь с ними говорить еще раз, Данилов?

– Так точно, товарищ генерал, – вздохнул Сергей.

Генерал безошибочно разгадал его намерения. Он собирался еще раз всех опросить. Только вопросы собирался задавать немного другие.

– Так вот, когда станешь с соседями говорить, то как бы так вскользь упомяни, что Воронцов был и остается уважаемым человеком. Просто нервы, старость. Ну… Сам знаешь, что надо говорить в таких случаях.

– Ага! Стало быть, я должен выглядеть сочувствующим?

Это порадовало. Деда, в чьей квартире царил армейский порядок, росли диковинные цветы и пахло свежестью, Данилову было по-настоящему жаль. Ну, сорвался старик, может, и правда довели. Стрелять, конечно, не следовало, но… Кое-кто утверждал, что эти Лопушины, как поселились, начали изводить старика своими придирками. Он, мол, и заявление на них пытался писать в отделение полиции. Все без толку.

Мишин должен был сегодня с утра позвонить и проверить, ходил с жалобами на супругов в полицию старик Воронцов или нет.

– Да и… бытовой конфликт, не бытовой, ясно там все или нет, но все же пробей этих Лопушиных: кто такие, откуда, родственники и все такое. Кто-то же их должен хоронить, так?

– Так точно, товарищ генерал! – Сергей поднялся, взял чашку со стола в руки, намереваясь пойти, вымыть.

– Ой, вот только не надо, Данилов, мне тут козырять! – поморщился Губин и махнул рукой в угол. – Ты чашку-то поставь. Без тебя вымоют. Хлопотун нашелся. Ты знай, где хлопотать-то надо! Ступай. На совещании разрешаю тебе отсутствовать. Лучше завтра с утра с результатом приди. Идет?

– Идет, товарищ генерал.

Данилов болезненно поморщился, выходя за дверь.

С результатами! Где их взять?! Разорваться ему, что ли?! Стоящей версии по двум отравлениям у него нет, тут еще сразу трое покойников. Думай теперь и гадай, имеет ли все это отношение к происшествиям на фирме, где работала Саша Воронцова, или нет.

Соседова вот когда узнала, что, предположительно, хотели отравить ее, а ее зам и секретарша погибли по ошибке, разразилась сначала диким хохотом, а потом сердито указала им на дверь и попросила делать свою работу профессионально, а не выдумывать всякую чепуху и тем самым не отрывать ее от работы.