Шествие императрицы, или Ворота в Византию

Франция не могла этого допустить. Не из неприязни к российскому двору, а из политических видов, исключительно из них. Иван Матвеевич понимал это. Но что он мог? Всего лишь чиновник, исполнитель высоких и высочайших предначертаний, только и исключительно исполнитель.

Признаться, он с величайшей неохотой испрашивал аудиенции, будь то у министров его величества короля, будь то у самого Людовика. То был для него нож острый. Он вообще предпочитал отсиживаться у себя дома, выталкивая вперед для исполнения дипломатических обязанностей чиновников посольства. Лишь в самых крайних случаях напяливал он мундир и с горестною миной отправлялся в Версаль.

Так было и на этот раз: письмо Безбородко обязывало. Кроме того, ему предстояло вручить презенты, доставленные восемнадцатилетним курьером Евграфом Комаровским, по назначению.

Прежде он обстоятельно расспросил юношу о том, нет ли перемен в придворной иерархии, кто как, кто с кем, кто кого и кто кому. Комаровский был словоохотлив и отвечал подробно, сколь был посвящен.

Фаворитом ее величества оставался по-прежнему его крестный отец Александр Матвеевич Мамонов. Но как он ни добивался встречи с ним, сетовал юноша, он так и не отозвался на просьбу крестника. Князь Потемкин все так же в великой силе, и государыня советуется с ним прежде других по всякому делу. Безбородко — второй человек в ее свите, да, да. Он вызывает всеобщее восхищение и удивление своею памятью и своими познаниями по политической части.

— А как они с князем? — осторожно спросил Симолин. — Ладят ли?

Тут пришел черед Комаровскому осторожничать. Ладят ли? Похоже, светлейший относится к его патрону без какой-либо ревности, он его ценит, хотя государыня порою со смешком говорит, что Александр Андреевич-де на все способен, но ленив. Его любимое занятие — сон.

— Живут дружно, — наконец ответствовал он.

— Ну и слава Богу. — Казалось, Симолин только этого и дожидался. — Стало быть, нету среди персон никаких трений?

— Кажись, нет, ваше высокопревосходительство.

— Ну и хорошо, ну и ладно. Теперь я со спокойным сердцем могу испрашивать аудиенции у персон здешних, — со вздохом молвил он.

И, облачившись в мундир, отправился прежде всего к министру графу Монморену, прижимая к груди коробочку с драгоценным перстнем, который, похоже, стоил не менее тысячи золотых луидоров.

Граф принял его без проволочек. Рассыпаясь в благодарностях, он принял перстень и послание, подвинул Симолину кресло, просил садиться и чувствовать себя свободно, пока он прочтет письмо любезного и высокочтимого министра Безбородко. Впрочем, фамилия графа давалась ему с трудом, она плохо укладывалась в ложе французского языка.

Прочитав, он отложил бумагу и, почесавши переносицу, спросил Симолина о здоровье его лично, государыни его, князя Потемкина, который, по слухам, подвержен некоему загадочному заболеванию, нечто вроде английского сплина.

— По-русски это называется хандра, — заметил Иван Матвеевич. — Упадок духа.

— Ха-ха-ха, как смешно! — почему-то обрадовался Монморен. — Хандра! — со свистом вырвалось у него изо рта. — Что ж, пожелаем князю избавиться от этой самой хандры, ибо такому выдающемуся государственному мужу такая хандра совершенно ни к чему. Что же касается сближения наших держав, то оно возможно и даже необходимо. Однако при одном условии: если ваша, без сомнения, великая монархиня откажется от своих воинственных планов, от притязаний на раздел Турецкой империи. Ведь такие притязания есть не что иное, как желание перекроить мир. Его величество, мой повелитель, которому в свое время были доложены планы вашей государыни и князя Потемкина, отнесся к ним резко отрицательно. И доселе не изменил своего мнения, хоть и смягчил его. Вот в таком смысле я и отпишу вашему патрону и моему милостивому коллеге. Да, именно коллеге. Полагаю, я смогу отправить мой ответ и мою благодарность с вашим курьером? Как скоро он возвратится?

— Должен вас огорчить, граф. Он пробудет здесь еще довольно долго.

— Ну что ж, дело, как я понимаю, не спешное, можно и подождать.

— Я хотел бы испросить аудиенцию у его величества короля, — вялыми губами исторг Симолин. — Мне поручено передать…

— О, его величество охотно примет вас, — подхватил Монморен. — Но можете мне поверить: я достаточно хорошо знаю его взгляд на политику европейских держав — изложил ее в беседе с вами, личная встреча ровно ничего не изменит. Я доложу королю о вашем желании, — торопливо прибавил он, — и сообщу вам.

— Высокая воля… Мне поручено, — пробормотал Иван Матвеевич. Ему вовсе не хотелось предстать перед Людовиком, он прекрасно понимал, что это ничего не изменит, и Монморен был совершенно прав. Но что делать, что делать. Он всего лишь невольник…

Аудиенции пришлось дожидаться две недели: король был занят неведомыми делами, ибо дела монархов всегда неведомы и простые смертные представить их себе никак не могут. Симолин же был рад отсрочке, ему никак не хотелось снова влезать в мундир, ставший ему тесным, ибо за годы своего дипломатического поприща он успел располнеть, а мундир остался все тот же и заказывать новый он не собирался, почитая это за лишний расход. Тем более что старый, надевавшийся им редко и только в торжественных случаях, выглядел еще весьма прилично, на нем не было ни одной потертости.

Наконец граф Монморен счел нужным лично навестить его и сообщил о времени королевской аудиенции. Ах ты. Боже мой, надо сбираться!

— Парик, парик растрепался, матушка, — торопил он супругу. — Причеши его и припудри. Со мною поедет Петр Алексеевич Обрезков да юный Комаровский. Впрочем, не знаю, допустят ли его до лицезрения особы его королевского величества, но попытаюсь доставить ему таковой случай. Эвон сколько пришлось бедняге испытать в дороге. Похоже, он благонравный малый. Крестный-то у него какой важный — ближнее лицо государыни, Мамонов. Однако отказался допустить до себя крестника своего. Ахти мне!

— На короткой узде держит его государыня, — прозорливо заметила супруга, — вот и не допустил.

— Небось. — И Иван Матвеевич боком пролез в дверь. Карета была уже подана, выездные лакеи взошли на свои места. Обрезков его дожидался.

— С Богом, — сказал Иван Матвеевич и перекрестился. Возрос он в вере лютеранской, ибо был сыном пастора-шведа из Ревеля, но пришлось принять православие, и он ревностно, как исполнительный чиновник, соблюдал все положенные обряды.

Король-солнце Людовик XIV построил Версаль в пятнадцати верстах от Парижа со всем тем великолепием, которое было так свойственно его царствованию. С тех пор он стал обиталищем королей Франции.

Всякий раз, когда Ивану Матвеевичу приходилось бывать в королевских дворцах по долгу службы, он чувствовал себя подавленным. Все в Версале было грандиозно: главный дворец, в лощеных переходах которого можно было потерять голову среди тамошнего великолепия, парк с его мраморными статуями и блистающими фонтанами, аллеями и благоухающими цветниками, утомляющими взор и обоняние, где можно было часами блуждать и наконец заблудиться, дворцы Большой и Малый Трианон — верх изящества…

— Что делать, что делать, — бормотал Иван Матвеевич, пока карета тащилась по пыльной дороге парижских предместий, — я обязан доложить о свидании с королем, выслушать его суждения, кои мне заранее известны. Однако ж я не волен в своих желаниях…

Он покосился на своих спутников. Оба дремали, привалясь к подушкам, убаюканные мерным покачиванием. Юный Комаровский, как видно, набирается впечатлений за день, устает и не высыпается. А Обрезков-то… Он ведет жизнь покойную, хотя и любит бывать на балах и приемах, кои случаются здесь чуть ли не всякий день.

Наконец они подкатили к воротам с бронзовыми львами, широко разинувшими пасти. Герольдмейстер возгласил:

— Полномочный министр ее величества императрицы России Катрин!

Ворота медленно распахнулись. Карета въехала во двор. Парадное крыльцо охраняли гвардейцы короля. Они походили на раскрашенные статуи.

К ним долго никто не подходил. Наконец появился обер-камергер. Он осведомился, кто жалует к особе его величества, сверился с какой-то бумагой и произнес:

— Господа Симолин и Обрезков, прошу пройти со мною.

— Нельзя ли допустить и нашего секретаря? — заикнулся было Иван Матвеевич, но, услышав суровое «нет», развел руками. Бедняга Комаровский принужден был остаться в карете. А ему так хотелось лицезреть особу короля Франции, дабы потом похвастать перед своими близкими и знакомыми. Ему еще предстоит узнать, что в монаршьих дворцах существует строгий церемониал.

Меж тем наши дипломаты шествовали по роскошной анфиладе дворцовых зал необычайной протяженности. Их шаги гулко отдавались под сводами. Пол был навощен, и на его гладкой поверхности отражались их фигуры. Шествие возглавил обер-церемониймейстер, сменивший камергера. Подходя к каждой двери, он звучно возглашал:

— Министры ее императорского величества Катрин!

И дверь словно сама собою распахивалась.

У дверей королевского кабинета застыли гвардейцы с обнаженными шпагами.

— Обождите, — сказал царедворец. Прошло несколько томительных минут в мертвенной тишине, прерываемой лишь хриплым дыханием Ивана Матвеевича. Наконец обер-церемониймейстер воззвал:

— Его величество король Франции ожидает вас.

Король сидел за столом. При их появлении он встал, ответил наклонением головы на низкий поклон и жестом пригласил садиться. У него был усталый вид, желтое лицо, красные набрякшие веки, глаза глядели как-то поверх.

— Я рад приветствовать посланцев великой императрицы, — проговорил он бесцветным голосом, — и надеюсь, что она пребывает в добром здравии. Мое искреннее желание быть с ней в вечной дружбе и приязни. Однако я не могу понять, зачем ей понадобилось предпринимать столь дальнее путешествие, в особенности же к южным границам империи. Это значит дразнить гусей, то есть турок. Они усматривают в этом недружественный выпад, и я могу их понять.

— Осмелюсь возразить вам, ваше королевское величество, — нерешительно начал Симолин. — Моя повелительница предприняла это путешествие исключительно с целью знакомства с новоприобретенными землями…

— Вот-вот, — перебил его король, — это и означает дразнить гусей. Ведь эти земли были отвоеваны у Оттоманской империи, а Крым вообще захвачен неправедным образом.

— Позвольте возразить, ваше величество: Крым изначально не принадлежал Оттоманской империи, а был всего лишь под ее единоверным влиянием. И согласно договору, скрепленному высокими подписями, был уступлен России последним ханом Шахин-Гиреем и таким образом подпал под протекторат нашей державы. — Симолин говорил, все более воодушевляясь.

— Не знаю, не знаю. — В голосе короля послышалось легкое неудовольствие. — Во всяком случае, турки так не думают и сильно раздражены. Я их понимаю. И хотел бы предостеречь ее величество от подобных шагов. Они могут вызвать непредсказуемую реакцию противостоящей стороны. Легко понять, во что это выльется. Словом, я против необдуманных, а порою и легкомысленных шагов и прошу довести это до сведения ее императорского величества. Нам всем надо думать о мире, а не о войне, — многозначительно добавил он.

— Вполне с вами согласен, ваше величество. Я сделаю все, чтобы моя государыня в точности и полноте уведала ваши суждения.

— Низы охватило брожение, — неожиданно выговорил король. — Франция теряет спокойствие, да. Можете сообщить об этом вашей государыне. Я не хочу ничего скрывать от нее и надеюсь на взаимность…

Симолин и Обрезков со все нарастающим удивлением слушали нечто вроде королевской исповеди, излагавшейся с простодушной доверительностью.

— Я надеялся, что такие финансовые волки, как Тюрго и Неккер[45], помогут мне избавиться от стомиллионного дефицита, но ни у того, ни у другого ничего не вышло. Крестьяне восстают против налогов, но мы вынуждены их увеличить, иначе не свести концы с концами. — Он пожевал губами и добавил: — А они так и не сводятся. Говорят, что мой двор роскошествует, пожирая большую часть доходов государства. Но не могу же я себя ограничивать, равно и умалять придворных! Все королевские дворы живут роскошно, в том числе и двор вашей государыни.

Симолин и Обрезков молчали. Да, государыня ни в чем себя не ограничивает, двор пожирает множество денег, расходы на фаворитов превышают все мыслимые размеры. Выходят из положения, печатая ассигнации — ничего не стоящие бумажки.

— Я же люблю охоту и слесарное ремесло, — с прежним простодушием продолжал король. — Вы пробовали когда-нибудь смастерить замок? Простой замок? Или выточить на токарном станке что-нибудь из бронзы? Говорят, ваш царь Петр Великий любил токарить. Ах, как я его понимаю! — Он снова пожевал губами и затем неожиданно произнес: — Благодарю вас, господа. Вы свободны.

Садясь в карету, оба вздохнули и переглянулись: все, что они услышали, было так неожиданно и совсем не по-королевски, что всю обратную дорогу оба провели в молчании.

Юный Комаровский не осмеливался приставать с расспросами. Через несколько дней Симолин вручил ему депеши для Безбородко и Потемкина, а также письмо барона Гримма, адресованное государыне. Была и драгоценная посылочка: несколько античных гемм из кабинета герцога Орлеанского. Барон закупил их по просьбе Екатерины, и предназначались они для государственного Эрмитажа.

Граф Бобринский тщетно добивался его общества: ему нужны были собутыльники и игроки его возраста. «Евграф будешь граф», — поддразнивал он Комаровского. И, видя напрасность своих попыток, сочинил другое: «В штанах будешь монах!»

Обрезков увязался ехать с ним в Россию. Но за ним охотились кредиторы, и он тщательно скрывал ото всех свое намерение. Наконец он сел в наемный фиакр и под чужим именем выехал из Парижа.

Далеко за заставой он отпустил фиакр и пересел в экипаж Комаровского. Дорога была свободна!

Однако куда держать путь? Вслед за кортежем государыни или в Петербург?

— Положимся на волю Божию, — сказал Обрезков.

Так и сделали.

Сквозь магический кристалл…

Ветвь четырнадцатая: апрель 1453 года

Итак, когда корабли турок скатились посуху в Золотой Рог, он перестал принадлежать грекам, хотя их суда все еще продолжали охранять заградительную цель. Однако она потеряла свое значение.

И тогда султан повелел построить понтонный мост через залив. На его сооружение пошли бочки, многие сотни бочек. Их связывали попарно, а сверху укладывали настил из бревен и досок. Этот мост мог выдержать движение конной пехоты, а также тяжелых повозок с пушками. Для пушек были устроены и плавучие платформы, которые крепились к мосту. Так под угрозой оказалась стена, выходившая на Золотой Рог.

Но султан не торопился приступать к штурму. Он надеялся взять осажденных измором. Его пушки продолжали день за днем разрушать стену. Осажденные вынуждены были трудиться всю ночь, чтобы заделывать бреши. Это была нелегкая работа. Вдобавок мало-помалу иссякали запасы материалов, годных для этой цели.

Все подходило к концу в осажденном городе: ядра, порох, свинец. И все острей и острей чувствовался недостаток в провианте.

Император Константин был всерьез встревожен. Он приказал взять на учет все припасы и весь немногочисленный скот и учредил особый комитет, который следил за справедливым распределением продовольствия.

Хотя был разгар весны, но многочисленные сады и огороды оставались бесплодны в это время года. Рыбаки выходили в море с опаской — не ровен час, схватят турки. Призрак голода навис над Константинополем, и это более всего, более, чем недостаток в боеприпасах, тревожило императора.

А что же Венеция? Что Генуя? Что Римский Папа? Они все медлили и медлили, все откладывали посылку судов. Венецианский сенат получил призыв о помощи еще 19 февраля. Но все тянул и тянул время в бесплодных словопрениях.

Наконец адмирал Альвизо Лонго получил приказ к отплытию флота — это было лишь 13 апреля. Он должен был бросить якорь у острова Тенедос и оставаться там целый месяц, наблюдая за маневрами турецкого флота. И только когда на соединение с ним прибудут корабли под командой генерал-капитана Толедано, продолжить путь к Дарданеллам.

в Константинополе ничего об этом не знали. Там жили надеждой на скорую помощь единоверцев. И верой в Промысел Божий. Небесные покровители города не дадут ему погибнуть, нет!

Каждый день над Константинополем несся благовест, сзывая медными голосами на молитву. Архиепископ Леонард, генуэзец по рождению, служил молебны в храме Святой Софии.

— Господи, — взывал он. — Пощади нас в праведном гневе Твоем и избавь от рук врагов Христова имени. Ты видишь, какую мы терпим нужду и какой урон. Пошли же нам скорейшую помощь христолюбивого воинства! И не допусти гибели христианских кораблей, и приведи их сюда, наполненными всяким припасом.

И все молились вместе с ним и ждали облегчения себе и своим близким, и воинам, обороняющим стены великого города, оплот истинной веры.

И собрал император Константин совет вождей. И стали они ему говорить: владыка, тебе надлежит побыстрей покинуть город, ибо здесь ты подвергаешься смертельной опасности. Ты соберешь военные силы христиан и вернешься с ними под стены.

— Нет! — ответил император. — Я призван разделить с вами опасность!

Глава четырнадцатая

Подвиг необыкновенной деятельности

Уважение общества не есть следствие видной должности или видного места; слабость иного лица унижает место точно так же, как достоинство другого облагораживает его, и никто, без исключения, не бывает вне пересудов, презрения или уважения общества.

Екатерина II

Голоса

От самого Херсона мы везде встречали жилища среди степей, очаровательные своим азиатским великолепием. Я не знал более, где и в каком веке нахожусь. Когда вижу воздымающиеся и словно бы движущиеся горы, то думаю, что это призраки; на поверку оказывается, что это движутся табуны верблюдов.

Не эти ли звери, сказал я сам себе, несли трех владык в их славном паломничестве в Вифлеем?.. При каждой встрече с юными татарскими князьями, в серебре и на конях блистательной белизны, думаю: не во сне ли вижу? Когда вижу их, вооруженных луками и стрелами, то переношусь в древние времена Кира…

Принц де Линь — сестре

Мы так привыкли к тому, что Россия бросается в самые рискованные предприятия и счастье при этом неизменно помогает ей, что вычислить будущие действия этой державы в свете правил дипломатических и политических решительно невозможно.

Граф Сегюр — министру Монморену

Я могу доказать твердо обоснованными доводами, что с 1695 года, когда Петр Великий впервые осадил Азов, и до его последнего часа в 1725 году, на протяжении тридцати лет его царствования, главным его намерением и желанием было отвоевать Константинополь, изгнать басурман, турок и татар, из Европы и возродить таким образом Византийскую монархию.

Фельдмаршал Миних — Екатерине

…Все вижу и слышу, хотя и не бегаю, как император. Он много читал и имеет сведения; но, будучи строг против самого себя, требует от всех неутомимости и невозможного совершенства; не знает русской пословицы: мешать дело с бездельем; двух бунтов сам был причиною. Тяжел в разговорах…

Из Дневника Храповицкого — запись высказывания Екатерины

Наверное, у русской императрицы и ее приближенных вскружилась голова. Она только и мечтает, говорит и думает о том, чтобы захватить Константинополь. Этот бред приводит ее к уверенности, что ее ничтожная эскадра (кое-как вооруженный флот…) наведет ужас на столицу Оттоманской империи, что стоит только ее войскам появиться, как турки обратятся в бегство… что все порабощенные греки только и ждут ее помощи, чтобы восстать, и что все эти действия в их совокупности должны в будущем году раздавить турецкого султана и его империю, которой Екатерина в своем воображении уже распоряжается как своей собственной. Я не стану доказывать вам всю нелепость этих мечтаний, по которым можно судить, как не правы те, кто приписывал этой государыне обширные таланты… по нескольким остроумным фразам, по ее ловкому уму, способности к интриге… и ее счастливой звезде…

Сабатье де Кабр, французский дипломат, — герцогу Шуазелю

— Ну что, граф, вы не раскаиваетесь?