Шествие императрицы, или Ворота в Византию

— С последними вашими словами я всецело согласен, — торопливо заверил его Потемкин. — Но согласитесь все-таки, ваше величество, что это самое военное счастье, о котором вы изволили упомянуть, зависит и от начальствующих персон, от их распорядительности и умения маневрировать войском?

— Ну конечно, конечно, — устало произнес Иосиф, всем своим видом давая понять, что ему неприятен этот разговор. — Однако и военное счастье существует, и с этим приходится считаться.

— О чем вы, господа? — К ним приблизилась Екатерина в сопровождении Мамонова, на руку которого она непринужденно опиралась, и двух приклеенных к ней дам — Перекусихиной и Протасовой.

— О военном счастии, государыня, — отозвался Потемкин. — Его величество считает, что, несмотря ни на что, оно существует. Я же полагаюсь более на искусство полководца.

— Я вас примирю: верно то и другое, — весело произнесла Екатерина. — Могу только посожалеть: война в наших беседах с императором подавляла все остальное. А ведь остальное — это жизнь с ее радостями, коих слишком много. И главная из них — любовь. Любовь издревле, ныне, присно и во веки веков…

— Аминь! — в один голос произнесли обе дамы.

— Аминь! — подхватили Потемкин и Мамонов.

— Пусть знают правители всей Европы: мы с императором — давние и верные союзники и от этого союза не отступим, — пылко проговорила Екатерина. — Остается в силе наш договор, заключенный в Могилеве шесть лет назад.

Иосиф глядел на нее во все глаза. В них было все — удивление и восхищение. Да, невольное восхищение, как он ни подавлял его. Она остается женщиной в свои пятьдесят восемь лет. Она и не тщится скрывать это свое вечно женственное — ewig weibliche. Она свободна от всяких условностей, ничего не опасается, тем более злых языков.

Чем-то Екатерина напоминала ему мать — Марию-Терезию. Та, несмотря на то, что была многодетною матерью — мало кто из женщин царствующих домов мог похвастать шестнадцатью детьми — и самовластной императрицей и королевой, до конца дней своих сохраняла женскую стать, обворожительность и даже красоту, не говоря уже о ясном уме, которым восхищался влюбленный в нее Кауниц, и не только он один. Она почила в Бозе шестидесяти трех лет, оставив по себе благодарную память.

Иосиф не мог знать, что Екатерина переживет его мать всего на четыре года — скоропостижная смерть сразит ее шестидесяти семи лет от роду, и будет она лежать в гробу без единой морщины на челе. Не мог он знать и того, что его собственный конец близок: смерть подкараулит его через три года, в сорок девять лет. А Потемкин переживет его на один год, и будет ему в год кончины всего-то пятьдесят два.

Пока же римский император неравнодушными глазами глядел на русскую императрицу и в который раз дивился ее непосредственности и пренебрежению условностью. Она была на двенадцать лет старше его, а глядела ровнею. Его поражала ее осанка — осанка молодой женщины, голос — низкий, с легкой хрипотцой и плавными переходами и та властная сила, которая завораживающе действовала на всех, кто с нею соприкасался.

— Господа, — провозгласила Екатерина, — надо ехать, как князь и ни противится этому, обещая безопасное минование порогов и благополучное плавание до Херсона. Мы не можем подвергаться малейшему риску.

Слово «пороги», выпяченное по-русски во французской фразе, смутило одного Иосифа. И он поспешил справиться, что такое есть это грубое слово?

— То, что вы, государь, споткнулись на нем, и есть его значение, — перевела Екатерина. — Это то, что мешает движению — судна ли, кареты, слова, мысли. То, что, к сожалению, будет сопровождать нас во всю жизнь. Тут мы решили их избежать, но, как знать, не встретятся ли они нам на дороге в Херсон.

— Нет, государыня-мать, я предпринял все меры, дабы нигде не произошло никаких случайностей, никаких помех. Я за все в ответе, — поспешил заверить Потемкин.

— В таком случае я спокойна. Впрочем, я была спокойна, когда предпринимала столь протяженное путешествие. Спина князя широка, и за нею мы в полной безопасности, — развеселилась она.

«Вот еще одна черта, о которой я упомяну в воспоминаниях: натуральная непринужденная веселость Екатерины, — заметил про себя Иосиф. — Черта притягательная и привязывающая людей».

— В моей предусмотрительности никто не может усомниться. — Улыбка раздвинула уста Потемкина. — Я готов развеселить вас, господа, некоторыми цифрами. К примеру, я приказал заготовить десять тысяч саженей веревок для вожжей. И все они пришлись к делу.

Император потребовал разъяснений. Оказалось, он не знал, что существуют веревочные вожжи: полагал, что они ременные, как в подвластных ему странах.

— Мы еще не так богаты, ваше величество, — ответствовал Потемкин. — Вот подкопим денег, будут и ременные.

Все новые и новые экипажи подкатывали к палаточному табору, в центре которого высились шатры сиятельных особ. Невиданное скопище людей и лошадей притянуло к себе толпы поселян, державшихся, впрочем, на почтительном отдалении. Всем им, разумеется, хотелось увидеть царицу. В их представлении она выглядела эдакой сказочной богатыркой, и поначалу Потемкин в парике, возвышавшийся над всеми, был признан за государыню. Недоразумение, однако, вскоре разъяснилось. Помогли солдаты, указавшие на императрицу. Люди отказывались верить, что эта невысокая, скорей даже маленькая, женщина в ничем не примечательном платье, попросту расхаживавшая меж своей свиты, и есть царица. От царицы должно было исходить сияние, и вся она — облачена в золото. И не ходить ей пристало, а парить… Ах, ничего такого не было, зато пышность и богатство мундиров ошеломляли.

Табор снимался с места. Экипажи теснились один к другому. Потом они поползли друг за другом, растянувшись на много верст чудовищной змеей. Эскорт всадников сопровождал голову змеи.

Весенняя степь все еще была девственно прекрасна. Она была многоцветной и пахучей. Стойкий густой аромат разнотравья плыл над нею. Дорога вилась лентою и была слабо наезжена. И чем далее караван углублялся в степь, тем нетронутей становилась она.

Звери и птицы не торопились скрыться. А некоторые из них, вскинув головы и раздув ноздри, следили за движением экипажей с достоинством хозяев. Таковы были туры, эти господа степи. Таковы были и табунки диких лошадей, привлеченные видом своих домашних собратьев.

— Здесь первоклассная охота, ваше величество, — заметил Потемкин, обращаясь к Иосифу.

— Я не большой любитель пролития чьей бы то ни было крови, — отозвался тот. — Однако эти ваши земли все еще продолжают быть нетронутыми, и, судя по количеству зверья, селений близко нет.

— Совершенно верно, пока еще нет, — наклонил голову Потемкин. — Мы зазываем поселенцев отовсюду, отводим им безденежно сколь захотят земли, даем и ссуды на обзаведение, освобождаем от податей на двадцать лет… Сербы, болгары, немцы потекли сюда малым ручейком. А надобна река на сии просторы. Россия велика, а народу в ней по ее пространствам мало. Дабы покрыть издержки по шествию государыни, подушную подать пришлось увеличить на двадцать копеек. И всего-то удалось собрать на два миллиона больше.

Иосиф сделал вид, что понял. В карете государыни их было четверо: двое монархов, Потемкин и Мамонов. Екатерина молчала, на нее нашло умиротворение. Окна кареты были растворены, в них вливались неповторимые запахи степи в цвету.

— Тут как в зоологическом саду, не правда ли, ваше величество? — обратилась она к Иосифу. — Нет, не сад — парк, огромный парк под весенним небом. И заметьте: пыли-то нет. Какое счастье, что мы пустились в путь в эту пору! И все благодаря настояниям князя. — И она бросила благодарный взгляд на Потемкина. — Он обещал нам открыть чудеса и открывает их.

— То ли еще будет! — многозначительно бросил Потемкин.

— А сколько верст до Херсона? — поинтересовался Мамонов.

— Сверх четырехсот, — отвечал Потемкин.

— Кстати, князь, почему ваш город поименован Херсоном? — спросил Иосиф. — Сколько мне известно, Херсон древних греков находился значительно западнее.

— Я отвечу за князя! — воскликнула Екатерина со смешком, похожим на кудахтанье. — Его светлость был введен в заблуждение своими советниками. И произошла путаница: городу, куда мы направляемся, должно называться Севастополем, что означает «высокий город», а Севастополю — Херсоном, ибо Херсон древних греков располагался рядом с ним…

— Это забавно, — улыбнулся Иосиф.

— Ничего забавного не нахожу, — буркнул Потемкин. — Сойдет и так. Когда я закладывал Херсон, обнаружены были на том месте древние камни, останки жилищ и храмов. А на камне одном было начертано греческими письменами: «Дорога в Византию». Я велел тот камень сохранить. А как оттоль, из Херсона, отправлялись суда в Царьград, то и дал я новостроящемуся граду имя Херсон. Ее величество то имя изволили одобрить. Древний Херсонес лежит менее чем в версте от Севастополя. Там несколько десятин занимают руины. Я велел строго-настрого их хранить как есть и, с вашего позволения, когда в Севастополь прибудем, представить на высочайшее обозрение…

— И на высочайшее одобрение и ободрение, — подхватила Екатерина, — ибо я великая сторонница сохранения останков старины.

— Я тоже, — отозвался император.

— Одна ваша Италия, — резво смешалась Екатерина, — это ведь истинный музеум под голубым небом.

— Но ведь это не коренные наши земли, — нехотя согласился Иосиф.

— Вы же почитаете Рим такою же святыней, как Вену, — с тою же живостью продолжала Екатерина, — а потому и именуетесь Священной Римской империей германской нации.

— Да, да, но… — И Иосиф неожиданно замолк, толи затрудняясь с ответом, то ли желая прекратить разговор. На все была его воля — воля высокого гостя. Он вообще был малоразговорчив и предпочитал более слушать, чем говорить. Иной раз казалось, что он осторожничает, памятуя, что язык наш — враг наш.

Впрочем, он вел себя достаточно скромно, не уставая повторять, что здесь он всего только граф Фалькенштейн, и просил принимать его соответственно. Но его инкогнито было столь прозрачно, столь повсеместно озвучено, что все в окружении Екатерины относились к нему, как должно относиться к главе могущественного европейского государства.

Он был либерал и хотел добра. Это сказывалось на его обращении с окружающими, простом и свободном. Быв соправителем своей матери Марии-Терезии, он пытался провести некоторые либеральные реформы, тоже в чаянии добра. Мать сочла его поползновения фокусами и причудами от сытости и пресекла их с обычной своей непреклонностью. Он относился к ее воле с принужденным почтением и распрямился только с ее кончиной. Вот тут-то он показал, на что способен: отменил крепостную зависимость, ограничил католическую церковь и осмелился закрыть более 700 монастырей, ввел единый поземельный налог, в том числе и на дворян…

Тогда ему казалось, что союз двух империй впечатлит Европу и устрашит его противников в собственном государстве. Нет, не вышло. Однако он полагал, что время постепенно сгладит все острые углы, непокорные подданные смирятся, и все станет на свои места.

Шесть лет прошло, а державности не прибыло. Оказалось, мало хотеть добра, надобно уметь его делать. Голос его, призывавший делать добро, глохнул в протяженных просторах империи. Были такие углы, куда он не досягал. Он же сидел в своем дворце Хофбург и терпеливо ждал результата.

Ах, как трудно быть монархом! Однажды он сказал об этом Екатерине. Она расхохоталась. Потом, посерьезнев, сказала: поначалу было трудно, не было дня без слез. Но и вол привыкает к своему ярму, а монарх к короне и подавно. Надо иметь легкое сердце и хороших советников — вот и весь секрет. «У меня есть и то и другое», — сказала она.

Увы, легкого сердца у него не было. Он тяжело переживал каждую свою неудачу на государственном поприще. Бессонница стала его уделом. Старый князь Кауниц пекся о нем, как родной отец. Иосиф прощал ему некую покровительственность — старшего к младшему, ибо Кауниц смягчал все удары с искусством опытного дипломата.

Теперь Иосиф трясся в карете императрицы среди дикой степи и чувствовал нечто вроде умиротворения. Екатерина действовала на него благотворно, похоже, и на других тоже. Ее постоянные ровность, благожелательность и веселость посреди всех обстоятельств заражали и его. Он становился открытей. И на время забыл о неприятностях, поджидавших его в Вене.

Его империю называли лоскутной. Но ведь все империи состоят из эдаких лоскутов. Взять ту же Россию: сколько в ней чужеродных кусков и кусочков, отвоеванных то у Швеции, то у Турции, то у Персии. Другое дело, что те, у кого они взяты с боем, сами некогда отхватили их силою.

Прошел слух, что шведский король Густав III намерен воспользоваться очередной русско-турецкой войной, чтобы в свою очередь объявить войну России и отторгнуть от нее Курляндию, Эстляндию и Лифляндию, завоеванные Петром Великим. Иосиф сказал об этом Екатерине.

— Мальчишка, болтун, — фыркнула она. — Вот увидите, его скинут с престола весьма и весьма скоро. Мне доносят из Стокгольма, что аристократы возмущены его правлением и плетут заговоры.

— Но этому мальчишке, как вы говорите, пошел пятый десяток.

— Ну и что ж? — парировала Екатерина. — Коли Бог сотворил его сумасбродом, то он пребудет им до седых волос.

Иосиф внутренне усмехнулся. Этот сумасброд пришел к власти точно так же, как и Екатерина — устроив переворот на десять лет позднее ее.

— Не опасаетесь ли вы, ваше величество, войны на два фронта?

— У нас в России говорят: Бог не выдаст — свинья не съест, — легкомысленно отмахнулась Екатерина. — Я уже воевала на два фронта: против турок и против самозванца Пугачева. Поверьте мне, самозванец опасней короля шведов. Под его знамена стеклась оголтелая чернь, кипевшая ненавистью против своих господ. Она была готова воевать голыми руками, душить, давить, терзать старых и малых. И что же? Бунт был подавлен, турок поставлен на колени.

Иосиф откинулся на своем сиденье. «Поистине она неустрашима, — думал он. — Ничто не может поколебать ее уверенность в себе. Но, похоже, это не самоуверенность, а уверенность, прочно стоящая на двух ногах».

За окнами кареты потемнело. С юга наползли тучи. Они вскоре заволокли все небо, заглотив солнце с его победным сиянием. Где-то вдали проворчал гром, его раскаты приближались. И вот уже огненный пучок молний соединил небо и землю. По крыше карсты забарабанили крупные капли.

Бабах, бабах, бабах! — гремело и рокотало вокруг.

— Салют в вашу часть, государыня-матушка, — сказал Потемкин. — Херсон недалече. Пушки Ильи Пророка громогласней моих.

В самом деле, пора было завершать эту часть шествия — они ехали уже пятые сутки. И хотя никто не глядел утомленным, но все же то было не речное плавание, где версты радовали взор своим разнообразием.

Днепр, сопровождавший их справа во все время пути, потемнел и вздулся: видно, и в верховьях тоже разразился весенний ливень.

— Добрая примета, — подал голос Мамонов, — Старики сказывают, дождь в сию пору — к обильному урожаю.

— Вечная примета, — отозвался Потемкин.

Мало-помалу стало светлеть. Пальцы капели барабанили все реже и слабей. Сквозь темную пелену стремительно несшихся туч уже норовило пробиться солнце. И вот наконец оно выглянуло в прогалы и радостно заблистало, словно бы празднуя победу.

Екатерина приказала открыть окна, задвинутые на время ливня. И вовнутрь кареты ворвалась вешняя свежесть ликовавшей степи. Природа праздновала свой праздник, и он оказался общим праздником растений, зверей и людей.

— Эвон и Херсон показался, — кивнул Потемкин.

Вдали, пока еще смутно, забелели первые строения молодого города. Это был Херсон.

Сквозь магический кристалл…

Ветвь двенадцатая: апрель 1453 года

И шли дни. А город и не думал сдаваться.

Султан, да возлюбит его Аллах и да приветствует, выходил из себя. Видя, что пушки, отлитые его мастерами, несовершенней христианских, он повелел отливать новые, с тем чтобы улучшить их мощность. Литейщики старались под угрозой отсечения головы, и через несколько дней пушки были отлиты.

Их установили на высоте над мысом, так чтобы обстреливать корабли неверных, оберегавшие цепь. Второй же выстрел показал, что литейщики справились со своей задачей: ядро угодило прямо в центр галеры, потопив ее.

Султан был доволен: корабли неверных принуждены были отойти подалее, открыв таким образом возможность разрушить проклятую цепь.

Меж тем со стороны Дарданелл к осажденным держали курс суда генуэзцев с оружием и припасами. Сильный северный ветер долго препятствовал им продолжать плавание. Волнение на море перешло в шторм, и корабли христиан вынуждены были пережидать в одной из бухт острова Хиос. Но вскоре они смогли продолжить свой путь. Тем более что пролив был свободен: весь турецкий флот сосредоточился у Золотого Рога.

Вскоре корабли генуэзцев вошли в Мраморное море. Там их заметили осажденные. Заметили их и турки и тотчас донесли о том султану. Повелитель правоверных был так обеспокоен этой вестью, что, сев на коня, поскакал к капудан-паше Балтоглу с приказом во что бы то ни стало захватить или потопить суда неверных. Султан пригрозил Балтоглу: если корабли прорвутся в Золотой Рог, ему не сносить головы.

Капудан-паша велел трубить боевую тревогу. Не полагаясь на паруса, он приказал сотням гребцов сесть на весла. На большие транспортные суда погрузились гвардейцы султана, которым было приказано взять корабли неверных на абордаж.

Балтоглу был уверен в победе. Еще бы, против его боевого флота, насчитывавшего десятки больших и малых судов, дерзают выступить каких-то четыре корабля, чья маневренность вдобавок зависит от ветра.

Наконец они сблизились. Но все попытки поджечь христианские суда или взять их на абордаж не имели успеха. Турецкие суда были отличной мишенью для христиан: они низко сидели в воде, меж тем как корабли генуэзцев возвышались над ними подобно горам.

Но вот несчастье, попутный ветер стих, паруса христианских судов повисли, и уже казалось, что вот-вот они станут добычей флотилии турок.

Балтоглу приказал атаковать. Его матросы-кальонджу стали метать факелы с зажженной паклей, пускать стрелы и палить из пушек. Но каждый раз нападение отражалось командами христианских судов. Султан, сидя на коне, следил с берега за действиями своего флота. Он выходил из себя, видя, что они не достигают цели.

— На абордаж! — вскричал он. И казалось, крик повелителя правоверных был услышан. Десятки турецких судов облепили корабли христиан, цепляясь баграми и крючьями.

Но тут подул спасительный ветер. Паруса напряглись, и все четыре корабля вошли в Золотой Рог. Их не преследовали: над бухтой сгустилась тьма.

— Проклятие! — вскричал султан.

Глава двенадцатая

Чреда чрезмерностей

Ни к чему я не имею такого отвращения, как к конфискации имущества виновных, потому что кто на земле может отнять у детей и проч. таких людей наследство, какое получают они от самого Бога?

Екатерина II

Голоса

Мне еще кажется грезою то время, когда, сидя в шестиместной карете, подобной торжественной колеснице, в позолоте и в дорогих каменьях, меж двух царственных особ, и разморенный жарой, слышу сквозь дрему их разговор: «У меня 30 миллионов подданных только мужского пола». — «А у меня всего 22 миллиона», — отвечает другой. «Мне необходимо иметь под ружьем самое меньшее 600 тысяч от Камчатки до Риги». — «А мне и половины этого довольно», — отвечает другой.

Принц де Линь

Мы приехали в Херсон. Дитя сие еще не существовало 8 лет тому назад. Сначала проехали каменные казармы шести полков, потом въехали в крепость, которая за себя постоит; внутри крепости военные строения многие окончены… церковь каменная прекрасная. Выехав из крепости, повернули мы в адмиралтейство, в котором все магазины и строения каменные, крыты железом. На стапеле нашли мы готовый 80-пушечный корабль… наименован «Иосиф II».

Екатерина — Еропкину

Императрица пребывает в восторге от увиденного и от мысли о новой ступени славы и могущества, на которую она поднялась вместе с Россией. Князь Потемкин в настоящее время всемогущ, и его чествуют сверх всякой меры. Будь у меня возможность столь близко придвинуться к Берлину да будь пруссаки такие же олухи, как турки, я бы не устоял против желания избавиться от таких соседей.

Иосиф II — Кауницу

Допущен был к Ея Императорскому Величеству на приватную аудиенцию присланный от его величества короля обеих Сицилий маркиз де Галло для поздравления с благополучным прибытием к полуденным границам империи, орошаемым водами, простирающимися до королевства Неаполя… Граф Фалькенштейн подводил ко всем господина барона Герберта, римско-императорского интернунция при Порте Оттоманской… Потом, по вступлении Ее Величества в Дворцовую залу, уволенный от управления епархиею преосвященный архиепископ Евгений говорил речь на греческом языке…