Лидия Русланова. Душа-певица

Одна из актрис, бывавших на руслановских посиделках, обладала даром пародировать своих коллег, причём делала это с таким безжалостным юмором, что хоть смейся, хоть плачь.

Когда гости уже переходили в стадию безудержного веселья, Русланова просила её изобразить кого-нибудь из присутствующих. Та изображала, и тогда хохот переходил в стон.

Затем хозяйка просила:

— Ну покажи меня! Покажи меня!

Та брала непродолжительную паузу, чтобы войти в роль, и показывала.

Русланова, как рассказывали участники этих вечеров, первой заливалась смехом.

Сцены и мини-интермедии всякий раз были разные, за что Русланова их и любила. Вот одна из них.

Подруга изображала Русланову, готовящуюся в гости или к выходу на сцену. Не глядя в зеркало, красит брови и губы, как всегда, безукоризненно точно, при этом говорит: «Я своё лицо наизусть знаю. А зеркало теперь уж поздно заводить. Кого я там увижу?»

Другая сцена. Певица, готовясь к приёму гостей, пробует угощения и вдруг находит то или иное блюдо недостаточно солёным или недостаточно острым; щедрой рукой сыплет на блюда то и другое, приговаривая: «Вот теперь — полная кульминация!»

Рассказывала разные истории и сама Русланова. Рассказывала о своём детстве, о деревне, о первых концертах, о санитарном поезде. Даже самое печальное и горькое, видя, как приуныли гости, она вдруг завершала курьёзом или неожиданной шуткой. Юмор любила и ценила его в людях.

Не шутила только об одном — о первом муже и сыне.

В последние годы говорила: вот пропадёт голос, буду со сцены читать стихи любимых поэтов и русские былины… Не дошло до стихов и былин, всю жизнь пела, голос не изменял ей до конца.

Рассказывала она всегда в лицах. Мастерски меняла голос. Мимику! А какие жесты сопровождали её интермедию! Гости от души смеялись и восхищались артистическим даром рассказчицы. «Рыдали от смеха», — вспоминал один из участников этих вечеров.

Гаркави, как уже было сказано, ввёл Русланову в артистическую среду Москвы и Ленинграда, на самый высший её уровень. С одной стороны, Русланова в эту богемную мистерию не особенно-то и стремилась. С другой…

Во всякой истории есть другая сторона.

Некоторые биографы намекают на сотрудничество Гаркави с ГПУ-НКВД-МГБ. Документов, свидетельствующих о том, что третий муж Руслановой занимался весьма распространённой в те годы общественной работой, которая порой становилась второй профессией, и довольно прибыльной, нет. Во всяком случае, они не опубликованы. Был ли он секретным сотрудником органов безопасности, нет ли? Конечно, если принять во внимание непотопляемость Гаркави во все времена, при всех правителях, то можно и призадуматься. Но, с другой стороны, нигде, ни в каких документах доносов Михаила Наумовича не обнаружено. Никого он не потопил, даже невольно не погубил. Никого напрасно не оговорил. Однако эта самая другая сторона всё же выглядывает, как шило из мешка… Когда Гаркави заболел, в клинику для привилегированных совслужащих и партийных работников не пошёл — лёг в простую больницу, главным врачом которой был его друг, надёжный человек. Хорошо знал, что всё контролируется, что именно в больнице человек, ставший пациентом, практически беспомощен. Артистка Рина Зелёная, воздавая почести умершему, сказала, что это был «замечательный артист и человек, за спиной которого мы, его коллеги, в самые трудные моменты жизни чувствовали себя спокойно». Значит, мог прикрыть? Мог. И — прикрывал.

Писатель Иосиф Прут, кажется, всё расставил на свои места: «Это был человек, который никому не сделал зла».

Глава восьмая

ФИНСКАЯ ВОЙНА

«Среди большой войны жестокой…»

Советско-финляндская война, которую в народе назовут Финской или Зимней, была проверкой прочности и Советского государства, и его Красной армии, и способностей Генштаба, и вооружения, и солдат, и генералов.

Свою проверку на прочность прошла и Русланова. И здесь, на этой «войне незнаменитой», окончательно определилось для неё многое. И её амплуа — петь для солдата, для труженика войны, ежедневно, ежечасно глядящего в глаза смерти. И её зритель. И её любовь. И судьба.

Должно быть, судьба отца, старого служаки, битого-перебитого войнами то на одной границе, то на другой, стояла перед её взором как образ самого главного действующего лица любой войны, её героя и страдальца — солдата.

Личная же её судьба — генерал Крюков — ходила рядом. Как рядом ходила она во время Гражданской войны, когда Русланова пела для солдат Южного фронта, а он, молодой командир эскадрона Отдельной кавалерийской бригады 38-й стрелковой дивизии, метался по степи, рубая «офицериков», отступающих в Крым и к Новороссийску. Ходила рядом и теперь: с февраля 1940 года полковник РККА Крюков командовал 306-м стрелковым полком 62-й стрелковой дивизии, а затем возглавил 8-ю стрелковую бригаду Ленинградского военного округа. Но ни там, ни здесь, под Ханко, они не встретились. Встреча произойдёт позже, уже совсем скоро.

Финская война оставила в русской душе много горечи. Войну начали дивизии Ленинградского военного округа. Потом пошли резервисты из Московского, Орловского и др. В Центральную Россию похоронки летели потоком. В декабре 1939 года бабы в русских деревнях как заголосили, так и лили слёзы до мая 1945 года.

Русланова пела и об этих слезах. О судьбах солдат. За что её и любили. И на фронтах, и в деревнях. В городках и столицах. За правду человеческой души, страдающей от невзгод и нашествий, за сердечную проникновенность и сострадание народному горю.

Пожалуй, наиболее точно выразил трагедию этой войны Александр Твардовский в стихотворении «Две строчки».

Из записной потёртой книжки Две строчки о бойце-парнишке, Что был в сороковом году Убит в Финляндии на льду. Лежало как-то неумело По-детски маленькое тело. Шинель ко льду мороз прижал, Далёко шапка отлетела. Казалось, мальчик не лежал, А всё ещё бегом бежал, Да лёд за полу придержал… Среди большой войны жестокой, С чего — ума не приложу, Мне жалко той судьбы далёкой, Как будто мёртвый, одинокий, Как будто это я лежу, Примёрзший, маленький, убитый На той войне незнаменитой, Забытый, маленький, лежу.

У этого стихотворения, как у всякой большой поэзии, огромная энергия, обращённая к каждому, и одновременно обобщение, расходящееся сильной волной, бег которой не имеет конца и захлёстывает весь народ. Образ маленького солдата, убитого большой войной и вмёрзшего в лёд, потрясает своей хрупкой беззащитностью живого, существовавшего в единственном числе, перед железным колесом общей трагедии. И этот образ был очень близок Руслановой. Она всегда несла в своих песнях-моноспектаклях печаль и радость одинокой души в человеческом море, которое пусть не всегда враждебно этой душе, но и не всегда к ней ласково.

Уже через месяц после начала боевых действий на Карельском перешейке и по всей линии соприкосновения на фронт прибыла концертная бригада Руслановой и Гаркави и начала выступления для бойцов. Чаще всего концерты проходили прямо в лесу, под открытым небом, в метель.

Для Руслановой эта война была уже третьей. Тогда она ещё не предполагала, что будет и четвёртая, самая долгая и самая страшная, и очень скоро.

За 28 дней фронтовых гастролей их группа дала 101 концерт. По три-четыре концерта в день. Побывали почти во всех армиях.

Заполярье. Жестокие морозы под 30 градусов. Леса, заваленные снегами. Замёрзшие озёра и реки. Из дивизии в дивизию перебирались то на машине, то на дрезине, то на самолёте, то на гужевом транспорте. Иногда туда, куда предстояло добраться, дороги не было, и тогда артисты становились на лыжи и шли по лыжне, проложенной разведчиками-проводниками. Чтобы не замёрзнуть и не простудиться, и передвигались, выступали в ватных армейских штанах и телогрейках.

На ночь останавливались то в ближайшей тыловой деревне, то в армейских фанерных домиках, то в палатках в лесу. Палатки обогревались железными печурками. Печурки топили по очереди. Очередь распределяли на всех без исключения. Вставала среди ночи и Русланова, дежурила возле железной печки, сделанной солдатами из бочки из-под бензина, подбрасывала сухие поленца, чтобы пламя в топке не угасло и палатка не остыла.

Укладываясь спать, ватников не снимали. Некоторые артисты после двух-трёх суток таких гастролей начинали ныть, с тоской вспоминать Москву.

Спасал ситуацию Гаркави. Начинал шутить, поднимать людям настроение очередными своими безумными историями. Все понимали, что — врёт, снова сочиняет небылицы, но люди начинали смеяться и тоже включаться в разговор.

В новогоднюю ночь артист Илья Набатов[29] решил подшутить над Руслановой и Гаркави. Ему давно хотелось вернуть Гаркави его розыгрыши. Выпросил у красноармейца маскировочный халат, шапку и винтовку. На лесном перекрёстке стал поджидать своих друзей. Когда машина с Руслановой и Гаркави поравнялась с Набатовым, он крикнул: «Стой!» — и вскинул винтовку. Машина остановилась. Из кабины вывалился огромный человек в каске с пистолетом в руке и крикнул с ярко выраженным финским акцентом: «Рус, ставайса-а!» Набатов испугался, бросил винтовку и поднял руки. Когда услышал в кабине хохот Руслановой, начал приходить в себя и руки опустил.

О своём розыгрыше они потом долго никому не рассказывали. Дело в том, что винтовка, которую красноармейцы дали Набатову, была трофейная, финская, и ехавшие в машине поначалу своего коллегу действительно приняли за финна. А чтобы тот пропустил их дальше, Гаркави решил сыграть под финна в трофейной каске, что на фронте тогда было распространено. Набатова он узнал, только когда тот бросил винтовку и поднял руки.

Так два конферансье сыграли, быть может, самую талантливую свою репризу. Жаль, что повторить её перед зрителями было нельзя.

Чтобы не простудиться и не потерять голос, Русланова принимала стрептоцид. Это противомикробный препарат очень широкого спектра действия. Активно применялся до появления антибиотиков. По силе воздействия антибиотикам он уступает, но зато безвреден для организма. Применялся для лечения ангины, пневмонии, энтероколита, цистита и раневой инфекции. Не требовал употребления большого количества воды. Действие таблетки истекало через четыре-пять часов, поэтому принимать препарат Руслановой приходилось пять-шесть раз в сутки.

Эту руслановскую медицинскую процедуру неунывающий Гаркави обыграл в придуманной им полудетской забаве, которую назвал «Ночлежный дом». Играли каждый вечер после концерта и ужина. Играли, чтобы не одуреть от холода и фронтовых условий. Игра была «интеллектуальная». Каждому «ночлежнику» придумывалось какое-нибудь смешное прозвище. И оно постоянно обыгрывалось. Руслановой дали прозвище «Лидка-Стрептоцид». Это веселило всех, а нашу героиню в первую очередь. Она охотно откликалась на «Лидку-Стрептоцид» и вне игры.

Когда приезжали в незнакомое, новое место и до концерта оставалось время, Русланова заходила погреться либо в какие-нибудь походные мастерские, либо в передвижной полевой госпиталь. Её сразу узнавали. Отовсюду неслось: «Лидия Андреевна!.. Лидия Андреевна!..» Она им: «Голубчики мои!..» И начинала рассказывать какую-нибудь смешную историю, в которую попала сама либо которую слышала у соседей. Сразу — смех, шутки. Настроение у солдат поднималось. И она чувствовала, что хоть чем-то скрасила их унылое существование.

Бойцы крутили усы, восхищённо слушали великую певицу, которая и на слово оказывалась легка и приветлива. Своя! Ну в доску своя!.. И не было в этом со стороны певицы никакого снисходительного заигрывания с солдатами. Просто шёл задушевный разговор.

А потом, как обычно, начинался концерт. Где-нибудь среди заснеженных сосен и елей. Перед концертом она глотала очередную красную таблетку и — вперёд, на сцену. Чаще всего сценой служила небольшая лесная полянка. Бойцы за несколько минут тщательно утаптывали снег, и — готово! Где там певица? Просим!

И вот среди этой калёной стужи, под сенью карельских елей под заливистые переборы саратовской гармошки разносилось от души к душе:

Выйду ль я ль на реченьку, Погляжу на быстрАю, Не увижу ль я свово милова, ЛюбезнАго своего.

То ли стрептоцид помогал, то ли сила воли и житейская непритязательность, но горлу её ни мороз, ни ветер оказались нипочём.

Когда у человека закалён характер, голосовые связки выдерживают любые погодные условия.

Однажды ехали в повозке по полю. Пролетел самолёт. Возница проводил его настороженным взглядом и сказал:

— Финский.

А минуту спустя с неба посыпались разноцветные бумажки.

— Что это такое? — спросила Русланова.

— Листовки кидает. — И возница выругался. Потом перекинул вожжи, выскочил из пошевней и поймал одну из листовок. Подал Руслановой.

На четвертушке листа был изображён комиссар в чёрной шинели, стреляющий в спину солдата в серой шинели. И подпись: «Политрук хуже врага. Он стреляет в спину». Она прочитала листовку и бросила в снег.

— Каждый день бросают. А мы их на раскур пускаем, — усмехнулся возница.

Пришло время принимать очередную таблетку стрептоцида. Через несколько минут — концерт. Она будет песней поднимать дух бойцов. Чтобы не верили родные солдатики финским листовкам.

Глава девятая

РУСЛАНОВА И СТАЛИН

«Я-то сыта. А вот моих земляков в Поволжье накормите. Голодают!..»

История взаимоотношений этих двух личностей, имевших в те годы столь огромное влияние на миллионы людей, настолько непродолжительна, что эта глава в биографии нашей героини станет, должно быть, самой короткой.

На ночные посиделки, которые Сталин какое-то время любил устраивать в Кремле, приглашая туда знаменитых писателей, артистов, людей искусства, Русланова попала всего один раз. Кто-то из её биографов написал: мол, не любила она этих вечеров…

Там любви и не требовалось. Если приглашали, то ослушаться никто не смел.

И вот пригласили её.

Как известно, Сталин был человеком просвещённым. В юности писал стихи. Позже написал работу по языкознанию. Любил читать. Читал много. Русланова знала, что книги всех кандидатов на Сталинскую премию по литературе Хозяин прочитывал сам. Любил театр, часто бывал на спектаклях.

Театр не просто любил, а всячески его опекал. Особенно Большой. Ничего для него не жалел, никаких миллионов. Зарплаты, премии, звания, награды, всяческие привилегии и бытовые блага в виде квартир в центре Москвы, дач в живописных районах Подмосковья, путёвок в дома отдыха и санатории.

Сталин ходил в основном в оперу. На постановки «Князь Игорь», «Садко», «Борис Годунов», «Хованщина», «Иван Сусанин» (до революции «Жизнь за царя»), «Пиковая дама». Его особая любовь к опере была известна, и поэтому в этих спектаклях всегда были заняты лучшие голоса Большого театра, да, пожалуй, и всей страны. Лучшее в оперном пении, в балете концентрировалось здесь.

Помпезный облик зала Большого театра, богатое и тяжёлое убранство сцены, капитальные декорации, подчёркнуто торжественное пение артистов — всё это соответствовало внутреннему миру Хозяина настолько, что он мог приезжать на некоторые спектакли по нескольку раз подряд.

Сталин награждал своих фаворитов при каждом подходящем случае и зачастую делал это собственноручно. Впрочем, ничего плохого в этом не было, тем более что, в отличие от последующих эпох, тогда награждались и поощрялись действительно лучшие голоса.

Хотя — не без исключения. Русланова так и не была награждена правительственным орденом. Вернее, орден был, но его почти сразу же отняли. Но эта история ещё впереди.

Сталин обожал бас Максима Михайлова[30]. Ценил постановки Леонида Баратова[31]. Главный режиссёр Большого театра Баратов благодаря его любви к опере получил пять Сталинских премий, три — первой степени и две — второй.

Благоволил Сталин и певицам Наталье Шпиллер[32] и Вере Давыдовой[33]. И та и другая имели по три Сталинские премии. Пели на банкетах вождя. Ему нравилось быть покровителем таких талантливых певиц и при этом поистине царственных женщин.

Галина Вишневская, пришедшая в Большой театр ещё совсем юной, в своей книге воспоминаний писала:

«Любил ли Сталин музыку? Нет. Он любил именно Большой театр, его пышность, помпезность; там он чувствовал себя императором. Он любил покровительствовать театру, артистам — ведь это были его крепостные артисты, и ему нравилось быть добрым к ним, по-царски награждать отличившихся. Вот только в царскую — центральную — ложу Сталин не садился. Царь не боялся сидеть перед народом, а этот боялся и прятался за тряпкой.

Почему он любил бывать именно в опере? Видимо, это доступное искусство давало ему возможность вообразить себя тем или иным героем, и особенно русская опера, с её историческими сюжетами и пышными костюмами, давала пищу фантазии. Вероятно, не раз, сидя в ложе и слушая „Бориса Годунова“, мысленно менял он свой серый скромный френч на пышное царское облачение и сжимал в руках скипетр и державу.

Когда Сталин присутствовал на спектакле, все артисты очень волновались, старались петь и играть как можно лучше — произвести впечатление: ведь от того, как понравишься Сталину, зависела вся дальнейшая жизнь. В особых случаях великий вождь мог вызвать артиста к себе в ложу, и удостоить чести лицезреть себя, и даже несколько слов подарить. Артисты от волнения — от величия момента! — совершенно немели, и Сталину приятно было видеть, какое он производит впечатление на этих больших, талантливых певцов, только что так естественно и правдиво изображавших на сцене царей и героев, а перед ним распластавшихся от одного его слова или взгляда, ожидающих подачки, любую кость готовых подхватить с его стола. И хотя он давно привык к холуйству окружающих его, но особой сладостью было холуйство людей, отмеченных Божьим даром, людей искусства. Их унижения, заискивания еще больше убеждали его в том, что он не простой смертный, а божество».

Вишневская в этом «сталинском» фрагменте конечно же пристрастна. Но во многом права. Если бы, к примеру, оставил свои воспоминания о Большом театре и тех годах бас-профундо Михайлов, то это были бы совершенно другие впечатления и оценки. Что тут поделаешь — воспоминания! Каждый вспоминает своё и по-своему.

И вот в середине 1930-х годов (точная дата неизвестна) приглашения к Хозяину удостоилась Русланова. Был какой-то очередной банкет. По установившейся традиции завершался он выступлениями самых лучших певцов страны.

О том, что значило понравиться Сталину, Русланова уже была наслышана. Да и Гаркави наставлял: «Лидочка… Лидочка… Только придержи свой характер! И твоё великолепное будущее будет обеспечено».

Любовь Сталина, как и любовь всякого диктатора, была изменчивой. Он мог возвысить, а мог и столкнуть в самый низ. В артистической среде тогда рассказывали историю, произошедшую с Иваном Козловским.

Сталину пришлась по душе «Песенка герцога» из оперы «Риголетто». Её исполнял Козловский. Сталин попросил: «Повторите, пожалуйста, ещё раз». Козловский поднёс руку к горлу, давая понять, что не сможет второй раз подряд вытянуть «знаменитое заключительное фермато». Тогда Сталин указательным пальцем на лацкане пиджака очертил кружок и улыбнулся. Козловский всё мгновенно понял и, оценив ситуацию и собрав волю в кулак, запел «Сердце красавицы склонно к измене…». Он довёл арию до конца с той же силой и чистотой, что и в первый раз. Вскоре получил орден Ленина, место солиста в Большом и немыслимую ставку.

Русланова спела. Члены политбюро и ближайшее окружение Сталина бурно аплодировали. Сталину тоже понравилось её выступление. Какие песни она пела тогда, на «царском» банкете, история не сохранила.

Сталин пригласил её к своему столу. Она села рядом. По обыкновению, Хозяин начал угощать свою гостью фруктами. Придвинул к ней вазу с виноградом и сказал:

— Угощайтесь.

То, что произошло в следующие мгновения, могло закончиться для Руслановой весьма плачевно. Конечно, если бы она вежливо угостилась из рук вождя, Сталин, следуя традиции и своему характеру, спросил бы у певицы, чего она желает…

Но к винограду она не притронулась. И сказала:

— Я-то сыта. А вот моих земляков в Поволжье накормите. Голодают!

Их дальнейшая беседа сразу и необратимо отклонилась в сторону от народной песни и проблем творчества Руслановой. Когда певица ушла к своему столу, Сталин посмотрел ей вслед, усмехнулся и сказал:

— Рэчистая.

Ну вот и всё. Больше они не встречались. Русланову на подобные концерты больше не приглашали. Но последствия этой встречи Русланова ещё почувствует — в 1948 году.

Говорят, когда Сталин слышал имя Руслановой, морщился, делал пренебрежительный жест и говорил: «Мужицкая певица».

Глава десятая

РУСЛАНОВА И ШАЛЯПИН

«Уж очень правдиво пела. Если знаешь её, передай от меня большое русское спасибо…»

«Мужицкая певица…»

И правда, одному русскому мужику, жившему в то время в Париже и тосковавшему по родине смертной тоской, она очень нравилась. Да что там нравилась — душу перевернула!

Фёдор Иванович Шаляпин[34] в 1921 году поехал на гастроли за границу да так оттуда в советскую Россию и не вернулся. Уехал великий певец вместе со своей женой Марией Валентиновной.

В 1926 году Русланова где-то в газете или журнале прочитала стихотворение Владимира Маяковского:

Или жить                 вам,                           как живёт Шаляпин, раздушенными аплодисментами оляпан? Вернись                  теперь                              такой артист назад            на русские рублики — я первый крикну:             — Обратно катись, Народный артист Республики!

Было о чём подумать.

Русланова покупала у букинистов пластинки Шаляпина и слушала через граммофон голос своего вологжанина-земляка. Саратов, Самара, Нижний Новгород, да и мордва тоже считали Шаляпина своим. А уж после песни «Вниз по матушке по Волге…» тем более.

Как выяснилось впоследствии, в 1927 году сборы от одного из благотворительных концертов Шаляпин передал в фонд помощи детям эмигрантов. В советскую Россию эта информация пришла в искажённом виде, и Шаляпин был представлен как человек, поддерживающий белогвардейцев. Сразу же было принято постановление Совета народных комиссаров о лишении Шаляпина звания народного артиста и права возвращаться в СССР. Так и не пустили его на родину. Хотя вернуться ему хотелось. Ох, как ему, русскому человеку, хотелось петь для русских людей в России, на родной сцене!

В 1935–1936 годах Шаляпин поехал на гастроли на Дальний Восток. Но не советский — в Маньчжурию, Китай, Японию. Это были последние гастроли. Последние встречи с русскими, размётанными эмиграцией по окрестностям советской России. Через год врачи обнаружили у певца лейкоз.

В 1933 году Русланову зачислили в штат музыкально-эстрадного управления Государственного объединения музыкальных, эстрадных и цирковых предприятий. Слава певицы росла. Везде она была желанна. Конферансье Лев Миров рассказывал, как в 1930-е годы она поехала с концертом в подмосковный Серпухов. Афиши по городу расклеили заранее, все билеты раскупили в один день. Стояла лютая зима. Народ приехал из дальних деревень на санях. Мужики стояли возле местного драмтеатра, где должен был состояться концерт Руслановой, всю ночь. Жгли костры. Кормили сеном коней, укрытых заиндевелыми попонами. Ждали, что утром можно будет купить билеты, кому они не достались. Концерты шли один за другим, иногда по два-три в день. Везде — аншлаг. Сборы огромны.

Такие, как Русланова, были выгодны для государства, для учреждённого в январе 1936 года Всесоюзного комитета по делам искусств при Совете народных комиссаров СССР. На вновь созданную структуру возлагалось руководство всеми учреждениями культуры и искусства. Сами учреждения культуры — наиболее крупные из них, имевшие общесоюзное значение, «изымались из ведения республик (главным образом РСФСР) и поступали в непосредственное подчинение Всесоюзному комитету».

Партия и правительство наконец-то решили централизованно навести порядок в культуре и искусстве. В апреле 1932 года вышло постановление ЦК ВКП(б) о создании Союза писателей СССР и Союза композиторов СССР. В том же 1932 году было учреждено Всероссийское театральное общество. А годом раньше в Москве на Кузнецком Мосту в выставочном зале товарищества «Художник» прошла первая выставка Союза советских художников.