Стратегия. Логика войны и мира

Эдвард Н. Люттвак

Стратегия. Логика войны и мира

Посвящение:

моему сыну, Джозефу-Эммануилу

Выражения признательности (первое издание)

Я благодарен фондам Макса Кинга Морриса и Артура Вайнинга Дэвиса за грант, предоставленный Центру стратегических и международных исследований в Вашингтоне и доставшийся мне. Немалую помощь я получил и от отдельных сотрудников Центра: от его председателя, Амоса А. Джордана, взявшего на себя тяжелую ношу, чтобы я продолжал работу; от Кристы Д. К. Дэнцлер, предложившей оригинальное целительное средство, когда вдохновение ненадолго покинуло меня; от Уолтера 3. Лакёра, проявлявшего неизменную мудрость и энциклопедические познания в диалоге, который велся годами и продолжается до сих пор; от Дэвида М. Абшайра, бывшего председателя Центра, а теперь госслужащего: он в течение долгого времени поощрял это предприятие и словом, и делом. Э. Лоренс Чикеринг из Института современных исследований не в первый раз пожертвовал собственным рабочим временем, чтобы помочь мне. У. Сет Карус и Стивен П. Глик, некогда мои студенты, а ныне большие знатоки своего дела, всячески помогали мне с начала до конца. Как обычно, они были первыми моими читателями и к тому же не последними из критиков. Когда внезапно возникла проблема, чреватая прекращением моей работы, верный друг Роберт А. Мосбахер-младший из Хьюстона, штат Техас, немедленно вмешался, чтобы предотвратить конфликт с органами власти. Сотрудник издательства Гарвардского университета Майкл А. Аронсон пестовал эту книгу с самого начала, еще задолго до того как пришел в Гарвард. Большую часть десятилетия заняли «фальстарты», и, пока я без особого труда завершал другие, не столь сложные книги, Майкл упорно штудировал заброшенные мною черновики и настаивал, что решение может быть найдено. Не последним из его благодеяний стало то, что он помог убедить Джойса Бэкмэна из издательства Гарвардского университета подготовить этот текст к публикации. Зная прежде лишь немногое об этом ремесле, я не был готов ни к специфическим затруднениям, которые вызвала работа над книгой, ни к тому, насколько может измениться текст под рукой редактора высочайшей квалификации.

Выражения признательности (второе издание)

Задержав подготовку переработанного издания, я не смог сопротивляться Руфи Йарон из Колледжа национальной безопасности Израиля, которая лишила меня возможности выдумать очередную отговорку, предоставив отсканированный текст первого издания. Неоценимую помощь оказал мне и Марко Моретти, тогда студент магистратуры Школы дипломатической службы Джорджтаунского университета в Вашингтоне. Я благодарен многим рецензентам первого издания и его переводов на другие языки за критику, причем даже больше, чем за щедрые похвалы. К сожалению, я не могу перечислить их поименно. Зато хорошо помню Уолтера 3. Лакёра, проявлявшего неизменную мудрость и энциклопедические познания в ходе диалога, длившегося целые годы и повлиявшего на оба издания; Дэвида М. Абшайра, принявшего меня в свой Цеад;р стратегических и международных исследований, когда я впервые приехал в Вашингтон; Макса Кинга Морриса, Амоса Э. Джордана, покойную Кристу Д. К. Дэнцлер, Э. Лоренса Чикеринга, У. Сета Каруса и Стивена П. Глика. Все они существенно помогли мне в подготовке первого издания, равно как и Роберт А. Мосбахер-младший из Хьюстона (штат Техас), устранивший самое неожиданное обстоятельство, которому воспротивились бы органы власти. Майкл А. Аронсон из издательства Гарвардского университета в ходе сотрудничества, начавшегося в 1975 году, буквально вынянчил оба издания. Эта книга объединяет меня с другими авторами, которые испытали на себе благотворное воздействие выдающегося редакторского таланта Элизабет Хёрвит и безупречного мастерства главного литературного редактора, Донны Бувьер.

Предисловие

Я родился в Трансильвании на спорных территориях, O время самой великой и самой гибельной из всех войн, и, возможно, именно по этой причине стратегия всегда была для меня не только профессиональным занятием, но и страстью. Может быть, это чересчур смелое утверждение, когда речь идет о предмете, который, во-первых, не имеет точного определения, а во-вторых, вызывает подозрение в том, что призывает к войне и раздорам. Тем не менее цель этой книги состоит именно в том, чтобы определить внутреннее значение понятия «стратегия». И надобность в извинениях отпадет, если признать, что логика стратегии подразумевает поддержание мира в той же степени, что и ведение войны.

В книге не дается советов насчет того, какую стратегию следовало бы проводить Соединенным Штатам или любой другой стране, действующей на международной арене. Моя цель, скорее, состоит в том, чтобы выявить универсальную логику, определяющую различные формы войны, а также конфликтные ситуации, складывающиеся между нациями и в мирное время. В человеческих поступках самих по себе — абсурдных, саморазрушительных, величественных или подлых, совершаемых в ходе войны или в процессе управления государством, — невозможно отыскать какую-либо логику. Но логика стратегии проявляется в итогах того, что было сделано и не сделано, и именно при рассмотрении этих последствий, зачастую невольных, можно лучше понять ее природу и действие.

Критически настроенный читатель вправе изумиться невероятной амбициозности данного исследования. Зная, что все события военного или мирного времени слишком беспорядочны для того, чтобы их могла разъяснить наука в точном значении этого слова, он может заподозрить, что впереди его ожидают одни сплошные банальности или, что еще хуже, бессмысленные лженаучные выкладки. Я могу просить лишь о том, чтобы окончательный вердикт был отложен до конца чтения — и все же словечко-другое в качестве разъяснения, пожалуй, не помешает.

Долгое путешествие к указанной цели начиналось без столь амбициозных задумок. Читая различную литературу по военной истории, изучая более подробно судьбы Римской и Византийской империй, обобщая опыт своей профессиональной деятельности военного аналитика и специалиста, работавшего в различных «горячих точках» — на поле боя, я, так же как и мои предшественники, мог прийти лишь к одному выводу: любой опыт войны уникален, он является производным неповторимого сочетания политических целей, преходящих эмоций, технических ограничений, тактических ходов, оперативных схем и географических факторов. Однако с годами в перспективе начали наме-. чаться некоторые соблазнительные закономерности. Постепенно вырисовывались все более и более четкие модели, одни из которых уже были рассмотрены в научных трудах по стратегии (главным образом в трактате Клаузевица «О войне»), а другие, по всей видимости, оставались пока еще никем не замеченными. Особую привлекательность исследованию придавало то обстоятельство, что эти модели не отвечают общепринятым ожиданиям: они не подчиняются привычной прямолинейной причинной логике.

Мое видение стратегии складывалось из впечатлений от прочитанного и проанализированного, из воспоминаний о собственном участии в боевых операциях, — ив конце концов я обнаружил, что ее содержание не сводится к прозаическому набору банальностей, а напротив, представляет собою парадокс, иронию и противоречие. Кроме того, логика стратегии, как оказалось, разворачивается в двух измерениях: в «горизонтальном», где налицо соперничество противников, стремящихся к противостоянию, к тому, чтобы отразить и обратить в свою пользу действия соперника (что и придает стратегии парадоксальность), — и в «вертикальном», то есть во взаимодействии различных уровней конфликта: технического, тактического, оперативного уровня театра военных действий и даже более высоких уровней, между которыми нет естественной гармонии.

Таким образом, нижеследующее представляет собою дорожную карту исследования. Это исследование начинается с анализа череды столкновений с динамическими силами в «горизонтальном» измерении, продолжается как восхождение, на один уровень за другим, в «вертикальном» измерении стратегии, а заканчивается синтезом обоих измерений — на уровне большой стратегии (grand strategy), на уровне окончательных итогов.

С того момента, когда первое издание было отдано в печать, я не переставал изучать стратегию и войну, без отрыва от профессиональной деятельности занимаясь этими вопросами и в полевых условиях, и в качестве советника. С точки зрения как теории, так и практики исходная идея продолжала развиваться, принося все новые и новые результаты, учтенные в настоящем издании. Это и понятие «постгероической» войны (стремления сражаться без жертв и его неожиданные последствия), и анализ последствий вмешательства третьих сил в ход гражданских войн (посредством внешней интервенции), и совершенно новый взгляд на достоинства и недостатки бомбардировок с воздуха (с тех пор, как точность бомбометания стала привычной). Таким образом, хотя общая структура книги осталась неизменной, изрядная часть текста полностью обновилась, а остальное было в значительной мере пересмотрено и осовременено. Конец «холодной войны» не изменил логику стратегии, но потребовал принять в расчет ряд ранее не рассматривавшихся примеров.

Часть I

Логика стратегии

Введение

Si vispacem, parabellum («Хочешь мира — готовься к войне»). Так гласит римская поговорка, которую до сих пор охотно цитируют ораторы, читающие проповеди о достоинствах мощного вооружения. Нам твердят, что хорошая боеспособность отбивает желание нападать, которое слабость может пробудить, и тем самым поддерживает мир. Но, конечно, столь же верно и то, что тщательно подготовленная боеспособность может обеспечить мир и совсем иным способом: убедив слабого сдаться сильному без боя. Это предупреждение, окончательно затертое долгим словоупотреблением, давно не пробуждает в нас никаких мыслей, хотя сама его банальность поучительна: здесь, бесспорно, кроется парадокс, ибо вопиющее противоречие подается так, как будто бы это прямолинейное логическое высказывание — чего едва ли можно ожидать от простой банальности.

Почему же это противоречивое высказывание принимают столь безоговорочно и даже пропускают мимо ушей как самоочевидное? Правда, кое-кто с ним не соглашается, и целое академическое направление — иренология (peace studies) — вдохновляется следующим утверждением: мир нужно изучать как самостоятельное явление и активно трудиться ради него в реальной жизни. Sivispacem, parapacetn(«Хочешь мира — готовься к миру») — могли бы сказать его сторонники. Но даже те, кто отвергает упомянутый выше парадоксальный совет, не опровергают его как самоочевидное и глупое противоречие, которое легко устраняется простым здравым смыслом. Напротив, они рассматривают его как образчик ошибочной шаблонной мудрости; ей они противопоставляют идеи, которые сами считают новаторскими и нешаблонными.

Таким образом, вопрос остается в силе: почему вопиющее противоречие принимается столь охотно? Вдумайтесь в абсурдность подобного совета в любой области жизни, кроме стратегии. «Если хочешь А, стремись к Б, его противоположности», то есть «если хочешь похудеть, ешь побольше», «если хочешь стать богатым, зарабатывай меньше» — конечно, мы с порога отвергли бы такие наставления. И только в области стратегии, охватывающей поведение людей и последствия их отношений в контексте действительных или возможных вооруженных конфликтов[1], мы научились принимать парадоксальные высказывания как верные. Самый очевидный пример — это понятие ядерного «сдерживания» (deterrence), столь основательно усвоенное в годы «холодной войны», что многим оно кажется прозаически плоским. Чтобы защищаться, мы должны быть готовы напасть в любое время. Чтобы извлечь выгоду из ядерного оружия, нам нужно никогда не пользоваться им, хотя его изготовление обошлось недешево и на его содержание приходится тратить огромные суммы. Быть готовым атаковать ради возмездия — свидетельство мирных намерений, но создание противоядерной защиты есть проявление агрессии или по меньшей мере «провокация»: таковы общепринятые взгляды на этот предмет. Споры о безопасности ядерного сдерживания снова и снова разгорались в ходе «холодной войны»; было, конечно, немало препирательств о каждом отдельно взятом аспекте политики в области ядерного вооружения. Но явные парадоксы, составляющие самую суть ядерного сдерживания, остались незамеченными.

Здесь я отмечу следующий важный момент. Дело не столько в том, что стратегия включает в себя то или иное парадоксальное высказывание, вопиюще противоречивое, но при этом все же верное; дело, скорее, в том, что вся область стратегии пронизана парадоксальной логикой, весьма отличной от логики «прямолинейной», которой мы руководствуемся во всех иных областях жизни. В сфере производства и потребления, коммерции и культуры, социальных или семейных отношений, а также внутренней политики законно избранного правительства[2], то есть всегда, когда борьба или соревновательность более или менее сдерживаются законами и обычаями, в отсутствие конфликта (или если он возникает случайно) правит прямолинейная логика, суть которой составляет обычный здравый смысл. С другой стороны, в области стратегии, где человеческие отношения обусловлены реальным или возможным вооруженным конфликтом, действует совсем другая логика, ведущая к совпадению и взаимообращению (reversal) противоположностей. В этих ситуациях оказывается предпочтение парадоксальному поведению и обесценивается смысл обычных прямолинейно-логических действий, приводя к последствиям курьезным или даже смертельно опасным и трагическим.

Глава 1

Осознанное применение парадокса на войне

Представьте себе обычное тактическое решение из тех, что часто принимаются на войне. Чтобы продвинуться к цели, наступающее войско должно выбрать одну из двух дорог. Первая широка, пряма и хорошо вымощена, а вторая узка, извилиста и находится в плохом состоянии. Только в парадоксальной области стратегии может вообще возникнуть такой выбор, ибо лишь на войне плохая дорога может оказаться хорошей именно потому, что она плоха: противник, возможно, не будет особенно заботиться об ее защите или вой№ оставит ее без охраны. Равным образом хорошая дорога может быть плоха именно потому, что она гораздо лучше, а значит, куда естественнее предположить, что вы пойдете именно по ней, и поэтому неприятель выставит заслоны именно там. В этом случае парадоксальная логика стратегии достигает своей крайности, то есть полного взаимообращения противоположностей: А, вместо того, чтобы двигаться к В, своей противоположности (подобно тому как подготовка к войне предположительно готовит мир), на деле становится им, а В становится А.

И этот пример — не выдумка. Напротив, парадоксальная готовность к выбору «неэффективных» методов действия или к принятию решений, которые кажутся слишком опасными, например, сражаться ночью либо в плохую погоду, — вполне обычное проявление тактической изобретательности, причем по причине, проистекающей из самой природы войны. Каждый отдельный элемент стратегии, взятый сам по себе, может быть достаточно простым для хорошо обученного войска (передислокация, использование оружия способами, уже отработанными сотни раз, передача и принятие ясно сформулированных приказов). Но выполнение всех этих простых действий в совокупности может превратиться в предельно сложную задачу, когда перед тобой оказывается живой враг, стремящийся свести на нет все предпринятые тобою усилия, пользуясь своими силами и возможностями в соответствии с собственным умом.

Во-первых, есть сугубо механические сложности, возникающие, когда действие наталкивается на противодействие неприятеля, как бывало в морских сражениях эпохи парусных судов, когда каждая сторона старалась навести бортовые пушки на непрочный нос или корпус корабля противника; как в классической воздушной битве самолетов-истребителей, где каждый пилот стремится «сесть на хвост» врагу; и как постоянно происходит в наземной войне, когда налицо сильные фронты, слабые фланги и еще более слабые тылы, что обусловливает взаимные попытки обойти врага с фланга и проникнуть за линию его фронтов. Думать быстрее врага, оказаться умнее в планировании действий — все это может быть весьма ценным (хотя, как мы увидим, хорошая тактика может оказаться плохой и привести к негативным последствиям). Но само по себе все это не позволит справиться с элементарной сложностью, возникающей из-за того, что враг пользуется собственными силами, собственным смертоносным оружием, собственными умом и волей. При смертельной угрозе даже простейшее действие, повышающее опасность, не будет выполнено, если комплекс таких «неосязаемых составляющих», как личный боевой дух, сплоченность и лидерство, не сможет преодолеть инстинкта выживания отдельных индивидов. И если должным образом осознать решающее значение всех этих неосязаемых составляющих в том, что происходит или не происходит на поле боя перед лицом живого и реагирующего врага, — никакой простоте уже se остается места, даже в случае самых элементарных тактических действий.

Чтобы добиться преимущества над врагом, не способным реагировать потому, что он захвачен врасплох или не готов, либо хотя бы над таким врагом, который не может своевременно отреагировать в полную силу, годятся любые парадоксальные решения. Вопреки критериям здравого смысла, определяющим, что является наилучшим и самым эффективным (например: более короткий путь предпочтительнее более длинного, дневной свет предпочтительнее ночной неразберихи, тщательная подготовка предпочтительнее поспешной импровизации), может быть сознательно избрано «плохое» решение в надежде на то, что такой оборот дела будет неожиданным для врага и снизит его способность реагировать. Теперь мы можем признать внезапность на войне тем, чем она и является: не просто одним преимуществом из многих, как материальное превосходство или лучшая стартовая позиция, но скорее отменой (пусть краткой, пусть лишь частичной) всего предсказуемого содержания стратегии. Ведение войны против такого врага, который не способен реагировать (или, выражаясь более реалистично, — не способен реагировать в пространственных и временных пределах, в которые он загнан благодаря неожиданности нападения), становится всего лишь вопросом управления, столь же простым на практике, сколь простым предстает в теории каждый из его элементов.

Согласно одному из снискавших широкое признание тезисов о ведении войны[3] следует принимать парадоксальные решения всякий раз, когда это возможно, так, чтобы военные действия велись по линии наименее ожидаемой, но подобный совет обычно пропускают мимо ушей, причем вполне обоснованно (см. ниже).

Цена внезапности

За парадоксальное решение, принятое ради того, чтобы застигнуть врага врасплох, чаще всего приходится платить: оно может привести к потере сил и ресурсов. В наземном бою дело может обстоять примерно таким образом: более долгий или сложный путь утомит людей, приведет к износу транспортных средств и потребует большей затраты припасов, это увеличит число отставших, которые не доберутся до поля боя в то время, когда они там понадобятся. Даже располагая самыми лучшими приборами ночного видения, ночью войска не могут ни развернуться, ни передвигаться, ни пользоваться оружием так же эффективно, как в дневное время, и поэтому какая-то (возможно, значительная, а то и большая) часть наличных сил во время сражения может оказаться менее эффективной или даже бездействующей. Точно так же для того, чтобы действовать быстрее, чем враг может ожидать на основе своих расчетов времени, которое потребуется для подготовки, вам придется довольствоваться лишь частью имеющихся в вашем распоряжении ресурсов или же прибегать к импровизациям, не позволяющим полностью использовать людей и технику, которые в ином случае вы могли бы задействовать в сражении. Говоря более обобщенно, за все формы маневра — парадоксального действия с целью обойти превосходящие силы врага, чтобы воспользоваться его слабостями, — приходится платить, независимо от условий и природы сражения. Слово «маневр» часто используют неверно, подразумевая под ним всего лишь «передвижение». Однако никакого передвижения может и не быть вовсе. Речь идет о том, что вы должны действовать парадоксально и неожиданно, так как силы врага, вероятно, будут подготовлены на случай ожидаемого ими поведения противника.

Что же касается секретности и военной хитрости, то есть двух факторов, лежащих в основании маневра, — они тоже требуют некой платы. Очень часто воюющим рекомендуют соблюдать строжайшую секретность — так, как будто она ничего не стоит; но враг редко когда ничего не знает о затевающемся против него действии, если, конечно, при подготовке к этому действию не принесена в жертву значительная часть мероприятий. Излишне строгие меры безопасности могут повредить боеготовности и тщательной организации войск, вовлеченных в предстоящее сражение, ограничить объемы сбора разведывательных данных и сузить кругозор для планирования, исключая экспертизу, которая может оказаться полезной; они стеснят размах и реализм учений, которые способны немало повысить эффективность действий во многих видах сражений и которые особенно необходимы, если предстоящая акция сложна по своей сути, например, при высадке десанта или в тщательно разработанных операциях коммандос. И, конечно же, любое ограничение в осведомленности войск, накладываемое ради внезапности на информирование о порядке их размещения и выдвижения, поставит их в менее выгодную позицию, чем та, которую они могли бы занять, имея необходимую информацию. Одной из причин провала операции «Пустыня-1» (DesertOne) 25 апреля 1980 года, целью которой было освобождение дипломатов США, взятых в заложники в Иране, стало то, что очень строгие меры секретности (впоследствии сочтенные чрезмерными) не позволили провести совместные учения подразделений армии, ВВС и Корпуса морской пехоты, занятых в этом деле. Они приступили к совместным действиям только на месте проведения операции, в отдаленной пустынной местности на юго-востоке Ирана. Последствия оказались катастрофическими: различные действия не были согласованы друг с другом, иерархия командования была неясна, приказы понимались неверно или даже игнорировались. В гораздо более широких масштабах такие наступательные операции, как немецкое вторжение в СССР 22 июня 1941 года («План "Барбаросса"») и японский воздушный налет на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года, успешно застигли противника врасплох лишь потому, что нападающие пожертвовали тщательной подготовкой, которая, безусловно, обнаружила бы их намерения[4].

На войне ничего нельзя добиться «бесплатно». Поскольку секретность лишь в редких случаях может быть полной, утечке правдивых сведений можно противопоставить только обман, в надежде на то, что «сигналы», порождаемые подготовкой к действию, будут поглощены «помехами», порождаемыми сбивающей с толку, устаревшей или попросту посторонней информацией[5].

Иногда можно ввести противника в заблуждение, не тратя лишних сил, посредством одних лишь хорошо спланированных обманов. Но чаще для этого потребуются серьезные отвлекающие акции, сбивающие с толку внимательного врага. Однако от них очень мало пользы, или нет ее вовсе, для достижения намеченной цели, и поэтому они понапрасну отвлекают на себя силы. Бомбардировщики, посланные для атаки второстепенных целей, чтобы отвлечь внимание от самолетов, направляющихся к главной цели, все же причинят некоторый ущерб, пусть и не в самой критической точке; но корабли, отправленные в плавание в качестве отвлекающего маневра, единственной задачей которых является возвращение домой, как только выяснится, что враг взял курс в их направлении, могут не внести ровно никакого вклада в битву. В более распространенном случае использование разного рода неподвижных и движущихся моделей (от поддельных танков и орудий или целых подразделений до летающих и плавающих макетов, имитирующих отдельные самолеты или подводные лодки) обходится гораздо дешевле, чем реальные объекты, тем не менее все это требует ресурсов, которые в ином случае можно было бы задействовать для увеличения реальных сил. Несомненно, вышесказанное верно в отношении самой успешной кампании по введению противника в заблуждение в современной военной истории, а именно высадки десанта в Нормандии в июне 1944 года, в «День Д». Немецкие шпионы были введены в заблуждение, вследствие чего сообщили, что союзники высадят свои основные силы гораздо севернее, в Па-де-Кале. Этот обман почти ничего не стоил, но оказался долгосрочно эффективен: даже после «Дня Д» немцы считали высадку десанта в Нормандии всего лишь обманкой и все еще ожидали главной атаки у Па-де-Кале — в конце концов, это был кратчайший путь из Британии через Ла-Манш. Но в то же время союзники изготовили большое количество дорогостоящих макетов для того, чтобы и воздушная разведка немцев отрапортовала, что многочисленные армии готовятся пересечь Ла-Манш. И здесь усилия оказались напрасными, потому что Люфтваффе была уже не способна проникнуть сквозь системы ПВО союзников на своих тихоходных разведывательных самолетах.

Все, что совершается посредством парадоксального действия, а также секретности и обмана, обязательно приведет к затрате какой-то доли — возможно, и значительной, — ваших собственных сил. Зато внезапность даст свои преимущества всякий раз, когда из-за неожиданности ваших действий реакция врага будет ослаблена в гораздо большей степени. Теоретически, внезапности можно наиболее успешно достичь, действуя предельно парадоксально, вплоть до полного саморазрушения. Например, использовать почти все имеющиеся в распоряжении войска для того, чтобы сбить с противника с толку, оставляя для реальной битвы лишь малую их часть. Ваш враг, несомненно, будет изумлен; но даже самый неподготовленный противник, скорее всего, без особого труда справится с этим замешательством. Вполне очевидно, что парадоксальный путь в сторону «наименее ожидаемого» должен завершиться раньше, чем доведет вас до саморазрушительных крайностей. Но за пределами этого утверждения есть лишь вероятностные расчеты, которые не могут быть ни надежны, ни точны.

Риск

Когда приступают к осознанно парадоксальному действию, некоторая часть силы будет потеряна наверняка, но на успех, то есть на реальное достижение внезапности, можно лишь надеяться. И, в то время как цена парадоксального действия может быть точно подсчитана, вероятность и масштабы выгоды должны оставаться неопределенными до тех пор, пока дело не будет сделано. Риск тоже можно рассчитать (по крайней мере, теоретически); существует целая дисциплина (и профессия): «анализ риска». Тем не менее неудачи в достижении внезапности наносят ущерб, а иногда и приводят к катастрофе не только потому, что некоторые силы были сознательно принесены в жертву и поэтому их не хватало на поле боя (а такова отправная точка всех подсчетов управления рисками), но и вследствие психологического шока — расхождения между оптимистическими ожиданиями и суровой реальностью. Всякий, кто замышляет внезапную атаку, раздумывает о ее исходе почти так же, как игрок на фондовой бирже, осознанно вкладывающий деньги в ценные бумаги с высокой степенью риска. И тот и другой могут проиграть, но ни от одного инвестора на фондовой бирже не потребуют вступить в смертельный бой сразу после того, как станет ясно, что его надежды на легкий успех не сбылись самым плачевным образам.

Кровопролитнейшие поражения Первой мировой войны, самым известным из которых стал сокрушительный разгром наступления Нивеля в 1917 году, приведший французскую армию к серьезному провалу, были следствием неудавшихся попыток достичь внезапности. Негибкие военные планы, согласно которым сражения подпитывались все новыми и новыми подразделениями (при наличии лишь железных дорог и наземной телефонной связи ожидать большей гибкости и не приходилось), обернулись настоящей бойней, когда выяснилось, что достаточно много врагов пережили массированную артподготовку, должную стать средством достижения внезапности. Наступающая пехота была уничтожена пулеметным и минометным огнем.

Неудачная попытка захватить врага врасплох была и главной причиной поражения немцев в битве под Курском в июле 1943 года, ставшей, как утверждают, поворотной точкой Второй мировой войны в Европе. Самые сильные формирования бронетехники немецкой армии, включая все три бронетанковые (Panzer) дивизии СС, общей численностью в 2000 танков, были отправлены в бой, чтобы с обеих сторон отрезать так называемую Курскую дугу — выступ глубиной до 150 и шириной до 200 километров, обращенный в западную сторону. На карте этот огромный выступ выглядел весьма уязвимым. Но, вместо того чтобы быстро продвинуться вперед и одержать легкую победу, немцы попали в ловушку, состоявшую из многих линий тщательно подготовленных противотанковых сооружений, защищенных густо «засеянными» минными полями. За ними крупные советские танковые подразделения были готовы к контратаке. В последовавшей битве Советская армия впервые нанесла немцам столь сокрушительное поражение в том типе военных действий, который считался коньком Германии: в маневренном танковом бою. Выбившиеся из сил немцы потеряли от мин и противотанковых ружей множество людей, танков и самоходных артиллерийских установок еще до того, как столкнулись лоб в лоб с советскими танками. К этому моменту они утратили также и веру в себя. Было очевидно, что третье и последнее летнее немецкое наступление в этой войне потерпело полную неудачу в намерении застать врага врасплох. Советская разведка, хорошо осведомленная благодаря своим агентам, фронтовым разведчикам, рекогносцировке с помощью самолетов и плодам англо-американских разработок в области перехвата информации (к тому времени значительная часть немецких переговоров по радио без труда расшифровывалась), раскрыла план немцев. Справившись с сомнениями и подозрениями, Сталин и его высшее командование рискнули поверить данным разведки (в прошлом они были катастрофически ошибочными), ослабив все другие участки линии фронта протяженностью более чем в полторы тысячи километров, чтобы обеспечить самую надежную защиту Курского сектора.

Немецкая армия так и не сумела оправиться от этого поражения: после лета 1943 года она могла сопротивляться неудержимому продвижению советских войск только посредством местных контратак, поскольку у нее не было сил для каких-либо более крупных наступлений, дававших хоть какую-то надежду на победу.

«Трение»

Суть стремления добиться внезапности состоит в том, чтобы снизить риск столкновения с силой врага — то есть риск боя. Но есть и другая разновидность риска: сама по себе она, может быть, и не смертельна для каждого отдельного из подразделений, участвующих в бою, но для всех боевых сил в целом еще более опасна, чем ошибочный маневр.

Данная разновидность риска проявляет тенденцию возрастать с каждым отклонением от простоты прямого хода и лобовой атаки. Это организационный риск, риск ошибок в исполнении запланированного, то есть неудачи, вызванной не реакцией врага, а, скорее, самыми заурядными ошибками, недопониманием, задержками и механическими поломками при разворачивании, задержками в снабжении, в планировании — в командовании вооруженными силами и в ходе самой операции. Когда предпринимается попытка снизить ожидаемый риск боя посредством любой разновидности парадоксального действия, включая маневр, секретность и введение противника в заблуждение, вся операция в целом будет проявлять тенденцию к усложнению и растяжению во времени, тем самым повышая организационный риск.

В промежутках между эпизодами сражения, которое может быть совсем кратким, именно организационные аспекты военного дела представляются самыми угрожающими тем, кому поручено этим заниматься. Опять-таки, каждое отдельное действие, которое нужно совершить, чтобы снабдить и поддержать вооруженные силы, командовать ими и выполнять боевые операции, может быть очень простым. Но в своей совокупности эти простые действия становятся столь сложными, что естественное состояние любых вооруженных сил, независимо от их размера, — паралич и неподвижность, и только сильное лидерство и дисциплина могут превратить это состояние в способность целесообразно действовать.

Представим себе группу друзей, собравшихся поехать на пляж на нескольких автомобилях, по одной семье в каждом. Они должны были встретиться возле дома, расположенного наиболее удобно, в 9 часов утра, чтобы сразу же выехать и очутиться на месте назначения в 11 часов. Одна из семей уже была в машине и готовилась выехать на место встречи, но вдруг ребенок заявил о своей неотложной нужде. Пришлось заново отпирать уже запертый дом, ребенок пошел по своим делам и возвратился, машину снова завели — и в итоге эта семья прибыла на место встречи с небольшим опозданием, в 9.15. Другая семья, которой предстояла более дальняя поездка до места встречи, опоздала уже серьезнее, забыв захватить корзину с провизией для пикника. Ее отсутствие обнаружили уже на самом подъезде к месту встречи, и к тому времени, когда эти люди вернулись домой, нашли корзину и присоединились к остальным, было уже значительно ближе к 10 часам, чем к 9.

Третья семья стала причиной еще более значительной задержки: когда все было погружено, и все сидели в машине, она не завелась: разрядился аккумулятор. Когда доступные средства были испробованы (время между тем шло), пришлось долго дожидаться грузовика-буксировщика с более сильными аккумуляторами. Когда двигатель наконец завелся, ехать пришлось неимоверно быстро, но к тому времени, когда семья добралась до места встречи, было уже далеко за 10. Но даже тогда немедленно отправиться в путь оказалось невозможно. Некоторым детям пришлось ждать больше часа, и теперь настала их очередь просить о краткой задержке. К тому времени, когда все было готово, по дороге на пляж уже шло оживленное движение, и вместо запланированных двух часов путешествие продлилось больше трех, включая непредусмотренные остановки, поскольку одна машина нуждалась в дозаправке, а одна из семей — в прохладительных напитках. В конце концов, до пляжа добрались, но запланированное время прибытия, 11.00, к этому моменту давно прошло.

Нашей воображаемой группе ни в чем не препятствовала активная недружественная воля; все случившееся было следствием непреднамеренных задержек и маленьких поломок — наподобие трения, мешающего работе всех движущихся машин. Этот термин, конечно же, взят из книги «О войне» Карла фон Клаузевица, чьи интонации узнаются сразу: «Все на войне очень просто, но эта простота представляет трудности. Последние, накапливаясь, вызывают такое трение, о котором человек, не видавший войны, не может иметь правильного понятия»[6]. Трение — та самая среда, в которой разворачивается любой вид стратегического действия, и самый постоянный спутник войны.

В нашем простом примере исходная задержка начала поездки составила более часа, а общая задержка оказалась гораздо большей. Легко представить себе, как может возрасти задержка, если в план будет включено больше семей. В конце концов, если добавить к нашей группе достаточное число семей, можно достичь точки, на которой поездка вообще не сможет начаться, поскольку все должны будут дожидаться прибытия последней семьи. Сколько семей нужно включить в план отъезда, чтобы задержка продлилась до конца дня, сказать невозможно; но нескольких дюжин, пожалуй, было бы достаточно. Однако даже это громоздкое скопище не сможет состязаться в численности даже с самыми маленькими армейскими подразделениями: ведь в одном-единственном батальоне, в скромном экипаже военного корабля, в одной-двух эскадрильях авиации насчитывается по нескольку сотен человек.

В вооруженных силах нет детей, которые могли бы стать причиной задержки; военная дисциплина может пресечь любой каприз, но во всем остальном дело здесь обстоит, кажется, гораздо хуже, чем в случае наших незадачливых семей, мечтающих о поездке на пляж. Прежде всего, потребности снабжения принимают совсем иные размеры, причем упущенного в предварительных расчетах нельзя наверстать, ненадолго остановившись на обочине. Флот, находясь в открытом море, может быть снабжен самым тщательным образом — но, если чего-то недостает, придется дожидаться следующего пополнения; равным образом для любого военно-воздушного или сухопутного подразделения, находящегося вдалеке от своих хорошо снабженных баз, окружающая местность будет равносильна пустыне, поскольку в наше время продовольствия и фуража уже недостаточно для того, чтобы поддерживать войска.

В нашем примере шла речь всего об одной механической поломке, но их будет гораздо больше в вооруженных силах, где основные виды оружия и транспортных средств, радары и радиостанции, а также все остальное электронное и механическое оборудование лишь в редких случаях столь же надежны, как большинство современных автомобилей, рассчитанных на использование в быту. Военное оборудование производится в гораздо меньших количествах, используется оно несравненно реже, и по большей части оно несопоставимо сложнее. Боевые танки, хорошо защищенные от вражеского огня, удивительно хрупки в своем внутреннем устройстве (особенно в трансмиссиях, как хорошо известно); каждое из тысяч электронных устройств одного-единственного боевого самолета подвержено поломкам с той же вероятностью, что и система зажигания легковой машины.

В задержке поездки на пляж не повинны никакие оперативные ошибки: мы предполагаем, что все водители были на высоте. Но, несмотря на усиленные тренировки, строгие проверки и частые упражнения, ни одно из подразделений вооруженных сил не может надеяться на то, что такое совершенство проявят все, кто должен иметь дело с различным оборудованием. Действительно, требуется немалый автоматический навык для того, чтобы вести машину в потоке дорожного движения, но гораздо больше нужно для того, чтобы управлять большинством военных машин. К тому же вместо многих лет ежедневной практики, доступной даже водителям-новичкам, большинство военных водителей располагают лишь несколькими месяцами на приобретение опыта, когда схожие операции повторяются лишь изредка, а поставленная задача абсолютно нова либо для самих водителей, либо для их оборудования.

В нашем примере план был очень прост: одна отправная точка, одна дорога и строго установленное направление. Кроме того, он был безупречен — если не принимать в расчет одну ошибку: отсутствие запаса времени, достаточного для, того, чтобы избежать часа пик на дороге к пляжу. В составленных в согласии со здравым смыслом военных планах видно стремление к подобной простоте, но достигнуть ее удается редко, потому что нужно координировать работу нескольких составных частей каждого военного подразделения, вследствие чего приходится выполнять несколько различных действий в определенной последовательности. Хотя военные, обладающие опытом планирования, будут стараться изо всех сил, чтобы учесть допуск на все иные виды трения, их собственные ошибки лишь прибавят к ним еше один.

Наконец, есть трение, затрагивающее командование акцией — или, если говорить подробнее, отслеживание и оценку поступающих разведывательных данных, сам процесс принятия решений, связь, а также общий надзор («контроль»), что в целом и составляет функцию командования. В нашем примере план действия был, но не было ни командования, ни разведки, ни связи, ни общего надзора; если бы все это присутствовало, остальная часть группы могла бы быстро узнать о бедственном положении, в котором очутилась третья семья, и позаботиться о том, чтобы достать другую машину взамен. Военные командные структуры с их разведкой и средствами связи существуют именно для того, чтобы обнаружить и преодолеть большие и малые очаги трения благодаря своевременному вмешательству, а также использовать подворачивающиеся в ходе боя возможности и бороться с возникающими при этом неожиданными опасностями. Но их собственная деятельность поставляет трению немало заложников: неверные, устаревшие или сбивающие с толку разведывательные данные приводят к ошибкам в принятии решения; даже при наличии крайне передовых, надежных и безопасных во всех отношениях средств связи сообщения могут искажаться, направляться не по адресу или вообще не отправляться. Так, единственной задачей корабля радиоэлектронной разведки ВМФ США «Либерти», по ошибке атакованного израильскими ВВС в июне 1967 года, был перехват сообщений, но сам он не получил приказов покинуть военную зону до того, как его атаковали. С тех пор был достигнут значительный технический прогресс в разных областях, но плачевные ошибки в сфере связи продолжаются — в основном из-за перегрузки сетей. Кажется, никогда не бывает никакой запасной информационной емкости или же она существует лишь недолго: как только новые системы или технологии обеспечивают эту дополнительную емкость, обмен сообщениями, в свою очередь, возрастает, по мере того как сообщения, которые прежде вверялись бумаге и почтовым ящикам, получают новые технические возможности для передачи (можно много сказать о пользе молчания, когда дело доходит до телекоммуникации, находящейся в полном распоряжении тех, кто ею пользуется). Что же касается ошибок «контроля» в военных командных и контрольных структурах, то они практически неизбежны, если учесть тонкий баланс между необходимостью осуществлять общий надзор над боевыми подразделениями и противоположной ей необходимостью предоставлять каждому из них некоторый простор для инициативы.

Если все источники трения приняты во внимание, если признано, что их совокупность обычно оказывается больше их простой суммы, поскольку одни виды трения взаимодействуют с другими, что еще больше ухудшает результат, то проясняется значение организационного риска во всей его полноте. Как наша воображаемая группа семей может вообще потерять целый день, чтобы добраться до пляжа, если станет достаточно многочисленной, так и любая военная акция может завершиться неудачей по внутренним причинам, даже если в ее ходе не придется напрямую столкнуться с сознательным противодействием противника[7]. Поломки, ошибки и отсрочки, каждая из которых, возможно, сама по себе и незначительна, могут скопиться, образовав собою непреодолимое препятствие любому целесообразному действию. Ничто на войне не встречается так часто, как непредусмотренные отсрочки, длящиеся часами, а то и днями (возможно, критическими), а то и целыми неделями. Ими полнятся анналы мировой истории, они стали причиной многих поражений. Именно в этом контексте — то есть в контексте неизбежного трения войны — нужно рассматривать все попытки достичь внезапности: всякое парадоксальное решение, принятое ради того, чтобы застать врага врасплох, в силу неизбежного отклонения от самого легкого и простого хода действий будет лишь повышать трение, а вместе с ним — и риск организационного поражения.

Когда риск боя становится реальным, он принимает кровавые формы: ранений и смерти. Когда овеществляется организационный риск, акция терпит провал, который может быть и бескровным. Поэтому возникает иллюзия, что организационный риск можно уравновесить в соответствии с риском боя, когда решается, на какие усложнения следует пойти ради внезапности. Но это верно лишь относительно единичного военного действия — например, акции коммандос, проводимой в мирное время. В ином же случае один риск нагромождается на другой. Конечно, и военный корабль, сбитый с пути непродуманными приказами и не попавший на место битвы, и танковый батальон, у которого по пути на фронт закончились все запасы горючего из-за трения в снабжении, и самолет-истребитель, не способный выполнить перехват, потому что трение в ходе текущего ремонта не дает ему подняться в воздух, на время останутся в целости и сохранности. Поэтому защитники парадоксального обходного маневра, чьи мысли сосредоточены на одной-единствен-ной схватке, столь охотно осуждают прямой подход и лобовую атаку, весьма ясно усматривая проистекающее из этого снижение риска боя; но они лишь очень смутно осознают проистекающее отсюда же возрастание организационного риска.

Но, если мы рассматриваем не отдельную схватку, в которой участвует единственное подразделение, а войну как целое, становится ясно, что организационный риск с большой вероятностью может наложиться на боевой риск. Флот в бою ослаблен из-за отсутствия заблудившегося корабля, причем остающиеся в сражении корабли больше подвержены риску боя; то же самое происходит и с танковыми батальонами, наступающими в отсутствие одного из них, задержанного отсутствием горючего, и с другими истребителями эскадрильи, которым все же удается взлететь. В следующий же раз боевой риск возрастет и для пропустивших сражение, потому что им, вероятно, придется сражаться бок о бок с войсками, которые оказались слабее, чем могли бы быть, из-за дополнительных потерь, вызванных недостатком сил во время предыдущей битвы.

Преобладание парадоксального действия

Таким образом, преимущества внезапности, предоставляемые парадоксальными схемами, сводятся на нет не только из-за утраченного боевого потенциала, сознательно принесенного в жертву неожиданности, но и вследствие дополнительного организационного риска. Но полностью определяемые линейной логикой бесхитростные военные действия, где самыми простыми методами на всю мощь используются все доступные ресурсы, не так уж часто встречаются в анналах военной истории и еще того реже избегают критики впоследствии. По крайней мере, хотя бы некоторые элементы парадоксальной логики всегда будут наличествовать при подготовке и проведении самых удачных военных действий.

Правда, военных лидеров, войска которых обладают абсолютным преимуществом, вполне можно оправдать за отказ от внезапности ради полномасштабной подготовки, для того, чтобы применить всю свою силу самыми прямолинейными методами и снизить организационный риск. Так обстояло дело, например, на первых этапах колониальных войн, где бы они ни велись; до тех пор, пока туземные воины не научились рассыпаться перед лицом хорошо обученных европейских солдат, снаряженных скорострельным оружием, лобовые атаки были очень эффективны. Это происходило и в течение последних месяцев Второй мировой войны в Европе, когда американская, британская и советская армии, обладавшие огромной огневой мощью, отдавали предпочтение открыто готовившимся атакам на немецкую армию, пребывавшую в упадке; точно так же ВВС этих стран отбросили все ухищрения и приступили к массированным дневным бомбардировкам, которым почти не сопротивлялись немецкие и японские силы ПВО. Это все еще были военные действия, но логика стратегии больше не применялась, потому что реакцию врага (да и само его существование в качестве сознательного живого организма) можно было попросту не принимать в расчет. Если враг настолько слаб, что его войска кажутся просто пассивными мишенями, которые вполне могут быть и неодушевленными, то обычная прямолинейная логика промышленного производства со всеми своими обычными критериями производственной эффективности вступает в полную силу, а парадоксальная логика оказывается неуместной. Клаузевиц говорил: «Существенное различие между ведением войны и другими искусствами сводится к тому, что война не есть деятельность воли, проявляющаяся против мертвой материи, как это имеет место в механических искусствах, или же направленная на одухотворенные, но пассивно предающие себя его воздействию объекты — например дух и чувство человека, как это имеет место в изящных искусствах. Война есть деятельность воли против одухотворенного реагирующего объекта»[8].

Хотя стратегия включает и предотвращение войны, и ее ведение на всех уровнях, от тактики и до большой стратегии, из нее нельзя почерпнуть никакой информации о сугубо административном аспекте военных действий, в котором воля реагирующего врага не играет ни малейшей роли. Бесполезно натягивать на ногу ботинок на три размера меньше нужного или применять оружие не по назначению — в этих случаях от парадоксальных действий не будет прока; точно так же не стоит обходить стороной и застигать врасплох врага, который настолько слаб, что любой его реакцией можно просто пренебречь. Однако столь благоприятные условия встречаются крайне редко: ведь мало найдется тех, кто примет осознанное решение сражаться со значительно превосходящими их силами противника.

Несколько более распространено иное явление: вооруженные силы считают себя значительно превосходящими противника и поэтому следуют прямолинейной логике, чтобы оптимизировать управление своими ресурсами, и даже не пытаются застичь врага врасплох, предприняв подобающие парадоксальные ходы. На деле роль, отводимая парадоксальному началу в ведении войны, должна отражать осознаваемый баланс сил, и часто так и происходит.

Уже само по себе парадоксально следующее: именно те, кто оказывается материально слабее и потому имеет веские основания опасаться прямолинейного столкновения лоб в лоб, могут извлечь наибольшую выгоду благодаря самоослабляющему парадоксальному поведению — если, конечно, вследствие этого удается достичь преимущества внезапности, которое все еще может принести победу.

Если неблагоприятный баланс сил — не просто обстоятельство, обусловленное местом и временем в контексте отдельно взятого столкновения, битвы или кампании, но отражает собою постоянное положение того или иного государства среди других государств, тогда следование «наименее ожидаемой линии поведения» посредством парадоксального действия может стать определяющей характеристикой его национального стиля войны. Израиль представляет собою интересный современный пример такого явления. Поначалу его вооруженные силы систематически старались избежать любого прямого столкновения, ища взамен парадоксальные альтернативы, так как полагали, что их враги совокупно материально сильнее — и по численности, и в техническом смысле. Когда же с течением десятилетий общий баланс сил сместился в пользу Израиля, обстоятельства, в которых израильские войска действительно оказывались в численном меньшинстве или уступали противнику в огневой мощи, свелись к таким случаям, как рейды коммандос, когда небольшие силы сознательно внедрялись вглубь вражеской территории. Постепенно израильтяне получали все больше оснований рассчитывать на свое материальное превосходство, в дополнение к преимуществу в обученности, сплоченности и лидерстве. И все же в большинстве случаев они избегали прямого столкновения лоб в лоб — отчасти по привычке, но в основном потому, что надеялись уменьшить число жертв. Одна война следовала за другой, в промежутках между ними было немало отдельных столкновений, но израильтяне неизменно предпочитали идти на самоослабляющий и организационный риск, чтобы достичь внезапности. Израильские войска по факту оказывались слабее, чем им полагалось быть, — вследствие ограничений, налагаемых секретностью и маскировкой, из-за поспешной импровизации или чрезмерной протяженности театра военных действий, и оттого, что добровольно принимали на себя такое трение, что их состояние было близко к хаотическому состоянию их менее тренированных врагов. Тем не менее они регулярно побеждали захваченных врасплох противников, силы которых либо не были сосредоточены в нужном месте, либо не были готовы к сражению морально и материально.

Привычное предпочтение, отдаваемое израильтянами парадоксальному действию, идущему против здравого смысла, не могло долго продержаться, не обессмыслив в конце концов свою цель. С течением времени их противники стали пересматривать свои ожидания. Они на опыте научились не доверять своим оценкам предполагаемых ходов израильтян, ибо эти оценки диктовались основанными на здравом смысле расчетами «наилучших» действий, доступных израильтянам. В конечном счете в ливанской войне в июне 1982 года сирийцы вовсе не были удивлены попыткой израильтян отправить целую бронетанковую дивизию к ним в тыл по одной-единственной одноколейной дороге, вьющейся вокруг гор Шуф, и вовремя сумели перекрыть этот узкий проход[9]. Но следующего хода израильтян сирийцы уже никак не могли предсказать, и в течение последующих часов они, с недоверием взирая на происходящее, едва отреагировали на совершенно прямолинейную лобовую атаку массированных бронетанковых дивизий на Ливанскую долину[10]. При крайне благоприятном балансе сил, притом не располагая лишним временем из-за близящегося срока прекращения огня, израильтяне уже без всякой надежды достичь внезапности атаковали в лоб среди белого дня — и были приятно удивлены, застав сирийцев не подготовленными к этому. Совершенно ясно, что к 1982 году для израильтян с их парадоксальным стилем войны, который они столько раз проявляли в предшествующих столкновениях, «линией наименее ожидаемого действия» мог быть только самый прямой, лобовой подход.

Глава 2

Логика в действии

То, что нельзя добиться неожиданности, многократно применяя одни и те же методы, — самоочевидно. Но это еще и пример (пусть даже сам по себе и не слишком важный) того, как действует парадоксальная логика стратегии в своей полной, двусторонней динамической форме. До сих пор эта логика по большей части рассматривалась с точки зрения лишь одного участника, и преимущественно такого, который понимал эту логику и сознательно пытался ею пользоваться. Кроме того, в большинстве случаев я разбирал единичные ситуации и единичные решения, и поэтому логика стратегии представала чередой статичных картинок. Однако в каждом стратегическом столкновении во время войны и мира, разумеется, наличествуют как минимум две противостоящие друг другу воли, и действие лишь в очень редких случаях происходит мгновенно, будто в дуэли на пистолетах; значительно чаше с обеих сторон налицо последовательность действий, развивающихся взаимно с течением времени.

Но если вместо этого мы сосредоточим внимание на парадоксальной логике стратегии как на объективном явлении, определяющем собою итоги противостояния независимо от того, пытаются ли участники ею воспользоваться или даже не осознают, как она действует; и если при этом категория времени будет должным образом учтена, чтобы процесс предстал как динамический, — мы сможем осознать эту логику в ее целом как совпадение и даже взаимообращение (reversal) противоположностей. Этот процесс проявляется не только в случае действий, идущих вопреки обыденной логике, цель которых — застигнуть врага врасплох (ведь такие действия, в конце концов, становятся вполне предсказуемы), но, скорее, во всем, что является стратегическим, во всем, что характеризуется борьбой противоположных воль. Иными словами, когда парадоксальная логика стратегии принимает динамическую форму, она становится совпадением противоположностей — и даже их взаимообращением.

Поэтому в области стратегии ход событий не будет до бесконечности развиваться в одном и том же направлении. Напротив, текущий ход действий стремится обернуться своей противоположностью, если только вся логика стратегии не перевешивается каким-нибудь внешним обстоятельством. Если же этого не случится, логика приведет к самоотрицающему развитию, которое может достичь крайней точки полного взаимообрашения, отменяя и войну, и мир, и победу, и поражение, и все, что они в себя включают.

Посмотрите, что происходит с армией, победоносно продвигающейся вперед на пространном театре военных действий. Состоялось уже не одно, а много сражений, но никакой «перемены участи» не произошло. Одна армия по-прежнему вынуждает другую отступать. Возможно, потерпевшие поражение разбегаются в панике или же их вот-вот поймают в ловушку и уничтожат, и поэтому война близится к завершению путем переговоров или капитуляции. Но и в таком случае, как мы увидим, все еще остается возможность взаимообращения противоположностей, хотя и не в рамках именно этой войны. Однако если армия, потерпевшая поражение, продолжает сражаться, даже отступая, начинает возникать схема взаимообращения.

Победоносная армия продвигается, отдаляясь от своей родной земли, где тренировочные лагеря, промышленные предприятия, склады и мастерские еще недавно поддерживали ее успехи. Она должна получать все, что ей требуется, посредством линий снабжения, которые становятся длиннее и длиннее. Идет ли речь о гужевом транспорте, о железных дорогах, о грузовиках или, в более позднее время, о самолетах, доставляющих топливо, артиллерийские принадлежности, запасные части и все остальное, — расстояние ослабляет их возможности. Кроме того, более дальние расстояния увеличивают возможность поломок или просто перерывов на техобслуживание, и это становится важно, если общая оснащенность снаряжением уже недостаточна. И напротив, разбитая армия предположительно приближается к своим основным базам снабжения, так что ее линии поставки становятся короче. Подкрепления в наступающей армии должны совершать более длинные переходы для того, чтобы добраться до действующих частей; а у отступающей армии может и не быть источника подкреплений; но, если они есть, их путь до линии фронта становится короче.

Поэтому победоносная армия должна прилагать все больше усилий к тому, чтобы просто поддерживать свою жизнеспособность. Возможно, ей придется отвести людей и оборудование с передней линии фронта, чтобы усилить свои команды снабжения, или же отвлечь для этих целей подкрепления. Напротив, армия, терпящая поражение, может снизить свои усилия по доставке необходимого; ее командиры могут черпать боеспособную живую силу и оборудование для усиления войск на линии фронта из команд снабжения.

Победители вступают на территорию, которой прежде владел враг, а на ней могут быть недружественное население, вооруженные партизаны и даже регулярные солдаты, намеренно оставшиеся в тылу противника, чтобы вести партизанскую войну. В лучшем случае военное управление недавно занятой территорией потребует некоторых людских и материальных ресурсов, которые, вероятно, будут возмещаться тем, что можно реквизировать на месте. В худшем же случае придется встретиться с вооруженным сопротивлением, с саботажем и нападениями на железнодорожные пути, на дорожные конвои, на склады, на команды обслуживания и на штабы в тылу. Тогда армия-победительница будет вынуждена отвлекать боевые отряды от их обязанностей на передней линии, чтобы поддерживать безопасность в тылу: выставлять часовых и патрули, формировать силы быстрого реагирования.

Даже в том случае, если победоносная армия освобождает дружественное к себе население, не оказывающее ни сопротивления, ни какой-либо помощи вражеским солдатам, скрывающимся в ее тылу, наступление ее приведет к затруднениям иного рода: ведь армия, терпящая поражение и ранее оккупировавшая эти территории, может возвратить своих часовых, патрульные отряды и силы реагирования на линию фронта.

Армия-победительница обладает инерцией натиска и свободой инициативы в выборе скорости и направления наступления, и ее передовые эшелоны могут иногда обгонять и отрезать отряды отступающих от их основных частей. Но, с другой стороны, если отступающую армию не тревожат непрестанными атаками, она может иметь сильное преимущество в тактической обороне. Тыловые отряды этой армии в периоды передышки в военных действиях могут находить подходящие места для того, чтобы стрелять в открыто двигающегося врага из своих укрытий, и успешно применять засады на вражеские силы, наступающие слишком рьяно.

Воздействие победы и поражения на боевой дух, сплоченность и лидерство предсказать гораздо труднее. Боевой дух определяется скорее волей к сражению, чем успехом. Победа может принести второе, но ослабить первое: после недавнего сражения, завершившегося победой, солдаты способны и испытывать счастье, и чувствовать, что они уже сделали достаточно. (Клаузевиц называл это явление «ослаблением усилий».) Подтвердить такие вещи нелегко, но военные историки согласны в том, что во Вторую мировую войну ветераны британской 8-й армии, долго сражавшиеся и наконец победившие немцев и итальянцев в Северной Африке, к 1943 году стали уклоняться от рискованных сражений; а ведь им предстояло еще два года военных действий в Италии и в северо-западной Европе после «Дня Д». Они не дезертировали по отдельности, их отряды не бежали с поля боя, но британским командирам приходилось считаться с тем, что при атаке силами формирований, состоящих из ветеранов, не стоит рассчитывать на особый натиск, дерзновение и решительность. Они будут проявлять лишь неизменную осторожность, предоставляя роль режущего лезвия другим — элитным подразделениям, отрядам новобранцев или формированиям союзников.

Поражение часто деморализует, внушает пассивность (ее требуется не так уж много для того, чтобы полностью обессилить армию) и даже приводит к дезертирству, если позволяют обстоятельства[11]. Но способно оно и подхлестнуть людей, заставив их сражаться яростнее в следующих битвах, особенно если они осознали, что прежде прикладывали меньше усилий, чем могли. Это произошло с 8-й армией в ходе кампании в Северной Африке: слишком легко уступив в 1942 году дерзкому наступлению Роммеля, прошедшего через всю Ливию, большинство ее подразделений стали сражаться яростнее к тому времени, когда немцы пересекли Египет, достигнув Эль-Аламейна. В первом сражении, 1—10 июля 1942 года, британцы удержали свои позиции, не пустившись в отступление вновь; во втором, начавшемся 23 октября, они предприняли мощную контратаку.

Лидерство тоже может быть сильно укреплено победой, но столь же легко — и сойти на нет. Если успех уже был достигнут единожды или же несколько раз подряд, желание побуждать людей снова подвергаться опасностям сражения может пройти. Лидеров отступающей, потерпевшей поражение армии, которые сумели сохранить авторитет, горькие воспоминания о недавней неудаче нередко побуждают требовать от своих людей большего и стараться придать им сил, чтобы сделать это. Когда дело доходит до навыков и приемов военных действий, возможности не столь равносильны: победа сбивает с толку, а поражение учит.

В случае победы все привычные приемы, тактические решения и методы той или иной армии будут огульно сочтены верными или даже блистательными — включая даже те, что нуждались в серьезных улучшениях. Именно это случилось с израильской армией после ее впечатляющей победы в 1967 году. Быстро разгромив многочисленных египтян, надежно окопавшихся сирийцев и дисциплинированных иорданцев благодаря одной лишь комбинации танковых атак (без какой-либо поддержки с воздуха для воспрещения действий противника)[12], командующие закрыли глаза на факты, свидетельствующие о том, что потенциально эта тактика была уязвима. Ведь Советский Союз мог начать поставлять, а арабы — использовать и массово разворачивать противотанковые и противовоздушные ракеты. Чудесная победа на трех фронтах в течение шести дней затмила собою полезные выводы, которые можно было бы сделать, проанализировав несколько эпизодов, в которых израильские войска потерпели небольшие тактические поражения и понесли неожиданные потери. Поэтому израильская армия не озаботилась усилением своих танковых подразделений за счет самоходной артиллерии и хорошо подготовленной пехоты, снабженной современными бронированными транспортными средствами. Вместо этого военный бюджет был потрачен на то, чтобы приобрести больше танков, и притом более совершенных; из-за этого очень мало средств выделили на артиллерию, а пехота, состоявшая по большей части из резервистов, осталась со своими устаревшими, времен Второй мировой войны, полугусеничными машинами с открытым верхом.

Когда в 1973 году снова началась война, танковые войска действовали вполне успешно в оборонительных боях, но понесли значительные потери при атаках на египтян, снабженных противотанковым вооружением, поскольку израильских танкистов не поддерживала ни артиллерия, которая могла бы подавить врага, ни пехота, которая могла бы уничтожить его напрямую. Похожая ситуация сложилась и с израильскими ВВС, которые без труда родили от ракет арабских ПВО в 1967 году и поэтому впоследствии предпочли приобрести больше боевых самолетов, чем средств радиоэлектронной борьбы. Правда, и в 1973 году израильская авиация была способна справляться с большим количеством более современных советских противовоздушных ракет в руках арабов, но лишь в том случае, если ей удавалось начать военные действия, систематически а-щкуя противника налетами на самых малых высотах, чтобы вражеские радары не могли их засечь. Когда же израильские ВВС были востребованы для того, чтобы наносить удары по наступающим арабским войскам вообще без какой-либо предварительной кампании по подавлению врага, они понесли большие потери из-за противовоздушных ракет и зенитных орудий.

Поражение — гораздо лучший наставник, чем победа. Неудача обостряет критические способности и ослабляет сопротивление переменам, свойственное защитникам статус-кво, поэтому предложение способа исправить ситуацию, скорее всего, не вызовет сильного отпора. Именно это случилось с арабами после их сокрушительного поражения в 1967 году. Они научились осознавать ограниченность своих возможностей и больше не пытались напрямую состязаться с израильтянами. Вместо попыток соревноваться с противником в прямых сражениях бронетехники арабы, отдавая себе отчет в том, что в маневренности они здесь значительно уступают, положились на статичную, но очень плотную противотанковую оборону; вместо воздушных сражений, где они не могли сравняться с противником, положились на плотную систему ПВО. В конце концов, они проиграли и войну 1973 года, но с гораздо менее разрушительными последствиями в сравнении с 1967-м. Египет захватил и удержал за собою некоторую территорию на Синайском полуострове, хотя и потерял значительно больше территорий в самом Египте.

То же самое произошло и с израильтянами. Все уроки, которые можно было извлечь благодаря тщательному рассмотрению того, что в действительности произошло в 1967 году, были наконец усвоены в 1973-м. В 1982 году, когда израильтяне вели следующую войну, их бронетехника и ВВС очень мало пострадали от ракетных средств обороны.

Если предположить, что промышленность и население все еще мобилизованы, побеждающая армия по-прежнему получает достаточно подкреплений, а возрастание ее силы будет обеспечено, даже если она продолжает наступать, то эти внешние составляющие могут упразднить логику «ослабляющегося вторжения». Но, если дело обстоит иначе, если наступающая армия не получает необходимого притока подкреплений, тогда в самом ее наступлении будет заложена тенденция к ее ослаблению, в то время как в поражении и отступлении армии, ранее терпящей поражения, будет заложена тенденция к ее усилению.

Кульминация и взаимообращение

В динамическом разворачивании непрерывной войны совпадение победы и поражения может распространиться за пределы нового равновесия сил, достигнув крайней точки полного взаимообращения. Если победоносная армия из приведенного выше примера может добиться полного завоевания или вынудить противника сдаться, ее незначительное ослабление не будет иметь никакого значения, равно как и факторы, способные придать сил разбитому противнику. Но если война затягивается из-за обширности территории или упорства противника, терпящие поражение смогут извлечь пользу из динамического парадокса — возможно, вплоть до того, что сами превратятся в победителей. Если армия, до сих пор добивавшаяся успеха, просто продолжает наступать, не получая достаточного подкрепления, она погубит саму себя, перейдя «кульминационную точку победы» (термин Клаузевица), за которой будет лишь ослабевать и ослабевать.

Такова была участь немецких войск, вторгшихся в СССР в июне 1941 года. Поначалу они добились огромных успехов, без труда разгромив советские войска, распределенные тонкой полоской вдоль линии фронта, а также более многочисленные формирования, стоявшие несколько глубже. Это подвигло немцев к быстрому наступлению вглубь России по направлению и к Ленинграду, и к Москве; попутно они добивались значительных побед. Потери с советской стороны были огромны. Но немецкие передовые колонны, продолжавшие продвигаться вперед на сотни миль, не получали достаточного подкрепления, которое позволило бы им справиться с удлинением путей снабжения, психологическим «ослаблением усилия» и накоплением тактических ошибок в победе. Напротив, советские войска стали сильнее благодаря резкому сокращению длины линий снабжения, моральному давлению позорного поражения, а также множеству практических уроков, усвоенных вследствие неудач.

К декабрю 1941 года немцы перешли кульминационную точку победы, тогда как советские войска были еще достаточно сильны для того, чтобы предпринять свое первое контрнаступление, которому помогал зимний мороз. Хотя победы русских были всего лишь тактическими (потому что немецкий фронт не распался), они все же показали себя более прилежными учениками Клаузевица в сравнении с немцами. Еще примечательнее то, что череда победоносных летних наступлений, перешедшая за «кульминационную точку», за которой последовали зимние контрнаступления недавно разбитых русских, повторилась и в 1942 году — если не принимать во внимание того, что немецкий фронт под Сталинградом был разгромлен, притом с огромными потерями. В июле 1943 года немецкая армия, предпринявшая свое третье летнее наступление на Курской дуге, была уже гораздо слабее; Советской армии даже не пришлось дожидаться зимы, чтобы начать сильнейшую контратаку. Но с июля 1943 года уже немцы стали извлекать многообразные выгоды из парадоксальной логики, ослабляющей сильного в ходе его наступления и укрепляющей слабого в отступлении. Вот почему Советская армия вошла в Берлин только в конце апреля 1945 года.

Конечно, вышесказанное вовсе не означает, что победа непременно приведет к поражению, если вагина продолжается. Но если наступающая армия не имеет возможности получать подкрепления из неиссякаемых источников военной силы (т. е. из факторов внешних, «экзогенных» по отношению к логике), то она должна будет остановиться и набраться сил, чтобы преодолеть воздействующие на нее неблагоприятные факторы. Побеждающая армия сможет продолжить наступление и восстановить свою способность добиваться дальнейших успехов только после того, как восстановит энергию боевого духа и лидерства благодаря отдыху или смене солдат, передислоцирует ближе к переднему краю систему снабжения и обеспечит безопасность тыла, если там существуют какие-либо угрозы. Ей необходимо пересмотреть свои приемы, тактику и методы, которые враг научился предвосхищать и преодолевать. Ей нужно перенести вперед и в будущее «кульминационную точку» своей победы.

Военные действия на европейском континенте в ходе Второй мировой войны — наглядный пример всех разновидностей схождения и взаимообращения победы и поражения. Поскольку благодаря бронетехнике и ВВС глубокий маневр наполеоновского масштаба снова стал играть главную роль, отменив первостепенную роль статических укрепленных линий Первой мировой войны, сражения разворачивались в виде череды драматических ходов.

Немецкое вторжение в Нидерланды, Бельгию и Францию, которое началось 10 мая 1940 года и завершилось 17 июня, когда Франция запросила перемирия, состоялось, хотя и с трудом, в рамках одного решительного усилия[13]. К 17 июня в десяти бронетанковых (Panzer) дивизиях, возглавлявших немецкое наступление, произошло столько поломок танков, полугусеничных машин и грузовиков, что их сила скорее сводилась к показухе и шумихе, нежели была проявлением действительной мощи. Немцы вынуждены были прибегать к уловкам: например, укомплектовывать захваченные французские грузовики своими пулеметными расчетами. Солдаты пехотных дивизий, составлявшие огромное большинство наступавших немецких армий, совершали марш пешком с самого начала и были по большей части совершенно измотаны. Немецкая служба снабжения вынуждена была полагаться на циркуляцию гужевого транспорта от ближайшей железнодорожной станции до места дислокации боевых подразделений, и ее линии настолько растянулись, что лишь изобилие продовольствия и фуража на только что завоеванных процветающих землях спасало победоносную армию от гибельной нехватки припасов. Снабжение боеприпасами не представляло собою серьезной проблемы в кампании, сводившейся к быстрым маневрам и кратким атакующим ударам, в которой большинство боевых столкновений были не более чем стычками.

Совершая марши в основном пешком, получая снабжение в основном гужевым транспортом, немецкая армия не нуждалась в обилии топлива — и все же его решительно недоставало: рвущиеся вперед бронетанковые дивизии могли продвигаться лишь потому, что по мере наступления в больших количествах конфисковали бензин Гражданских жителей[14]. Но, прежде чем немцы решительно перешли кульминационную точку своей победы, все их скопившиеся слабые стороны были упразднены перемирием: дальность их целеустремленного проникновения, как оказалось, превзошла географическую и «моральную» мощь Франции.

Когда армии Гитлера напали на СССР — почти ровно через год, 22 июня 1941-го, — глубина их целеустремленного наступления лишь в малой степени была увеличена с помощью захваченных французских грузовиков и незначительного усиления моторизованных войск. Из 142 немецких дивизий трех групп армий, дислоцированных накануне вторжения вдоль длинной линии фронта от Балтийского до Черного моря, только 23 были бронетанковыми, частично бронированными легкими или моторизованными. К тому времени во всей немецкой армии 88 дивизий были укомплектованы французскими машинами. Но даже при этом 75 из пехотных дивизий, развернутых на Восточном фронте, вынуждены были лишиться всех своих грузовиков, чтобы укомплектовать колонны снабжения групп армий; взамен каждая получила по 200 крестьянских телег[15]. Такова была реальность, стоявшая за фасадом модерновой механизированности, сыгравшей столь важную роль в психологическом воздействии гитлеровского блицкрига.

Но Советский Союз — страна куда более крупная, чем Франция; воспользоваться его железными дорогами было гораздо труднее из-за различной ширины колеи, а также вследствие значительного саботажа; немногочисленные дороги были лишены покрытия, так что автомобильный транспорт быстро выходил из строя; а упорство сопротивления русских, казалось, не уменьшалось, несмотря на череду катастрофических поражений. Так, в середине октября 1941 года, когда немецкие войска достигли того пункта, который, оглядываясь назад, можно считать кульминационной точкой победы, Москва все еще отстояла примерно на 60 миль от самых передовых наступательных колонн немцев[16]. Но, поскольку во главе командования стоял Гитлер, нечего было и думать о перерыве для восстановления сил. Немецкие войска на центральном участке фронта, нацеленные теперь на Москву, продолжали наступать в течение ноября с двух направлений, с севера и с юга, чтобы создать еще один громадный «котел», который покончил бы и с Советской армией, и с войной. Но при этом немецкая армия решающим образом перешла кульминационную точку своего успеха и неизбежно стала скатываться вниз по кривой. Возрастающая нехватка боеприпасов на линии фронта заставляла умолкнуть артиллерию, и даже пехота испытывала нехватку во всем необходимом, поскольку расстояния между станциями снабжения и фронтом были слишком велики для циркуляции колонн гужевого транспорта и немногих имеющихся грузовиков. Железные дороги были в любом случае не способны удовлетворять нужды в снабжении из-за острой нехватки подвижного состава, рассчитанного на русскую ширину колеи. В ходе этого процесса зимнее обмундирование и смазочные материалы для холодной погоды остались в глубоком тылу, на отдаленных сортировочных станциях, поскольку высшее предпочтение было отдано предметам первой необходимости: продовольствию, топливу и боеприпасам. В механизированных войсках количество действующих танков, полугусеничных машин и артиллерийских тягачей продолжало снижаться, поскольку износ становился все больше, а полевые ремонтные мастерские остались далеко позади. К тому времени реквизированные у русских крестьян телеги стали жизненно важным транспортным средством даже в танковых дивизиях.

В тылу уже началось активное сопротивление партизан и отставших солдат, и поэтому полицейские задачи в тылу (сопровождаемые истреблением населения и конфискацией) пришлось выполнять тем войскам, которые могли бы быть на фронте. Приток свежей живой силы неуклонно снижался, в то время как количество жертв возрастало. Прежде всего, немецкие солдаты на линии фронта все сильнее страдали от холода, все больше уставали физически и были деморализованы самой своей победой. С 22 июня они постоянно продолжали продвигаться вперед, миля за милей. К ноябрю было взято в плен около трех миллионов советских солдат, их убивали десятками тысяч в одном сражении за другим, но казалось, что впереди еще остается столько же миль не завоеванного пространства и столько же бойцов, которые будут сопротивляться немцам, и конца этому не предвидится. Но Гитлер и его генералы не остановились — из-за столь соблазнительной близости Москвы. Было приложено еще одно неимоверное усилие; 1 декабря 1941 года, в трескучие морозы, когда самые передовые немецкие части стояли всего в 20 милях от Красной площади, но их последние силы быстро иссякали, началось еще одно наступление[17]. Через четыре дня, рано утром в пятницу, 5 декабря, первое свое за эту войну масштабное наступление предприняла Красная армия. Советские солдаты в зимних маскировочных халатах отбросили немцев на расстояние, вдвое превышавшее глубину их последнего, пагубно-успешного продвижения. После того как это советское наступление окончательно остановило неудержимое до тех пор продвижение немецких войск, последовали еще три года войны с переменным успехом, причем победы и поражения чередовались, как волны и ответные волны: новые впечатляющие летние наступления немцев завершались все более глубокими отступлениями под ударами советских войск, быстро набиравших силу.

После эпической победы под Сталинградом последовало слишком глубокое наступление русских, подготовившее почву для немецкого контрнаступления в марте 1943 года[18], принесшего советским войскам огромные потери. Это научило Сталина и его верховное командование чередовать каждое успешное наступление тщательно продуманными перерывами, чтобы удерживать свои армии в надежном расстоянии от кульминационной точки победы. Поскольку Советский Союз полностью мобилизовал свои население и промышленность, а также получил значительную помощь от США и Британии (включая 409 526 джипов и грузовиков)[19], он смог выставить превосходящие немцев силы, которыми все искуснее командовало новое поколение офицеров, воспитанное войной. С возрастанием дисбаланса основных источников военной силы чередование немецких и советских наступлений в 1942 и 1943 годах привело к непрерывной череде побед советских войск, вплоть до последнего рывка на Берлин. И все же до самого конца, несмотря на то, что немецкие войска на Востоке превратились в сборище утомленных ветеранов, неумех-новобранцев, моряков и летчиков, внезапно переведенных в ряды пехоты и никогда не проходивших подготовки к сухопутной войне, юнцов, стариков и полуинвалидов, каждое победоносное советское наступление тщательно умерялось, чтобы не допустить чрезмерностей; любые признаки «авантюризма» вызывали сильное недовольство Сталина[20].

В одиннадцатимесячной войне на Западном фронте, начиная с высадки в Нормандии 6 июня 1944 года и заканчивая капитуляцией немцев, не было недостатка в эпизодах, в которых обе стороны переходили за кульминационную точку победы, хотя на деле только одна сторона могла оправиться от последствий своего чрезмерного продвижения. И война в Северной Африке, которая велась перемежающимися наступлениями и отступлениями на пространстве пустыни протяженностью в тысячу двести миль между Триполи и дельтой Нила, была не чем иным, как целой чередой подобных эпизодов. К 23 октября 1942 года, когда подавляющее материальное превосходство британских войск, в конце концов, сделало возможным медленное, но неотвратимое наступление от Эль-Аламейна, военные действия в романтическо-авантюристическом стиле, которые два года вели сначала британцы, а потом немцы и итальянцы Эрвина Роммеля, в полном масштабе продемонстрировали работу этого принципа. Победоносные наступления заходили настолько далеко, что за отмечающими их стрелками на карте могла в действительности стоять жалкая горстка танков, которым недоставало горючего, — и все они были отброшены назад контратакой тех, кто прежде потерпел поражение, а теперь шел вперед, к столь же хрупким победам[21].

Так же развивалась и война в Корее, в ходе которой каждая из сторон доводила свои наступления до тех пределов, за которыми сама навлекала на себя поражение. Быстрым наступлением, начавшимся 25 июня 1950 года, северо-корейцы к августу завоевали почти весь полуостров, за исключением анклава Тэгу-Пусан на его южной оконечности. Однако к тому времени северокорейцы прошли пешком расстояние в триста миль или даже больше, которое следовало бы преодолевать на грузовиках, и перешли за кульминационную точку своего успеха. Когда генерал Дуглас Макартур начал контрнаступление 15 сентября, совершив дерзкую высадку десанта в Инчхоне, в глубоком тылу северокореицев, зашедших слишком далеко, их спешное отступление превратилось в жалкое бегство. Но блистательная победа, добытая ценой внезапной атаки, связанной с огромным риском, почти немедленно обернулась поражением вследствие неосмотрительно быстрого наступления. К 26 октября 1950 года тонкий клин передовых сил американско-южнокорейского наступления рассек всю Северную Корею и достиг реки Ялуцзян и китайской границы.

Участившиеся предупреждения о том, что китайцы могут ответить на это, вступив в войну, привели лишь к небольшому тактическому отступлению от самой реки Ялуцзян. В ноябре 1950 года «фронт» Макартура, растянувшийся по широкому основанию Северной Кореи от одного моря до другого, существовал большей частью только на его картах. Вместо прочной цепи подразделений, развернутых плечом к плечу и поддержанных с тыла еще более мощными силами, налицо были значительные пробелы между передовыми отрядами американско-южнокорейских колонн: они выдвинулись по нескольким ущельям, разделенным широкими массивами гор, причем эти массивы даже не патрулировались, не говоря уже о контроле над ними. Если бы китайцы передвигались только по дорогам, как армия США, которая зависела от грузовиков, доставлявших солдат и все необходимое, явная географическая уязвимость отделенных друг от друга наступательных позиций Макартура была бы сугубо теоретической, поскольку горы непроходимы для автомобилей и прочей колесной и гусеничной техники. Однако китайцы выдвигались пешком через горы, и все припасы доставлялись на спинах носильщиков; таким образом они внедрились в промежутки между американско-южнокорейскими колоннами. Продвигаясь по ночам и скрываясь днем, они сумели остаться незамеченными.

Менее очевидная уязвимость войск Макартура (если не считать морской пехоты США на восточной стороне полуострова) заключалась в том, что его подразделения дезорганизовало быстрое наступление, а новоприбывшие солдаты армии США были по большей части плохо обучены (южнокорейцы же и вовсе обучены не были). Важно и то, что и американцев, и южнокорейцев морально ослабило широко распространившееся мнение, что война уже прошла и закончилась победой.

Поскольку незащищенные горные проходы оставались открыты для китайцев, их преимущество заключалось в возможности глубоко продвинуться вперед, просачиваясь между колоннами врага, прежде чем приступить к атаке. Когда 26 ноября началось открытое китайское наступление, которое велось обстрелом из минометов и атаками пехоты на фланги армии США и южнокорейских колонн, растянувшихся по узким дорогам в ущельях, последние не могли ни контратаковать вверх по крутым склонам, ни удерживать свои позиции. Дальнейшее отступление было катастрофическим: солдаты, все более дезорганизованные и деморализованные, не могли отступать по тем же дорогам, по которым прибыли на грузовиках: им приходилось пробиваться сквозь цепь засад и блокпостов, чтобы не попасть в плен. Нет ничего сложнее упорядоченного отступления в условиях атак противника; но морская пехота США в своем секторе в восточной части полуострова настолько удачно справилась с этим, что ее отступление обернулось в итоге наступлением. Но многие подразделения армии США и почти все южнокорейские подразделения распались, превратившись в массу беглецов-одиночек.

К концу января 1951 года китайцы нанесли серьезный удар силам Макартура. Благодаря этому они продвинулись через всю Северную Корею и далее на юг, зайдя на 40 миль за Сеул — но, как оказалось, слишком далеко и слишком быстро. Пройти пешком через горы — это был отличный способ остаться незамеченными; однако припасов, доставлявшихся на спинах носильщиков, оказалось недостаточно для того, чтобы поддерживать боеспособность большой армии, оказавшейся вдалеке от своих баз. Таким образом, поражение китайцев было хорошо подготовлено, когда в ходе контрнаступления сил США в феврале, марте и апреле 1951 года Сеул (а также большая часть Южной Кореи) был освобожден во второй раз за шесть месяцев.

В анналах военной истории можно найти еще немало подобных примеров. Однако приводить их едва ли нужно, поскольку они могут затемнить универсальную применимость парадоксальной логики стратегии, динамическая форма которой представляет собою совпадение противоположностей и даже их взаимообращение. Ведь работа этого принципа в полномасштабных военных действиях — лишь самый очевидный пример гораздо более широкого явления. Сугубо механические аспекты чрезмерного продвижения важны, когда театр военных действий достаточно просторен, а командующие войсками не проявляют должного благоразумия, но точно такое же взаимодействие между успехом и неудачей происходит во всех видах военных действий. Это верно даже в том случае, если фактор чрезмерного продвижения вперед полностью отсутствует. Всякий раз, когда действие длится достаточно долго для того, чтобы были возможны ходы и ответные ходы, тот же самый динамический парадокс будет налицо.

Так обстояло дело, например, в ходе шестилетней борьбы между силами британских стратегических бомбардировщиков и немецкой противовоздушной обороной в ходе Второй мировой войны. Эту борьбу тоже характеризовали резкие смены побед и поражений, несмотря на то, что в данном случае не было ни внезапно возросших расстояний, превосходящих возможности транспортировки, ни износа грузовиков, ни истощенных лошадей, ни утомительных пеших переходов, ни каких-либо иных трудностей подобного рода. Взамен всего этого циклы побед и поражений определялись реакцией обеих сторон на успехи другой стороны.

Командование Люфтваффе в начале войны считало, что немецкие истребители, пусть даже обученные только для поддержки наземных войск[22], смогут обеспечить и противовоздушную оборону вместе с зенитками, размещенными у населенных пунктов, и не позволят ни одной бомбе упасть на немецкие города. Но уже летом 1940 года обнаружилось, что оно ошибалось. Именно тогда команды британских бомбардировщиков (Bomber Command) начали ночные бомбежки Германии. И хотя сперва они делали весьма скромные успехи, зато потенциально были неуязвимы: ведь у истребителей Люфтваффе не имелось эффективных способов атаковать самолеты ночью, даже если их обнаруживали и (приблизительно) выслеживали радары с большой дальностью действия на земле.[23] Только из-за малой бомбовой нагрузки английских бомбардировщиков немецкие города не понесли тяжелого ущерба во время их налетов.