Город холодных руин

У Люпуса были большие, полные участия глаза Он всегда умел растопить ее сердце одним лишь взглядом. Вот и теперь он взял ее ладони в свои.

– Я никогда – ни на один день – не переставал думать о тебе.

Возможно, все дело было в Оледенении или в надвигающейся войне, но ей вдруг так захотелось жить, прожить этот миг сполна, и она уже ничего не могла с собой поделать. Его прикосновение пробудило в ней воспоминания о прошлом: она вспомнила старание, с которым он предупреждал каждое ее желание, как он целовал ее туда, куда она особенно любила, как его руки исследовали ее тело для ее удовольствия не меньше, чем для его собственного, даря радость им обоим.

Похоже было, что они могли продолжать с того, на чем прервались несколько лет тому назад, и потому она нисколько не возражала, когда он раздвинул на ней слои одежды, сбросил на пол ее плащ; напротив, она вся отдалась ощущениям. Пала жертвой своих страстей. Его ладони скользнули вдоль ее боков, и она уцепилась за его запястья – сначала для того, чтобы сбросить их с себя, но тут же поняла, что вместо этого удерживает их на месте.

– Пойдем куда-нибудь, – предложила она.

– Зачем? – спросил Люпус.

– Боюсь, как бы кое-кто не вернулся. – Все сейчас висело на волоске: ее жизнь, ее дом, ее брак – весь ее мир.

Под ее столом хранилась реликвия хеймр. Она установила ее на треногу по колено высотой, треногу поставила на пол, лишь ей одной известным способом подкрутила ручки настройки, все время прислушиваясь, и наконец повернула крошечный шарик на его верхушке.

– Подойди сюда, – скомандовала она Люпусу.

Схватила его за руку, снова коснулась шарика и ощутила, как ее кожа… растя-а-а-ну-у-у-ла-а-ась, затем покалывание прекратилось…

…полог пурпурного сияния застлал ей глаза… и они ступили на луг.

Когда она обернулась, Люпус стоял, прикрыв глаза рукой от яркого солнца. Его волосы золотились на свету, вся сцена, казалось, была заключена в каком-то нескончаемом полдне. Воздух вокруг дрожал от зноя.

– Что за чертовщина?… – Лишившись дара речи, он топтался на месте, поворачиваясь кругом, разглядывая окрестности вблизи и на горизонте, в точности как это делала она сама, когда попала сюда впервые. – Где, черт возьми?…

Они стояли на дне неглубокой долины, где широкий луг полого спускался к реке, с левой стороны высилась небольшая роща; над их головами вскрикивал ястреб. Трава пестрела яркими орхидеями, насекомые, жужжа, перелетали с цветка на цветок. Осока и папоротник росли вблизи деревьев – дубов и ясеней – в отбрасываемой ими густой тени. Пряные запахи шли от реки, поднимались от растений; трава, цветы, кроны деревьев – все подставляло себя ласковому ветерку, совсем не так, как где-нибудь на Й’ирене. А еще было очень жарко; никогда в Виллирене она не ощущала такой жары, как здесь, под этим ярко-синим небом, в котором царило желтое солнце.

Она мечтала об этом – привести его сюда, в ее тайное место, никогда до конца не веря, что это случится.

– Как ты это делаешь? – спросил Люпус, глядя на треногу так, словно она могла что-то ответить. Он снова описал полный круг, разглядывая пейзаж, впитывая взглядом плавные очертания холмов. – Где… где мы?

Она объяснила ему, что они вышли из своего обычного времени, а может быть, покинули даже и сам Бореальский архипелаг. Много раз она приходила сюда одна, проводила здесь несколько часов, исследуя, сравнивая, зарисовывая, пыталась начертить карту этого места, но еще никогда не встречала ни человека, ни румеля. Неподалеку обитала небольшая колония гаруд – на южном берегу реки, в паре часов ходьбы от этого места, но они не желали общаться.

Никто больше не знал о существовании этого затерянного мира, никто, даже Малум. Это была ее тайная территория.

Ее способность прокладывать дорогу сквозь пространство, похоже, потрясла Люпуса. Сама она не считала ее признаком какого-то особого мастерства, скорее уж результатом многих часов упорной работы. Все, что для этого требовалось, – умело манипулировать реликтовыми технологиями, которые эоны тому назад создали древние расы. Никакой ее заслуги тут нет, как и вообще во всем, что связано с реликвиями; высокомерие, вызванное умением обращаться с ними, гордость от обладания знаниями, недоступными другим людям, – вот что она больше всего ненавидела в своих коллегах-культистах. Они просто взяли и присвоили реликвии себе, вот и все, и тысячи лет продолжают делать вид, что так должно быть.

– Так вот где ты так загорела, – заметил Люпус. – А я-то все думал, отчего это ты такая смуглая да здоровая.

Беами засмеялась и снова обвила его руками, зная, что теперь их точно никто не потревожит. Вместе они опустились на колени во влажную траву, их губы слились в страстном поцелуе; солнце припекало ей спину, и все ее печали словно испарились под его целительными лучами. Чистой воды эскапизм, фантазия, бегство от чувства вины.

Избежав на краткий миг холодной реальности, ожидающей ее в Виллирене, она не желала думать ни о будущем, ни о прошлом. Ей хотелось лишь одного – ощутить на своих губах вкус его кожи, и она раздела его, а он раздел ее. Когда рядом с ними уже громоздилась гора одежды, он увидел дикарское серебряное ожерелье – он сам надел его ей на шею много лет назад, и она с ним не рассталась. Он поцеловал сначала его, потом ее ключицу, спустился губами ниже. Он касался ее нагого тела с уверенностью волка, обегающего свои охотничьи угодья. Она не противилась, когда он положил ее на спину, и сама раздвинула ноги, и вот в непривычном жаре этого чужого тайного мира они отправились в увлекательное путешествие, заново открывая тела друг друга.

Потом она продолжила знакомить его со своим тайным миром, полностью отдавая себе отчет в символичности этого поступка. Это было непросто – нелегко оказалось снова впустить его в свою жизнь.

Любила ли она еще Малума? Непростой вопрос. Привязанность к нему у нее еще сохранилась, но вот быть с ним рядом ей уже не нравилось, как не нравились его приступы ярости, превращавшие его едва ли не в монстра. Когда он в последний раз интересовался ее успехами? Наверное, когда они говорили о големах, но стоило ей признаться, что она в этом не специалист, как он тут же потерял интерес. Время, проведенное сейчас с Люпусом, восполняло месяцы, нет, годы имитаций бесед с Малумом. Как они с Малумом стали чужими друг другу? В какой момент он перестал удовлетворять ее эмоциональные потребности?

Беами и Люпус говорили о пробеле, возникшем в их общении, о былых годах и общих знакомых, о пришествии Оледенения, медленно, но верно захватывавшего острова Бореальского архипелага, меняя их жизни и жизни всех вокруг. У нее было такое чувство, что именно лед и снег придавали особую остроту всему, что должно было случиться. Возможно, поэтому она и открылась Люпусу снова.

Ею владел какой-то неопределенный страх перед Малумом, она боялась, что, узнав о происходящем, он причинит ей боль, но пока они с Люпусом находились здесь, в этом ином мире, им ничто не грозило, а еще она знала, что они вернутся на архипелаг в тот же самый миг, когда исчезли с него.

Здешний пейзаж казался ей особенно красивым именно теперь, когда они любовались им вдвоем. Яркий солнечный свет, по-разному отражаясь от разных поверхностей – травы, воды, крон деревьев, – придавал им новое качество, и все вокруг казалось божественно прекрасным. Мимо ходили, летали и ползали неведомые существа, чьи тела не походили ни на что виденное ими раньше: топали четвероногие чудища с ромбовидными панцирями на спинах, прерывисто жужжа, пролетали розовые насекомые величиной с кулак.

Время от времени над ними проносился гаруда, так низко, что поток воздуха, создаваемый его крыльями, пригибал осоку вокруг. Беами и раньше пробовала вступать с ними в контакт, кричала, делала знаки, но они то ли не понимали джамурского языка жестов, то ли просто игнорировали ее, бесстрастно поднимаясь в небо.

Вокруг были видны следы какой-то незнакомой ей цивилизации. Тесно стояли развалины причудливых домов, смесь разных форм и материалов. Памятники, изуродованные временем; плющ и лишайник давно уже облюбовали их для себя, стерев и изгладив с камней всякий след прошлого. Они с Люпусом постояли на цветной плитке, которая выступала кое-где из травы, и сквозь неведомо как устоявшую арку окна полюбовались видом.

Оба притихли, придавленные охватившим их ощущением глубокой древности.

Беами рассказала любовнику о названиях, которые она дала некоторым здешним уголкам и созданиям, – незамысловатых, придуманных лишь для того, чтобы хоть как-то приблизить к себе этот тайный мир, который она посещала уже больше года. Люпус захотел назвать что-нибудь своим именем и приставал к ней до тех пор, пока она не уступила и не переименовала в его честь одну невзрачную рыбку.

Периоды молчания их не тяготили: исполненный нежности жест, ищущий взгляд – все это о многом говорило им обоим. Они сидели в тени ивы, чьи длинные плакучие ветви колыхались на ветру. Беами все же не очень хорошо справлялась с непривычным теплом.

Рассказывая друг другу о проведенных в разлуке годах, они незаметно подошли к настоящему. Стоило Люпусу вспомнить о предстоящей войне и о грозящей городу опасности, как настроение у обоих испортилось. Он заговорил о своем долге солдата Ночной Гвардии, о связанных с его службой понятиях чести, гордости и преданности, даже описал ей ритуал усиления тела, через который прошел еще совсем молодым новобранцем. Когда она стала расспрашивать его о жидкостях, которые вливали в его жилы культисты, он ничего не смог ей ответить, сказал лишь, что тогда было очень больно, зато потом любые раны стали заживать на нем с неимоверной быстротой. Лежа головой на ее плече, он рассказывал ей об их последнем походе на Тинеаг’л, о том, что они увидели на острове, описал, как мог, странную расу пришельцев, с которыми им довелось воевать.

– А тебе не страшно, что ты можешь умереть? – спросила она с тревогой.

Он ответил ей кривой ухмылкой, которая могла означать все, что угодно.

– Я ночной гвардеец. У меня усиленное тело. Я один из лучших в отряде. Конечно, я могу умереть – умереть может всякий, – но мои шансы на выживание куда выше, чем у обычных солдат. Но если я все же умру, то встречу смерть, выполняя свой долг, защищая других, ибо это моя сущность, меня так учили. Я давно свыкся с мыслью о том, что смерть – часть моей профессии.

Она молчала, и тогда он добавил:

– Я не жду, что ты меня поймешь, но тебе придется принять меня таким.

Она все сильнее боялась, что армия снова заберет его у нее. Их разговор тек часами, но мог бы продолжаться и днями, они не заметили бы разницы. Но наконец оба ощутили, что пора назад. Чувство вины настигло их.

Достав хеймр, Беами приложила к реликвии ладони и закрыла глаза, вслушиваясь в изменения токов под поверхностью металла. Очутившись опять в ее кабинете, они оба с такой остротой почувствовали окружавший их холод, что даже открыли рты и сделали глубокий вдох, словно вынырнув из-под воды.

– В тот же самый миг, когда исчезли, – заверила она его, заметив, как он озирается. – Тебе, наверное, лучше уйти. Я не хочу, чтобы он узнал.

– Конечно, – отвечал он и склонился к ее губам для поцелуя. Страсть уступила место нежности, которую она наверняка с тоской будет вспоминать потом.

Она проводила его до двери, сунув ему в руки какие-то документы для отвода глаз. Из окна второго этажа она смотрела вслед Люпусу, когда тот, не оглядываясь, решительно шагал сквозь снег, возвращаясь в город.

После его ухода в доме настала плотная тишина.

Глава девятая

В новом городе надо было найти новое место, где можно было выпить. Раньше, в Виллджамуре, он любил зайти в бистро, сесть со своим блокнотом где-нибудь в углу за столик и, прихлебывая ароматный чай, наблюдать за тем, как движется мир вокруг. Проходя по здешним иренам, он уже отметил, что еды на них продается на удивление много, а он-то думал, что Оледенение приведет к нехватке свежего мяса. По крайней мере, у них дома сельское хозяйство рухнуло уже давно, и только те производители, кто побогаче, могли себе позволить – не без помощи культистов, конечно, – поставлять на рынок свежатину. А в этом городе до сих пор не перевелись повара, которые, причудливо соединяя древние рецепты аборигенов с современными кулинарными приемами, могли в считаные минуты соорудить обед в лучших виллджамурских традициях.

Поставив перед собой задачу устроить на новом месте новую жизнь, Джерид вдруг задумался над тем, что вот уже сто восемьдесят лет он служит в инквизиции и за все эти годы у него не было и двух одинаковых дней. Интересно, дальше тоже так будет?

Самые необычные бистро встречались в Старом квартале, особенно те, с барочными завитушками, прятавшиеся в самой тени Крыл. В одно из них он зашел – там оказалось тепло, но не жарко, красные и белые плитки в шахматном порядке покрывали пол, за столиками сидели клиенты, довольно состоятельные с виду. Курильницы с ароматическими травами стояли на прилавке, за которым бездельничали две светловолосые девицы: одна просто стояла, сложив руки на груди, другая неспешно вытирала тарелку. Помещение было большим, естественного света в нем не хватало, и в полированных поверхностях столов дрожали отраженные огоньки свечей. Посетителей было немного, всего человек десять – больше в разгар утра по всему миру ни в одном бистро и не увидишь. Все они тут же уставились на Джерида, мужчины без масок – те вообще смотрели холодно и враждебно. О подобных проявлениях неприязни по отношению к его расе он уже слышал от одного румеля в инквизиции.

– Доброе утро. – Джерид повесил свой плащ на спинку стула за угловым столиком, потом снял шляпу.

Да, не очень-то они тут приветливы, но, как знать, может, для северного города такое поведение вообще норма.

– Доброе утро, – заговорил с ним наконец один из них, седобородый мужчина с маленькими глазками. – А ты, как я погляжу, румель?

– Точно, – буркнул в ответ Джерид и обратился к официантке: – Черный чай с булочкой, пожалуйста.

– Румели сюда обычно не заходят, – прохладно заметил седая борода.

– Вот как? – Джерид, покряхтывая, опустился на стул. «Старость не радость».

Седая борода встал, а его спутница, женщина в синей маске и плаще в тон, отвела взгляд, возможно смущаясь.

– Ты, друг, кажется, не понял.

Джерид ответил ему взглядом в упор, внезапно как-то особенно отчетливо ощутив, что кожа у него темная и шероховатая, глаза навыкате и блестят, а сзади хвост. Да, давненько ему не приходилось сталкиваться с этой гадостью.

– Прошу прощения, я не представился. – Расстегнув верхние пуговицы своего одеяния, он показал инквизиторский медальон – угловатое изображение алхимического тигля. – Следователь Румекс Джерид, приятно познакомиться. Я в этом городе недавно, так что не успел разобраться, какие места здесь кишат ублюдками, а какие нет. Все еще выясняю.

– А… – замешкался седая борода, отчаянно мечтая дать задний ход. – Ну… я вижу…

– Все, что ты видишь, – это румель, да? Понимаю. Что ж, придется тебе потерпеть полчасика, пока я съем вкусную булочку, а не то я зашвырну твою задницу в тюрягу на сегодняшнюю ночь, где сокамерники тебя побьют, а может, и что похуже. Ну ладно, хватит, чтобы произвести впечатление на твою куколку, друг?

Тут как раз явилась официантка с заказом Джерида. Судя по ее нахальной улыбке, представление ей понравилось. Он подмигнул девице.

Седая борода вернулся за свой стол, где сразу затеял отрывистую перепалку со своей спутницей. Румели составляли на архипелаге этническое меньшинство, и Джериду, конечно, приходилось сталкиваться с расизмом и раньше, но Виллджамур уже давно просветили на этот счет, и он как-то не ожидал встретить в другом большом городе что-то подобное. В столице последний трактир «только для людей» закрыли еще до его рождения. Да, видно, здесь, на севере, все и впрямь иначе.

Откусив от булочки – прекрасного произведения кондитерского искусства с сочащейся медом сердцевинкой – и отхлебнув чаю, он нашел, что атмосфера в заведении значительно потеплела.

Ранний подъем каждое утро и рабочий день, начинавшийся в восемь утра, помогли ему быстро войти в колею; затем чашка хорошего чаю и разговор с теми из новых коллег по инквизиции, кто еще не утратил энтузиазма, – так он входил в дела. На новом месте его начинали уважать, и он знал это. Нетрудно было догадаться, в чем причина такого отношения: он был единственным, кого на самом деле интересовали преступления и их раскрытие, – факт, удивлявший его самого.

Он попросил, чтобы ему дали какие-нибудь нераскрытые дела, и скоро на его столе появилась целая стопка папок.

Он пролистал все бумаги в поисках какой-нибудь зацепки по делу Хауста. Все было как всегда в любом большом городе: кражи, изнасилования, разбойные нападения, убийства. Вот только люди стали исчезать чаще, но никто не удосужился заняться этим фактом. Любопытным показалось ему и увеличение количества порноголемов – женщин-кукол изготавливали и распространяли через бандитские сети культисты, к вящей радости изголодавшегося по сексу мужского населения Виллирена и для облегчения участи проституток, которым теперь не надо было часами стоять на холоде, дожидаясь клиентов и рискуя заработать пневмонию. Джерид нисколько не удивился, когда кто-то намекнул ему, что эта торговля процветает с благословения самого бейлифа, а потому инквизицию просили воздержаться от вмешательства, просто ему стало тошно.

А вот и вчерашние убийства: четыре отчета о мертвых телах с колотыми ранами на шеях, высушенных, как фиги, хотя эти не пропадали надолго – их нашли позади трактиров, где они пили накануне, и никого не удивляло то, что они плохо кончили. Да и вообще, в инквизиции существовал специальный отдел, занимавшийся именно такими делами, так что позже их у Джерида забрали.

Час спустя, завершив знакомство с делами, Джерид оказался за одним столом с тремя своими начальниками – сивыми румелями намного старше его самого, пьяными с самого утра.

Он изложил им суть нового дела, чтобы получить у них разрешение на его расследование; они не возражали. Никого в инквизиции, похоже, не интересовало, чем именно он там занят, и это одновременно раздражало и радовало Джерида. Зато никто не мешает, не наваливает на него административные дела, не связывает его по рукам и ногам путами бумажной работы.

Джерид приступил к опросу всех, кто заявлял о случаях пропажи людей. За дело он взялся основательно, обходя улицу за улицей в сопровождении Нандзи, которая помогала ему так же старательно, как и раньше.

Джериду она нравилась. Ее присутствие привносило в их партнерство столь необходимую ему стабильность, ее отличал гибкий, неординарный ум. А еще она регулярно приносила ему чай. Следила за тем, чтобы возле камина в его кабинете не кончался запас топлива. Она навела порядок в его заметках, принесла карту – без всякой просьбы с его стороны. Но она не только помогала Джериду – она успевала еще заниматься нуждами и проблемами женщин и ребятишек, которые постоянно толпились у здания инквизиции, и то и дело рассказывала ему жуткие истории о том, с чем они туда приходили. Да, хорошие помощники на дороге не валяются.

Исходив пешком едва ли не весь город, они выяснили, что у пропавших людей было мало общего. Джериду пришлось опросить немало горюющих семей, и в каждом случае он старательно искал малейшие детали сходства истории данного пропавшего со случаем Хауста. Это повышало его шансы разузнать хоть что-то о судьбе исчезнувшего солдата.

Иные дома, казалось, свидетельствовали о крайней бедности своих обитателей: наспех возведенные конструкции без всяких признаков заботы о красоте. Людей запихивали в кубики комнат, к которым примыкали точно такие же комнаты по бокам, снизу и сверху – особенно сверху, такие дома росли все больше ввысь, считалось, что за ними будущее архитектуры и гигиеничного жилья. За ними – прогресс, утверждал Лутто и прикарманивал ренту, а тем временем улица, застроенная такими домами, теряла свое лицо.

Так они и шли: семья за семьей, дверь за дверью, история за историей.

Джерид знал, сам не понимая почему, что многих пропавших уже не найти. Он видел ветхие дома, из которых они исчезли, и думал, что, где бы они ни оказались, там им вряд ли может быть хуже, чем здесь.

Джерид изучал жизнь тех, кем никогда не интересовались власть имущие. Люди, потерпевшие катастрофу: женщины, едва удерживавшиеся от слез, мужчины на грани отчаяния, молодые девушки с детишками на руках – хорошо, если не своими собственными, – старики, страдающие заболеваниями, которые он не знал, как описать. Всеми забытые, они гнили в своих домах, прекрасно осознавая, что не нужны этому городу. Джерид понимал, что он – первый следователь, который расспрашивает этих людей об их исчезнувших родственниках. Матерей, оставшихся без старших сыновей и дочерей, от чьих заработков они зависели. Мужей, потерявших жен, с которыми они прожили тридцать лет. Детей, лишившихся родителей.

Вы ведь найдете их, правда? Вы нам поможете?

Многие говорили, что не могут найти работу, а без нее как выжить на улице в Оледенение? Другие жаловались, что бейлиф нарочно обескровил профсоюзы, ввозя такую дешевую рабочую силу с островов, что им теперь платят сущие гроши. Кто-то рассказывал о выпущенных Лутто листках, в которых разъяснялось, что выплата социальных пособий прекращается, поскольку эти деньги пойдут на оборону города от врагов с севера. На самом деле это его очередная уловка, вариация на ту же тему, как несколько лет назад, когда речь шла об угрозе дикарей-террористов с Варлтунга. Лутто создавал атмосферу напряженности, чтобы простолюдины знали свое место.

Если эти люди и знали о неизбежности войны, то никак этого не показывали.

Разве можно уничтожить народ, который уже сломлен?

Однако они с Нандзи обнаружили и кое-что интересное: пропадали в основном люди престижных профессий – торговцы, трактирщики, кузнецы. Джерид даже расстроился из-за того, что в инквизиции просмотрели такое важное обстоятельство.

В штаб-квартиру инквизиции они возвращались под падающим снегом, создававшим таинственную атмосферу.

– Не слишком красивая картинка получается, правда? – Джерид так задумался, что даже забыл на время о присутствии Нандзи. А ведь ей, наверное, трудно пришлось сегодня.

– Я и понятия не имела о том, что в городе все так плохо, – призналась она. – Не похоже, чтобы мы чем-то могли им помочь, или нет?

– Хороший следователь, – отвечал Джерид, – всегда видит возможность выбора, даже когда другим кажется, что выбора у него нет. Он инстинктивно знает, как поступить правильно. Его выбор состоит в том, чтобы что-то делать.

– Похоже, что, кроме вас, хороших следователей больше не осталось, – заметила Нандзи.

– Вот и у меня такое чувство, как будто я один удерживаю целый форт.

Еще один долгий день подходил к концу, ноги болели, слова застревали в пересохшем горле. Когда Нандзи ушла отдыхать, он сел за стол в своем кабинете – чашка чаю с одной стороны, печенье с другой – и принялся обозревать свои сегодняшние находки.

Начинали вырисовываться кое-какие закономерности.

Во-первых, исчезновения чаще всего происходили между Старым кварталом и морем либо в Дипинге, вокруг цитадели и казарм.

Джерид долго обдумывал это обстоятельство, точно настраиваясь мыслями на его важность.

Что особенного в людях, которые там живут? Надлежало подумать еще и о том, что именно с ними происходило: убивал ли их какой-то ловкий маньяк, или они просто уходили из своих семей накануне неминуемой войны?

Далеко на севере красное солнце садилось рано, и Джерид решил подумать об этом когда-нибудь попозже, когда нечего будет делать в темноте.