Заря победы

После митинга мы с бывшим командиром батальона 32-й дивизии Василием Алексеевичем Щербаковым и бывшим командиром батареи той же дивизии Николаем Петровичем Нечаевым поднялись на курган Раевского. Тут, неподалеку, в 1941 году стояла батарея 76-миллиметровых орудий старшего лейтенанта Н. П. Нечаева. У Николая Петровича нет левой руки, он потерял ее в боях под Берлином. Накануне митинга Нечаев увлеченно рассказывал мне, как разыскал в селе Беззубово восьмидесятилетнего Савелия Евстафьевича Ревкова, его жену Татьяну Васильевну и Григория Сидоровича Савченко — тех, кто в октябре 1941 года оказывал помощь тяжелораненым советским бойцам.

С Шевардинского редута хорошо обозревалось Бородинское поле. Железная дорога, шоссе с вереницей автобусов, зеленые поля, по которым двигались цепочки пионерских отрядов. Синеватая стена Утицкого леса и словно взмывающие в небо бронзовые орлы памятников. Родная, трогающая сердце картина!

Сейчас на этих полях раскинулось хозяйство колхоза «Бородино»…

В том же году состоялась волнующая встреча с бывшими добровольцами. Зал Дворца культуры завода «Серп и молот» был переполнен. Послушать ветеранов боев за Родину пришли молодые металлурги, инженеры, техники, пионеры.

Когда на трибуну поднялся начальник цеха Виктор Григорьевич Григорьев, в зале наступила тишина. Широкий, статный, он положил свои большие руки на край трибуны и стал рассказывать:

— В 1941 году в первые же дни войны сто восемьдесят рабочих, инженеров и техников нашего завода ушли в дивизии народного ополчения… У меня была броня. В ту пору варить сталь было не менее важно, чем воевать. Но я решил идти на фронт.

Ветеран, проработавший на заводе «Серп и молот» тридцать пять лет, говорил о том, как девятнадцатилетним юношей в годы гражданской войны пошел на фронт, как встретился в 16-й армии с Михаилом Николаевичем Тухачевским.

Григорьеву не было и двадцати, когда его избрали судьей полка. Немалый авторитет надо было иметь человеку, которого избирали на такую должность. Законов в ту пору не было. Существовал только один закон — закон революционной совести. И Виктор Григорьев решал дело так, как подсказывала революционная совесть!

После гражданской войны Виктор вернулся в Москву. Здесь он встретился с Николаем Ильичом Подвойским — одним из ближайших помощников Владимира Ильича Ленина в период Октябрьского переворота в Петрограде.

— Обязательно идите учиться, Виктор! — наставлял Подвойский. — Сейчас стране нужны инженеры.

И Виктор Григорьев прислушался к совету старого большевика. Закончив политехнический институт, он вернулся на родной завод инженером.

Когда грянула Великая Отечественная война, Виктор Григорьевич вновь пошел к Подвойскому. Хотелось поговорить с любимым наставником, услышать доброе напутствие.

— Что делать, Николай Ильич? Оставаться на заводе или идти на фронт!

— Поступай, как подсказывает совесть! Инженер-капитан запаса Виктор Григорьевич Григорьев в первые же дни подает заявление с просьбой зачислить в дивизию народного ополчения. Вместе с ним ушли в ополчение Семен Филиппович Гончар, отец и сын Павловы, сталевар Василий Васильевич Беляев и другие.

И вот во Дворце культуры, как с родным братом, мы обнялись и расцеловались с Виктором Григорьевичем Григорьевым, теперь инженер-подполковником запаса…

Мои воспоминания прервал дальневосточник Василий Алексеевич Щербаков.

— А ведь мы ровно двадцать один год здесь не были, — сказал он. — В октябрьские дни сорок первого жарковато здесь приходилось. Помнишь, Николай Петрович? Твоя батарея стояла вот тут, на склоне холма. А мой батальон держал оборону чуть впереди…

Но вернемся к 1941 году.

18 октября меня отправили в госпиталь в город Горький. Привезли нас туда поздно вечером. В городе находилось много предприятий и учреждений, эвакуированных из западных областей страны. Станционные пути были забиты эшелонами с войсками, идущими на фронт, вооружением, цистернами с горючим, заводским оборудованием, продовольствием. Но во всем чувствовались спокойствие и порядок. Другая картина была в центре города. Здесь скопилось много автотранспорта с людьми, некоторые из них сеяли панические слухи. Двое азартно спорили у бензозаправочной колонки по поводу очереди.

Вскоре выяснилось, что в здешних госпиталях мест нет, и нас повезли дальше на восток, в Казань. В Казани госпиталь помещался в здании какого-то техникума: в палатах остались стенды с изображением деталей машин.

Через шесть дней в госпиталь приехал первый секретарь Татарского обкома партии товарищ Алемасов. Он сообщил, что звонили из Москвы и просили узнать, в состоянии ли я добраться в обком для разговора по ВЧ. С помощью санитаров оделся и поехал.

В обкоме пришлось долго ждать. Наконец раздался звонок. Я взял трубку и услышал знакомый голос маршала Б. М. Шапошникова:

— Как себя чувствуете?

— Скоро буду ходить на костылях.

— Ну, это уже благо!

— А что нового под Москвой?

— Наши войска упорно сдерживают врага. За последние дни его нажим заметно ослаб.

Маршал пожелал быстрейшего выздоровления.

— Разрешите перевестись в прифронтовой госпиталь?

— Этого я решить не могу. Не моя епархия. Решать должны врачи.

Разговор с начальником Генерального штаба меня очень растрогал. Шли тяжелые бои. В Ставке была адская работа. Но все же Борис Михайлович нашел время поговорить со мной. Хотелось быстрее расстаться с костылями и лететь в Москву…

Когда в госпиталь прибывали новые партии раненых, мы с интересом расспрашивали их о положении на фронте.

Рана моя постепенно затягивалась. Я уже ковылял по палате, сначала на двух костылях, а потом и на одном. Мечтал быть ближе к своей армии. С упоением читал заметки в «Красной звезде» о сражениях под Москвой, и прежде всего о боевых делах воинов 5-й армии. Она была мне особенно близка: ведь там сражались мои боевые друзья.

Еще раз обратился к высшему командованию с просьбой перевести меня в любой подмосковный госпиталь. Через некоторое время Начальник Тыла Красной Армии Андрей Васильевич Хрулев сообщил, что согласие на перевод во фронтовой госпиталь дано. Это меня очень обрадовало.

В тот же день я получил еще одну приятную весть: жена прислала письмо из Новосибирска. Расстались мы с ней на второй день войны. С тех пор я ничего не знал о судьбе семьи. Оказалось, что жена вместе с четырехлетним сыном находится под Новосибирском, помогает шить обмундирование для фронтовиков.

В госпитале я подолгу размышлял, мучительно искал ответа на вопрос: как случилось, что враг за короткий срок оказался уже под Москвой? Внезапность нападения? Да, этот фактор имеет существенное значение в самом начале войны. Сильный и опытный противник? Причина серьезная. Враг располагал первоклассной авиацией: истребителями с металлическим корпусом, пушечным вооружением и бомбардировщиками, не имевшими равных себе по качеству. Наши самолеты в то время уступали им. Что же касается танков, то здесь противник имел лишь количественное преимущество. Советский Т-34 оставался с начала и до конца войны самой совершенной машиной. Некоторые наши механизированные корпуса (4, 6, 8-й и другие) еще до начала войны были почти полностью укомплектованы танками КВ и Т-34. Но использовались они во многих случаях безграмотно и непродуманно. К тому же излишние переброски приводили к быстрому израсходованию горючего и моторесурсов. В результате наши первоклассные боевые машины нередко доставались врагу, так как не были в состоянии двигаться.

В смысле организации войск враг, пожалуй, тоже опередил нас: он свел свои танковые дивизии в четыре группы (армии); у нас же высшим соединением был только механизированный корпус.

Немало бед причинило промедление с перевооружением и с переходом на новые штаты: многие стрелковые и кавалерийские дивизии сдали лошадей и прежнее вооружение, а новую технику не получили, ее не хватало. В таком положении оказался, в частности, и 21-й механизированный корпус [23].

Напрашивался вывод. Да, мы не были достаточно подготовлены, чтобы отразить нападение сильнейшего агрессора. И именно в этом главная причина наших неудач.

Время шло. С каждым днем я чувствовал себя все лучше, и мысли часто уносили меня на фронт. Вспоминались слова начальника Генерального штаба, что наши войска упорной обороной сдерживают врага и его наступление выдыхается. Это подтверждали и прибывающие раненые. Крепла уверенность, что скоро мы погоним противника. Боевой дух наших войск возрастал, но для победы над врагом необходимо было еще многое сделать.

27 октября начальник госпиталя получил телеграмму, в которой ему предписывалось эвакуировать меня из Казани в Москву для продолжения лечения в госпитале Западного фронта. Укутанный в тулуп, я ехал в легковой машине, поставленной на платформу. Поезд пришел в Москву вечером 29 октября. В той же машине меня и повезли в Кремлевскую больницу. Кругом неистово выли сирены. Громкоговорители на перекрестках предупреждали: «Граждане, воздушная тревога!»

— Не беспокойтесь, товарищ генерал, проскочим! — сказал мне шофер Федор Седых.

Всю войну он был моим спутником, а часто и спасителем. Федору было присуще почти феноменальное предчувствие опасности. Помню, как-то в сумерках, когда мы на «виллисе» догоняли наступающие войска, он вдруг сказал:

— Товарищ командующий, давайте срежем поворот. Голову на отсечение, тут мины.

Я не возражал.

Когда мы снова выбрались на дорогу, позади, на том самом участке, который мы только что объехали, раздался взрыв — в воздух взлетела автомашина…

Дорогой мой Федор…[24]

Впереди, перед самым зданием Кремлевской больницы, вспыхнул гигантский огненный столб. В тот же миг что-то грохнуло, и я оказался на мостовой. Подбежал врач. Я видел, как у него шевелились губы, но ничего не слышал. Контужен! Было обидно и досадно вновь выйти из строя.

В ту ночь на улицах и площадях столицы разорвалось немало вражеских бомб, не обошлось и без человеческих жертв.

Под утро меня отвезли в госпиталь Западного фронта, размещавшийся в здании Тимирязевской академии. Здесь во всем чувствовалось дыхание фронтовой жизни. Становилось легче. Быстро пошел на поправку.

Особый прилив энергии и бодрости мы, раненые, почувствовали, узнав, что 7 ноября на Красной площади, как и обычно, состоялся парад войск.

Я начал добиваться приема в Ставке. 14 ноября меня принял маршал Шапошников. На мою просьбу направить в войска Борис Михайлович ответил:

— А мы хотим вас послать за танками. Английскими. Надо, чтобы вы с ними ознакомились, выяснили их тактико-технические данные. А затем решим, куда вас направить.

— Я готов. Но прошу, очень прошу направить поскорее на фронт.

…На другой день вместе с группой инженеров из Главного автобронетанкового управления мы осматривали в Горьком английские танки «валентайн» и «Матильда». Это были машины невысокого класса. Они во многом уступали по боевым качествам не только нашим, но и немецким танкам. Однако приходилось их брать. Наша танковая промышленность не могла еще удовлетворить запросы фронта.

Два дня провозились мы с английскими танками, изучая их моторную группу, боевое отделение, вооружение, механизмы, ходовую часть и броневую защиту.

Глава пятая

Остановить врага!

15 ноября враг предпринял новое наступление на Москву. На этот раз он обходил ее с севера, со стороны Калинина, нанося главный удар на Клин, а на юге — в направлении Тулы.

Утром 17 ноября меня вызвали в Ставку. В полдень я был у Б. М. Шапошникова.

— На какую армию хотите? — спросил меня маршал.

— Назначьте, куда сочтете целесообразным.

— Мы хотим послать вас, голубчик, в тридцатую армию. Нужно заменить генерала Хоменко. Так сказал Сталин.

— Вам виднее.

— Ну и договорились. В штабе Западного фронта получите подробные указания.

Разговор был окончен.

Какова же была обстановка в те дни?

После неудачного октябрьского наступления на Москву в немецком генеральном штабе и в штабах групп армий в начале ноября усиленно обсуждался вопрос: переходить к обороне или продолжать наступать. Главное немецкое командование, несомненно, встревожили неудачи октябрьского наступления. Некоторые фашистские генералы высказывались за оборону. Невзирая ни на что, Гитлер решил начать второе наступление на Москву. По-видимому, он руководствовался соображениями не столько стратегического, сколько политического характера. Переход к обороне на подступах к советской столице, до которой, казалось, рукой подать, означал бы признание провала широко разрекламированного плана «молниеносной войны». Это подрывало политический престиж гитлеровской Германии, что в свою очередь грозило большими внутригосударственными и внешнеполитическими осложнениями. Гитлер требовал, чтобы немецкие войска любой ценой взяли Москву. Эту мысль он со всей решительностью высказал 13 ноября 1941 года на совещании командующих группами армий в Орше. Его поддержали главнокомандующий сухопутными силами Браухич, начальник генерального штаба Гальдер и командующий группой армий «Центр» Бок. Очень заманчива была перспектива до наступления зимы войти в Кремль.

Для осуществления нового наступления немецко-фашистское командование дополнительно перебросило в состав группы армий «Центр» значительное количество танков и авиации с других направлений, произвело перегруппировку главных сил: 3-я танковая группа была выведена с калининского направления и сосредоточена рядом с 4-й танковой группой на волоколамско-клинском направлении — здесь было тринадцать дивизий (из них семь танковых). 2-я танковая армия, имевшая двенадцать дивизий (в том числе четыре танковые), была усилена двумя армейскими корпусами и пополнена сотней танков. 4-я полевая армия, которой предстояло действовать против центра Западного фронта, имела в своем составе восемнадцать пехотных, две танковые, одну моторизованную и одну охранную дивизии, усиленные танками. Эти дивизии, потрепанные в октябрьских боях, спешно пополнялись. Армейские корпуса усиливались танками.

В результате перегруппировок и пополнений гитлеровское командование вновь получило значительное превосходство в танках и артиллерии на флангах Западного фронта. Например, на клинском направлении против 30-й армии, которая насчитывала всего двадцать пять танков, сто девяносто орудий и минометов, было сосредоточено до трехсот танков и более девятисот орудий и минометов противника. Таким образом, у неприятеля было в двенадцать раз больше танков и в пять раз — артиллерии. На истринско-солнечногорском направлении гитлеровцы добились превосходства по танкам в 2,6 раза и по артиллерии в 1,3 раза, на тульско-каширском — имели восьмикратный перевес в танках и трехкратный в артиллерии.

Из приведенного видно, что наиболее высокое превосходство в силах неприятель создал на своем левом фланге против нашей 30-й армии. В течение первой половины ноября она не получила никакого пополнения, и это было, на мой взгляд, существенным просчетом.

Для наступления северо-западнее Москвы предназначались 3-я и 4-я вражеские танковые группы, а на тульско-каширском направлении, с юго-запада, должна была наносить удар 2-я танковая армия. Действие танковых сил с севера прикрывала 9-я, а с юга — 2-я армии. Фронтальное наступление на Москву должна была вести 4-я армия. Ей предстояло сковывать главные силы Западного фронта до тех пор, пока ударные группировки не достигнут успеха на флангах, а затем расчленить главные силы Западного фронта и уничтожить их по частям западнее Москвы.

За время двухнедельной передышки советское командование укрепило свои оборонительные рубежи на ближних подступах к столице, пополнило стрелковые части пехотой (преимущественно сибиряками и за счет добровольцев-москвичей). Танков все еще было мало. Создавались стратегические резервы в Сибири и на Урале.

Второе генеральное наступление немецко-фашистских войск на Москву началось 15 ноября ударами 3-й и 4-й танковых групп по войскам правого крыла Западного фронта.

Удар огромной силы, обрушенный на 30-ю армию, в первые три дня наступления принес врагу успех. Наши части вынуждены были отходить на широком фронте. Неприятель получил возможность продвигаться на клинском направлении.

Отход войск 30-й армии и отсутствие в распоряжении командарма резервов ставили под угрозу левое крыло Калининского фронта. Поэтому командующий фронтом генерал-полковник И. С. Конев[25] принял меры к усилению войск 30-й армии: 185-я стрелковая дивизия (комдив полковник Виндушев), находившаяся в его резерве, срочно перебрасывалась в район Видогощи (пятьдесят километров юго-восточнее Калинина). Кроме того, к утру 16 ноября командующий фронтом взял из резерва 29-й армии 46-ю кавалерийскую дивизию (комдив полковник Соколов) и направил ее примерно в тот же район.

16 ноября враг начал наступление против армии Рокоссовского и здесь продвинулся вперед. Правофланговые войска 30-й армии под давлением превосходящих сил противника продолжали отходить. Однако попытки гитлеровцев с ходу форсировать Волгу успеха не имели. К вечеру 21-я танковая бригада полковника Лесового (военком Ветрук), 2-й моторизованный и 20-й запасной стрелковый полки, оставшиеся на правом берегу Волги, вели тяжелые бои на рубеже Городня — Красная Гора (сорок километров южнее Калинина) и сдерживали гитлеровцев.

На рубеже южнее Волжского водохранилища, у переправ через реку Ламу, войска 30-й армии удержали противника до полудня 16 ноября. Но в шестнадцать часов неприятелю удалось с большими потерями (до шестидесяти танков и тридцати орудий) форсировать реку и овладеть деревнями Дорино и Гришкино (пятьдесят пять — шестьдесят пять километров юго-западнее Калинина).

К исходу 17 ноября 30-я армия действовала уже тремя изолированными группами: 5-я стрелковая дивизия — за Волгой, на рубеже Поддубье — Судимирка — Свердлово (двадцать — пятьдесят километров южнее Калинина); 21-я танковая бригада, 2-й моторизованный и 30-й запасной полки — на южном берегу Волжского водохранилища, в районе Ново-Завидовский — Завидово; 107-я мотострелковая дивизия вела ожесточенные бои в окружении, в районе Тришкино — Теряева Слобода. Разрыв между группами достигал двадцати километров. Обстановка, складывавшаяся на участке 30-й армии, угрожала тяжелыми последствиями всему правому крылу Западного фронта.

Чтобы объединить усилия войск, оборонявших подступы к Москве с северо-запада, Ставка Верховного Главнокомандования 18 ноября передала 30-ю армию из Калининского в состав Западного фронта[26], придав ей два полнокровных пулеметных батальона. Однако следует отметить, что эта передача была проведена с запозданием, уже в ходе начавшегося наступления противника, что создало крайне трудную обстановку на правом крыле Западного фронта.

В тот день части 27-го армейского корпуса немцев при активной поддержке авиации пытались форсировать Волгу в районе Городни (между Калинином и Ново-Завидовским). Здесь 5-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Вашкевича оказала упорное сопротивление, и замысел врага был сорван.

Южнее Волжского водохранилища наступал уже знакомый нам 56-й моторизованный корпус[27] противника: 6-я танковая дивизия — на Завидово, 14-я моторизованная и 7-я танковая дивизии — в направлении Решетниково.

В течение 18 ноября войска 30-й армии вели напряженные оборонительные бои на рубеже двенадцать — тридцать километров северо-западнее Клина. 16-я армия оборонялась севернее и южнее Волоколамского шоссе, где вели наступление три пехотные, четыре танковые дивизии и дивизия СС «Рейх» 4-й танковой группы противника. Нацелив удар в направлении Истры, введя в бой до четырехсот танков, фашисты стремились прорвать оборону 16-й армии, выйти ей в тыл, а затем во взаимодействии с 3-й танковой группой продолжать стремительное наступление непосредственно на Москву.

Хотя наши войска и оказывали упорное сопротивление, но численное превосходство противника, особенно в танках, делало свое дело: гитлеровцы теснили 16-ю и 30-ю армии.

Штаб Западного фронта располагался в Перхушкове. Командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков находился в войсках. Принявший меня начальник штаба генерал-лейтенант Василий Данилович Соколовский[28] познакомил с обстановкой.

— Надо во что бы то ни стало приостановить наступление немцев. Не допустить их до канала Москва — Волга. Это главное. Письменные распоряжения есть у вас на месте, — сказал он.

По дороге в Клин мы притормозили у санитарной машины, которая буксовала в выемке. Спросил командира, сидевшего рядом с шофером, кого он везет.

Тот с грустью ответил:

— Лестев погиб!

Начальника политуправления Западного фронта дивизионного комиссара Дмитрия Алексеевича Лестева я рассчитывал увидеть через два часа. Теперь он был мертв. На подвешенных в машине носилках — бледное, застывшее в страдании лицо комиссара. Это был замечательный коммунист, способный и опытный политработник, чудесный товарищ. В дни войны бойцы и командиры неизменно видели дивизионного комиссара на самых опасных участках. Его умное, теплое слово слышали и в дивизии Панфилова, и в корпусе Доватора, и у пограничников Хоменко.

В тот день начальник политуправления фронта приехал в 30-ю армию. Осколок вражеской бомбы сразил дивизионного комиссара. Тогда же был тяжело ранен находившийся рядом с ним начальник штаба Калининского фронта генерал Евгений Петрович Журавлев [29].

Клин остался позади. Еще двадцать километров по Ленинградскому шоссе — и мы въехали на окраину села Спас-Заулок, где разместился штаб армии. Село горело. Слышались крики детишек, причитания женщин над останками близких. Несколько часов назад фашисты нанесли по селу сильный бомбовый удар.

Штабной офицер провел меня к командующему армией генерал-майору Василию Афанасьевичу Хоменко. В его землянке находился и член Военного совета армии бригадный комиссар Николай Васильевич Абрамов. Поздоровались. Хоменко спрашивает меня, зачем прибыл. Показываю предписание из Ставки: принять 30-ю армию, а Хоменко сдать ее и отправиться в распоряжение Верховного Главнокомандующего. Василий Афанасьевич помрачнел. Вины за собой он не чувствовал. Что он мог сделать силами ослабленной армии против трехсот наступающих неприятельских танков!

К сожалению, в то тяжелое время военных неудач имели место не только подобные смещения, но и более тяжелые наказания. В этом, между прочим, особое рвение проявлял Л. 3. Мехлис.

Прочитав предписание, Хоменко очень расстроился, но быстро взял себя в руки:

— Ну что же, новый командарм, давай вкратце расскажу о наших делах. А потом уж сам подробнее ознакомишься. Утром пятнадцатого числа немцы после мощного авиационного и артиллерийского удара начали наступать силами около трехсот танков и мотопехотой при поддержке авиации. Прорвали нашу оборону на стыке с шестнадцатой армией и уже третий день развивают наступление. Части армии под давлением превосходящих сил врага отходят с упорными боями… В нашей армии к моменту наступления было всего три дивизии: пятая стрелковая, сто седьмая моторизованная, восемнадцатая кавалерийская — и, кроме того, два отдельных стрелковых полка и одна танковая бригада…

Хоменко — человек простой, открытый, без крупинки хитрости — дал краткую оценку соединениям. Он не перекладывал вину за отход на старшее начальство или подчиненных. Наоборот, утверждал, что командиры и комиссары дивизий показали себя отлично.

— Люди дерутся как львы, не боясь окружения, — с горячностью говорил командарм. — Особенно выделяется сто седьмая мотодивизия. Ее командир генерал-майор Порфирий Григорьевич Чанчибадзе — способный и отважный человек. У меня не вышло, — значит, сам виноват, а не кто другой. Обвинять подчиненных и жаловаться на противника не годится…

Хоменко был храбрым, грамотным, достойным военачальником, но его постигла тяжелая участь.

В 1943 году в Северной Таврии, будучи командующим 44-й армией, он попал под засадный огонь противника и был страшно изуродован. У генерала трижды была прострелена грудь, выбиты оба глаза. Фашисты захватили его в плен. Они пытались склонить Хоменко к измене Родине. Но Василий Афанасьевич был непреклонен. Этот честнейший сын партии и советского народа умер как герой.

…Положение 30-й армии было в те дни очень тяжелым. Особую тревогу вызывала 107-я дивизия. Она была отрезана от главных сил армии и отбивалась от наседающих со всех сторон немцев. Надежда возлагалась на ее командира. Генерал-майора Чанчибадзе знали в армии как человека, для которого нет безвыходных положений.