Заря победы

Вспоминая о боях на северном берегу Западной Двины, Манштейн писал относительно дивизии «Мертвая голова»: «В ходе боев я все время должен был оказывать помощь дивизии, но не мог предотвратить ее сильно возрастающих потерь. После десяти дней боев три полка дивизии пришлось свести в два».

Наша 42-я танковая удерживала рубеж в районе Дагды до исхода дня 3 июля. Но на правом фланге 27-й армии крупные силы гитлеровцев прорвали оборону и овладели городом Резекне (шестьдесят пять километров северо-восточнее Даугавпилса). Положение осложнилось. Попытка выбить противника из Резекне успехом не увенчалась. Группа генерал-лейтенанта Акимова (части воздушно-десантного корпуса) с боями вынуждена была отступать в направлении Карсава — Остров. К вечеру мы получили письменный приказ командарма: немедленно начать организованный отход корпуса, занять новый рубеж Лудза — Лаудери и удерживать его до исхода дня 4 июля.185-я и 46-я дивизии отходили, отбиваясь от наседающего врага. Особенно доставалось 42-й танковой дивизии. Противник стремился во что бы то ни стало окружить и уничтожить ее.

Прикрывать отход дивизии Воейков поручил полку Горяинова. Тот занял оборону северо-западнее Дагды. На рассвете 4 июля гитлеровцы потеснили боевое охранение и начали приближаться к переднему краю обороны полка.

Когда неприятель оказался как на ладони, последовал шквал огня из всех видов оружия. Несколько вражеских танков и орудий сразу же были подбиты. Гитлеровцы остановились. Воспользовавшись замешательством, Горяинов контратаковал и прорвался к командному пункту 121-й пехотной дивизии 16-й немецкой армии. В ходе боя был убит командир этой дивизии генерал-майор Ланцелло. Полк Горяинова нанес удар тем же вражеским частям, которые громил в местечке Краслава, идя на Даугавпилс.

Обстановка оставалась сложной. Воейкову не удавалось связаться с Горяиновым (радиосвязь работала с большими перебоями), а нужно было срочно отдать ему приказ об отходе на следующий рубеж, иначе полк попадал в окружение.

Начальник связи корпуса подполковник А.Я. Остренко, большой мастер своего дела, принимал все меры, чтобы связаться с полком, но тщетно — Горяинов не отвечал. Да и нельзя было во всем винить связистов. Радиостанции у нас в то время не отличались надежностью, и с зарядкой их дело обстояло неважно. Чисто нарушалась и проволочная связь. Нередко мы вынуждены были посылать с приказами офицеров связи на самолетах, автомашинах, мотоциклах.

Чтобы быстрее связаться с Горяиновым, теперь тоже нужен был смелый и находчивый офицер, который сумел бы пробраться по территории, занятой врагом. Переглянулись мы с Воейковым: кого послать? Оба знали: большинство штабных офицеров сейчас в полках.

— Кто возьмется передать Горяинову устный приказ? — спрашиваю трех офицеров, стоящих рядом с Остренко.

— Я! — неожиданно для нас вызвался следователь корпуса военюрист 2 ранга Савелий Григорьевич Новиков.

Я несколько усомнился, сумеет ли военюрист выполнить столь ответственное поручение, требующее военных навыков. Но выбора не было, а время поджимало. Решил послать Новикова. Дал ему чистую карту, рассказал, где искать Горяинова, предупредил, чтобы никаких пометок на карте не делал.

За шесть часов Новиков пробрался в полк, выполнил поручение и вернулся. Увидев военюриста, я просто глазам не поверил. Обнял его и от души поблагодарил[4].

Наступление превосходивших сил противника заставило нас 4 июля оставить рубеж Лудза — Лаудери и с боями отойти к Себежу и Опочке. А на следующий день генерал Берзарин приказал отвести все войска армии на старую государственную границу СССР, заняв оборону по рекам Лже и Синяя на участке Пустошка — Красногородское — Мозули.

В ночь на 6 июля к нам в штаб прибыл член Военного совета Северо-Западного фронта генерал-лейтенант В. Н. Богаткин, обаятельный, высокой культуры человек. С Владимиром Николаевичем я познакомился еще в 1940 году, когда он был начальником политуправления Московского военного округа, а я командовал Первой Московской Пролетарской дивизией.

Перед тем как начать разговор со мной, Богаткин решил заслушать доклад начальника штаба об обстановке. Асейчев[5] все детально доложил. Он точно знал, где и что делается в любой час. Владимир Николаевич поблагодарил начальника штаба за службу.

— Мне хотелось бы из первых уст услышать, как складывается обстановка на Северо-Западном фронте в целом и создаются ли оборонительные рубежи позади нас, на ленинградском направлении? — обратился я к члену Военного совета.

— Немного погодя отвечу, а сейчас слушайте. Командование фронта высоко оценило действия вашего корпуса. Награждено более шестисот человек, в том числе вы, Дмитрий Данилович, награждены орденом Красного Знамени. Поздравляю! — он крепко пожал мне руку. Я опешил:

— У нас награды отбирать надо… Отступаем же!

— Может, кое у кого и следовало бы отобрать, — спокойно возразил Владимир Николаевич, — но не у всех. — И продолжал: — Обстановка, прямо скажем, сложная. Противник нажимает по всему фронту. И особенно в направлении Остров — Псков. Здесь он создал сильный танковый кулак в три, а может быть, и в четыре дивизии и совместно с мотопехотой при поддержке авиации лезет напролом.

Вы спрашиваете насчет оборонительных рубежей? Их строят не только наши инженерные войска, но и многотысячные отряды рабочих ленинградских предприятий. И вы неплохо им помогаете тем, что сдерживаете натиск врага.

А теперь, товарищ Лелюшенко, расскажите, как дела у вас?

— Сильно напирает противник, товарищ генерал-лейтенант. Бьем, а он продолжает лезть, особенно в направлении Опочка — Новоржев.

— Да, это одно из важных для него направлений, — подтвердил Богаткин.

Наутро мы с Владимиром Николаевичем выехали в 46-ю дивизию. Неприятель наступал здесь двумя танковыми и одной моторизованной дивизиями. На месте нас встретил комдив Копцов. Он доложил, что сегодня противник уже два раза танками с пехотой при поддержке тридцати бомбардировщиков пытался прорвать оборону, что атаки отбиты.

Владимир Николаевич с нескрываемым восхищением смотрел на Копцова. Дважды раненный за эти дни, Василий Алексеевич оставался в строю. Правая рука подполковника была аккуратно подвязана и вложена за отворот комбинезона, на голове темно-синяя, под цвет танкистского шлема повязка.

Побеседовали с В. А. Копцовым[6] и военкомом В. И. Черешнюком о задачах дивизии. Побывали в танковом полку И. П. Ермакова. Прощаясь, Богаткин[7] сказал:

— Нужно стойко держаться, скоро придет подкрепление, и тогда, вероятно, появится возможность дать вам передышку. Командование знает, что корпус находится в непрерывных боях и понес тяжелые потери. Есть решение вывести вас в резерв фронта, пополнить личным составом, вооружением, боеприпасами.

В те тяжелые минуты всем нам было очень приятно, что член Военного совета фронта нашел время побывать в полках, ведущих бои в сложной обстановке. Надо ли говорить, как это подняло наше настроение.

Вечером 6 июля гитлеровцы начали наступление на Опочку. Их встретили контратаками стрелковые полки Б. С. Маслова, Г. И. Чернова и особенно батальон майора К. И. Рогатеня и подразделения лейтенанта С. Т. Коровина из 185-й дивизии при огневой поддержке полка Т. Н. Вишневского. Артиллерийским огнем здесь руководил лично начальник артиллерии корпуса полковник Г. И. Хетагуров. Этот замечательный офицер и отличный специалист был тяжело ранен под Опочкой, но после излечения возвратился в строй, и мы еще встретимся с ним на страницах книги.

В районе Опочки врагу был причинен большой урон. Дивизия Рудчука остановила неприятеля. Петр Лукич и здесь показал конармейскую хватку.

Большую помощь комдиву все время оказывал заместитель начальника политотдела дивизии полковой комиссар Алексей Иванович Шмелев[8]. Неутомимый труженик, он настойчиво проводил партийно-политическую работу в сложных условиях. В атаках, обороне и при отходе Шмелева всегда можно было видеть на самых ответственных участках, о чем не раз говорил сам Рудчук.

В эти же дни мы получили распоряжение командарма-27 о выводе корпуса в резерв. Начали передавать боевые участки другим частям 27-й армии, но противник повел столь яростные атаки танками и авиацией, что нечего было и думать о выходе в резерв.

Упорные оборонительные бои продолжались весь июль и часть августа, вплоть до выхода к реке Ловати. 21-му механизированному корпусу, как и многим другим соединениям, которые приняли на себя первые удары врага, пришлось вести тяжелые оборонительные бои, не имея соседей, с открытыми флангами.

В мирных условиях мы, к сожалению, мало учились этому виду боя. Да и в инструкциях данный вопрос недостаточно был отражен. И все же в той сложной до предела обстановке, учась буквально на ходу, корпусу вместе с другими войсками Северо-Западного фронта удалось задержать наступление немецко-фашистских войск на Ленинград. В районе Западной Двины были созданы условия для подхода наших резервов и организации оборонительных рубежей. И не случайно Манштейн писал о тех днях: «Цель — Ленинград — отодвигалась от нас в далекое будущее». Сама жизнь показывала, что мы способны бить сильного врага. Заслуги корпуса высоко оценила Родина: более девятисот воинов получили правительственные награды.

Глава вторая

В Москве

На втором месяце войны Ставка приняла решение упразднить корпуса и подчинить дивизии непосредственно армиям. Расформировали и наш 21-й мехкорпус. В конце августа я приехал в Москву за новым назначением.

Столица уже испытала налеты вражеской авиации. Началась эвакуация населения. Город посуровел. По улицам шагали патрули, повсеместно проводилось затемнение. И при всем том не только штатские люди, но даже многие военные, работавшие в различных управлениях Наркомата обороны, очевидно, не до конца сознавали, какая смертельная угроза нависла над Москвой. Тем, кто находился в городе, казалось, что фронт еще далеко, что, хотя наши войска и отступают, Красная Армия скоро нанесет контрудар и вышвырнет захватчиков за пределы страны. Об этом мечтал каждый, и желаемое невольно принимали за действительное. А между тем бои уже шли в районе Смоленска. Фронт быстро приближался к границам Московской области.

28 августа мне приказали явиться в Кремль, в Ставку. Всю свою солдатскую жизнь я провел в строю. В центральных правительственных учреждениях бывать не приходилось. Честно говоря, я тогда не совсем ясно представлял, каковы функции Ставки, кто в нее входит. Знал только, что это — высшая штабная организация военного времени.

Шел в Кремль с большим волнением. Не успел осмотреться в приемной, как ко мне приблизился товарищ в штатском. Сначала показалось, что мы уже где-то встречались.

— Вы, наверное, с фронта? — спросил он.

— Да, только вчера.

— Давайте познакомимся. Моя фамилия Малышев.

Я представился.

— Присядем. Хотелось бы кое-что спросить у вас. Присели.

— Скажите, как показали себя в боях наши Т-34?

— Очень хорошо. Танки противника T-IV с их короткоствольной семидесятипятимиллиметровой пушкой по силе огня, маневренности и броневой защите не идут с «тридцатьчетверками» ни в какое сравнение.

— А как БТ и Т-26?

— Эти явно устарели. Еще до начала войны мы, танкисты, предлагали надеть на них дополнительную броню. Приходилось приспосабливать к этим машинам так называемые «экраны», даже своими силами в походных мастерских. Помню, в экранированный таким образом танк Т-26 попало во время финской кампании двенадцать снарядов. И ни один не пробил броню! Но это разумное предложение не было осуществлено.

— Да, решение в свое время состоялось, но не было доведено до конца, — с горечью сказал Вячеслав Александрович. — Только теперь мы проектируем новые машины. Хотите посмотреть модель?

— Хочу, конечно… Но меня могут вызвать.

— Найдут — это рядом.

Мы поднялись наверх. У входа в кабинет на табличке читаю: «Заместитель председателя Совнаркома В. А. Малышев». Я даже вздрогнул, но вида не подал.

В кабинете Вячеслав Александрович взял со стола увесистую модель незнакомого мне танка. Из башни глядели два пушечных ствола. Внешне машина чем-то напоминала «тридцатьчетверку», только башня была перенесена к корме.

— Как подсказывает боевой опыт? — спросил Малышев.

— Честно? — Я с пристрастием разглядывал модель.

— Совершенно честно, как думаете.

— Тут две семидесятишестимиллиметровые пушки. Значит, нужно иметь двух наводчиков, двух заряжающих. Не много ли? Габариты танка от этого увеличатся. Увеличится и вес машины, а следовательно, замедлится маневр. Может быть, лучше поставить одну пушку, но дать к ней побольше боеприпасов, посильнее сделать броню, особенно в лобовой части корпуса и башни. Побольше иметь горючего.

— Соображения серьезные, над этим следует подумать, — сказал Вячеслав Александрович[9].

Через несколько минут я вернулся в приемную. После того как часовой проверил пропуск, ко мне подошел офицер:

— Вы товарищ Лелюшенко?

— Да.

— Прошу, товарищ генерал, заходите!

В кабинете я увидел Сталина и Шапошникова [10]. Сталин, задумавшись, стоял у стола, на котором лежала оперативная карта. Я представился. Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Когда вы сформируете танковые бригады? Видимо, Сталин полагал, что мне известно о новом назначении.

— Какие? Я не знаю, о каких бригадах идет речь.

— Разве?

— Я только вчера с фронта.

— Ну, хорошо. На вас возлагается ответственная задача. Товарищ Шапошников, подробно объясните Лелюшенко цель нашего вызова.

Борис Михайлович сказал:

— Вы назначены заместителем начальника Главного автобронетанкового управления Красной Армии. Вам поручается в сжатые сроки сформировать двадцать две танковые бригады. Материальная часть будет поступать с заводов страны и из ремонтных мастерских. План формирования в Бронетанковом управлении есть. По мере готовности докладывайте нам через товарища Федоренко или непосредственно в Ставку, когда мы потребуем.

Затем он спросил о фронтовых делах. Я повторил то, что говорил Малышеву, и добавил, что, на мой взгляд, целесообразно восстановить в армии корпуса. Мне казалось также, что в полках надо иметь подразделения автоматчиков, а распыленные по стрелковым батальонам 82-миллиметровые минометы необходимо свести в полковые дивизионы. Коснулся и некоторых других вопросов.

— Ваши предложения будут рассмотрены, — заверил маршал. — Свои соображения о минометах и автоматах передайте начальнику Главного артиллерийского управления Яковлеву. Что касается танков — повидайтесь с конструктором товарищем Котиным.

На другой день я повидался с Николаем Дмитриевичем Яковлевым и Жозефом Яковлевичем Котиным. Обстоятельно переговорив обо всем, мы решили в ближайшие дни вернуться к волновавшим нас вопросам.

В Бронетанковом управлении меня встретил с газетой в руках майор А. Ефимов, который в числе других был направлен в Москву после расформирования 21-го корпуса.

— А наш-то Александр Михайлович по-прежнему колотит фашистов! — И протянул мне «Правду».

Очерк назывался «Горяиновцы». Он рассказывал об ударе по одному из штабов противника, нанесенном 42-м мотострелковым полком А. М. Горяинова. Разгромив штаб, Горяиновцы в числе прочих трофеев захватили две автомашины с Железными крестами.

— Дерутся наши ребята. Отлично дерутся! — с завистью произнес Ефимов. — Скорей бы вернуться к ним!

— Потерпите. Придет время, и нас позовут.

Накануне Ставка послала генерал-лейтенанта Я. Н. Федоренко на Северо-Западный фронт для изучения боевого опыта. Временно обязанности начальника Главного автобронетанкового управления исполнять приказали мне.

В те дни довелось часто встречаться с Вячеславом Александровичем Малышевым, который руководил танковой промышленностью и был, так сказать, нашим шефом. Поражала его кипучая энергия. Будучи очень занятым человеком, Малышев не упускал случая встретиться и поговорить с фронтовиками-танкистами, терпеливо выслушивал их претензии и замечания. Он часто бывал на прифронтовых полигонах, где испытывались новые машины, провожал в действующую армию сформированные танковые соединения.

Ему можно было запросто, не опасаясь нагоняя, позвонить поздно ночью или рано утром. Вячеслав Александрович всегда был «у себя». Он не имел привычки откладывать решения, ссылаясь на трудности. Работать с таким человеком было приятно и легко.

Малышев сплотил вокруг себя талантливых конструкторов, которые в ходе войны создали великолепные танки. Благодаря его неустанным трудам наша танковая промышленность в короткие сроки перестроилась на военный лад, стала давать фронту хорошие боевые машины. Блестящий руководитель с глубокими инженерными познаниями, Вячеслав Александрович был одним из выдающихся организаторов нашей победы.

…В конце сентября 1941 года состоялась Московская конференция трех держав — СССР, США и Англии [11] по вопросам взаимных военных поставок. Н. Д. Яковлев и я были включены в состав советской делегации в качестве военных экспертов и вели переговоры с английскими и американскими коллегами о поставках Советскому Союзу танков и артиллерийского вооружения. В официальном коммюнике, опубликованном после конференции, говорилось, что она имела целью решить вопрос, «как наилучшим образом помочь Советскому Союзу в том великолепном отпоре, который он оказывает фашистскому нападению», а также вопросы «о распределении общих ресурсов» и «о наилучшем использовании этих ресурсов…»

Военные эксперты союзников на словах выражали полное понимание наших нужд, восхищались мужеством советских войск. Однако когда дело доходило до решений, проявляли удивительную изворотливость. Ссылаясь на трудности доставки и собственные нужды, они всячески старались затянуть сроки поставок и сократить их размеры.

И все же делегация Советского Союза добилась принятия совместных решений. США и Англия обязались с 1 октября 1941 года по 30 июня 1942 года ежемесячно поставлять нам четыреста самолетов, пятьсот танков, двести противотанковых ружей, две тысячи тонн алюминия, тысячу тонн броневых листов для танков, семь тысяч тонн свинца, полторы тысячи тонн олова, триста тонн молибдена, тысячу двести пятьдесят тонн толуола.

Жизнь в управлении шла своим чередом. Танков мы получали в несколько раз меньше, чем требовали войска. Требовали они минимум, исходя из самой насущной нужды. Но что мы могли сделать?

Истинную радость испытывали работники управления в дни отправки на фронт новых танковых бригад. Правда, танков в бригадах было немного, но все машины — новые, с хорошей броней и оружием. Впоследствии эти бригады отличились во многих сражениях. Командовали ими замечательные командиры: А. Г. Кравченко, Н. Н. Радкевич, М. Д. Соломатин, П. А. Ротмистров, Ф. Т. Ремизов и другие.

Танковые бригады формировались под Москвой и в других местах. Командирами средних и тяжелых танков, как правило, назначали лейтенантов и старших лейтенантов; батальонами командовали подполковники и полковники; бригадами — полковники и генералы. Личный состав имел боевой опыт, знал войну. Подавляющее большинство танкистов были коммунисты и комсомольцы.

По указанию Ставки танковые бригады нередко отправлялись на фронт походным порядком прямо из районов формирования. Настроение у всех было боевое. На прощальных митингах красноармейцы и командиры клялись по-суворовски бить врага, и слово свое держали. С фронта приходили добрые вести. В списках награжденных, которые регулярно публиковались в печати, я часто встречал имена знакомых танкистов.

В последних числах августа меня пригласили в Кремль для вручения награды.

Вместе с нами, фронтовиками, в Свердловском зале собрались бойцы МПВО, отличившиеся при отражении первых налетов вражеской авиации на Москву. Среди них было немало женщин и совсем молоденьких девушек. В минуту опасности они успешно тушили пожары, смело обезвреживали зажигательные бомбы. Сейчас славные наши москвички сидели притихшие, серьезные.

Нам объявили, что вручать награды будет Михаил Иванович Калинин. Работники его секретариата обходили награжденных и тихо шептали: «Не очень крепко жмите Калинину руку». Когда вошел Михаил Иванович, все встали и зааплодировали. Но он замахал руками.

— Это вам надо аплодировать, герои, верные защитники Родины! Вам, а не мне. Примите мои самые горячие поздравления.

Калинин произнес короткую речь. Он сказал, что ему доставляет большое удовольствие вручить ордена воинам, которые научились бить врага. А скоро его научатся бить бесстрашно и умело все красноармейцы и командиры, и тогда мы погоним гитлеровцев с нашей священной советской земли.

Один за другим подходили мы к Михаилу Ивановичу и, забыв про предупреждение, крепко жали его сухую старческую руку. Он по-отцовски обнимал награжденных. Желал им новых боевых успехов. И то и дело смахивал белым платком набегавшие на глаза слезинки.

От имени награжденных слово предоставили мне. Я заверил, что фронтовики сделают все, чтобы выполнить свой долг перед Родиной.

Когда стали расходиться, М. И. Калинин задержал меня:

— К вам, товарищ Лелюшенко, у меня несколько вопросов. — И, заметив мое смущение, добавил: — Побеседуем немного. Мне очень хочется знать, как вы там воюете на фронте. Выпьем по стакану чаю. Не возражаете?

Мы сели на диван у столика. Принесли чай. Михаил Иванович долго помешивал в стакане ложечкой, потом поднял на меня умные, светящиеся добротой глаза и спросил:

— Очень трудно там?

— Трудно: сила у него большая.