Политические портреты. Леонид Брежнев, Юрий Андропов

Несомненно, что решения сентябрьского Пленума ЦК КПСС 1965 года помогли преодолению некоторых трудностей в промышленном производстве и позволили ускорить развитие промышленности в 1966–1970 годах по сравнению с 1961–1965 годами. Если в 1965 году объем произведенной в стране промышленной продукции составлял 151 процент по сравнению с 1960 годом, то в 1970 году промышленность произвела продукции в 2,27 раза больше, чем в 1960 году. Однако основные задания восьмой пятилетки все же не были выполнены ни сельским хозяйством, ни промышленностью. Жизнь советских людей хотя и улучшалась, но гораздо медленнее, чем это было возможно даже с учетом сложной международной обстановки.

Необходимо отметить, что именно во второй половине 60-х годов были предприняты большие усилия по освоению новых промышленных районов на севере и востоке страны. Кроме ускоренного развития Западно-Сибирского района, проводились значительные работы по созданию Саянского, Оренбургского, Южно-Таджикского, Братского, Павлодар-Экибастузского промышленных комплексов.

К концу 60-х годов Советский Союз впервые обогнал США по производству некоторых важных видов промышленной продукции: по добыче угля и железной руды, по производству цемента, тепловозов, тракторов и комбайнов. Однако по производству грузовых автомашин мы отставали от США к концу десятилетия в 4 раза, по производству синтетических материалов – примерно в 7–8 раз, по изготовлению электронно-вычислительной техники – в десятки раз. Картона и бумаги США производили в 7 раз больше. Очень значительным было наше отставание и по производству многих товаров народного потребления. Протяженность железных дорог в США была больше в 2,5 раза, чем в СССР, а автомобильных дорог с твердым покрытием – в 10 раз больше при значительно лучшем качестве. По числу установленных телефонных аппаратов мы отставали в 15 раз. Хотя СССР в 60-е годы уже твердо вступил в эру научно-технической революции, по всем главным показателям мы отставали от США не только по абсолютным данным, но и по темпам прироста. Основной статьей советского экспорта в развитые страны оставалось сырье. Производительность труда в промышленности достигала 40–50 процентов американского уровня, а в сельском хозяйстве – не более 15–20 процентов. Серьезной проблемой для Советского Союза в 60-е годы стала и проблема прогрессирующего загрязнения природной среды, а также сохранения почвы, лесов, животного мира.

Консервативный поворот в области идеологии

Уже в течение первых месяцев после октябрьского Пленума ЦК КПСС 1964 года стало заметным значительное смещение акцентов в области идеологии. И характер изменений в кадрах идеологических органов партии, и тон выступлений на идеологических совещаниях показали, что новое руководство ЦК КПСС во главе с Брежневым начало осуществлять постепенный консервативный поворот в идеологии, что в свою очередь оказывало влияние на все стороны внешней и внутренней политики нашей страны и партии. Этот поворот происходил не без борьбы и дискуссий. В центре внимания этих дискуссий, как и следовало ожидать, оказался вопрос о Сталине, которого многие из влиятельных членов партийного руководства требовали вернуть в пантеон «великих вождей социализма». Эти люди настаивали на прекращении критики Сталина, его полной или на первых порах хотя бы частичной реабилитации и восстановлении некоторых важных символов культа Сталина. Из ближайшего окружения Брежнева к ним относился все тот же С. П. Трапезников. Такие люди находились на всех уровнях военного руководства, в среднем партийном звене, среди пропагандистов и преподавателей общественных наук, среди большой части работников КГБ. Наиболее воинственные позиции занимали все те, для кого XX и XXII съезды партии означали крушение их научной и политической карьеры. Однако значительная часть руководства ЦК КПСС выступала за относительно осторожное и постепенное восстановление «престижа» Сталина. Сопротивление этим тенденциям возникло не только вне, но и внутри сложившегося ранее идеологического аппарата партии. Во главе более прогрессивных идеологических работников оказался главный редактор «Правды» А. М. Румянцев, который настаивал не только на сохранении в силе всех решений XX и XXII съездов партии, но и на продолжении анализа причин и условий возникновения культа Сталина и сталинизма. В различных идеологических учреждениях и в печати эту линию поддержали такие относительно молодые ученые, журналисты, партийные работники, как А. Е. Бовин, Л. А. Карпинский, Г. X. Шахназаров, Г. А. Арбатов, А. С. Черняев, Л. П. Делюсин, Ф. М. Бурлацкий, Ю. А. Красин, Ю. Ф. Карякин, Г. Г. Водолазов, В. А. Ядов, В. П. Данилов, Я. С. Драбкин, М. Я. Гефтер, Е. Т. Плимак, Е. А. Амбарцумов, Ю. Д. Черниченко, И. В. Бестужев-Лада, Э. А. Араб-Оглы, О. Р. Лацис и многие другие. Я перечисляю здесь их фамилии, ибо без этих людей, хотя и не сумевших предотвратить консервативный поворот 1965–1970 годов, но сохранивших свои прогрессивные убеждения, не был бы возможен новый идеологический поворот 1985–1990 годов. Надо отметить, что в первые месяцы после октябрьского Пленума ЦК КПСС еще проводилась осторожная линия по вопросу о наследии Сталина. Более того, в ряде случаев брежневское руководство было вынуждено даже расширить список обвинений, предъявляемых Сталину. Так, например, падение Н. С. Хрущева означало почти автоматическое падение и Т. Д. Лысенко. 30-летнее хозяйничанье Лысенко в советской биологии нанесло огромный ущерб не только биологии и генетике, но и всему комплексу сельскохозяйственных наук, а также многим отраслям медицины. Терпеть это дальше было невозможно. Ближайшие приспешники Лысенко уже в конце 1964 года были отстранены от руководства Академией сельскохозяйственных наук, главными биологическими центрами. Классическая генетика как наука была реабилитирована. В этой связи в советской печати были обнародованы многочисленные факты тяжелых последствий культа Сталина для биологической, сельскохозяйственной и медицинской наук.

В 1965–1966 годах появлялись еще книги и статьи, содержащие немало новых фактов о преступлениях Сталина и его окружения. Большая часть из них была, однако, подготовлена раньше, в 1964 году. Но по многим признакам было уже видно, что в самых высших кругах партийного руководства отношение к теме сталинизма существенно меняется. При молчаливом согласии Брежнева и части членов Политбюро группы убежденных и воинствующих сталинистов или неосталинистов стали выступать все более и более активно. Весной 1965 года в нашей стране началась подготовка к празднованию 20-й годовщины Победы в Отечественной войне. В инструктивных докладах перед пропагандистами, с которыми выступали начальник Политуправления Советской Армии генерал А. А. Епишев, заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС С. П. Трапезников, директор Института марксизма-ленинизма П. Н. Поспелов и некоторые другие, содержалось немало похвал в адрес Сталина как «великого полководца», роль которого в руководстве Вооруженными Силами СССР была якобы искажена Хрущевым. Под руководством Поспелова и при участии Епишева и Трапезникова Институт марксизма-ленинизма подготовил пространные тезисы к 20-летию Победы, куда вошли положения, которые означали бы фактическую реабилитацию Сталина. Эти тезисы были, однако, отклонены на заседании Президиума ЦК КПСС, который предпочел занять более умеренную позицию в данном вопросе.

На торжественном заседании в Кремле с докладом о 20-й годовщине Победы выступил Л. И. Брежнев. В этом докладе Брежнев упомянул имя Сталина как председателя Государственного Комитета Обороны, воздержавшись от каких-либо оценок его деятельности. Но даже простое упоминание имени Сталина в докладе сопровождалось аплодисментами значительной части зала.

Настойчивые попытки пересмотреть линию XX и XXII съездов партии вызывали тревогу среди руководителей ряда коммунистических партий Восточной и Западной Европы. Свою обеспокоенность высказали, например, Первый секретарь ЦК ПОРП В. Гомулка и лидер ИКП Л. Лонго. Беспокойство высказывали и некоторые из представителей советской интеллигенции. Массовое распространение среди интеллигенции получило «Письмо Ф. Ф. Раскольникова Сталину», написанное и опубликованное в западной и эмигрантской печати еще в 1939 году. В условиях начинающейся второй мировой войны мало кто обратил внимание на этот документ, который обретал теперь вторую жизнь. Еще большее распространение получило «Письмо к И. Г. Эренбургу», принадлежавшее перу советского публициста Эрнста Генри (С. Н. Ростовский). Письмо Э. Генри было аргументированным и убедительным ответом на все попытки помянуть добрым словом именно «военные заслуги» Сталина. На множестве примеров Генри показывал, что именно из-за просчетов Сталина, его ошибочной внешней политики, его неправильных директив западным компартиям еще в начале 30-х годов Советский Союз не смог помешать победе фашизма в Германии, его стремительному усилению в Европе, и, наконец, наша страна оказалась неподготовленной к войне ни в военно-стратегическом, ни в оперативно-тактическом, ни в дипломатическом, ни в моральном отношении.

С самого начала 1966 года в Советском Союзе началась подготовка к предстоящему XXIII съезду КПСС. При этом появилось немало признаков того, что некоторые из влиятельных групп в партийном и государственном аппарате рассчитывали использовать съезд партии для частичной или косвенной реабилитации Сталина.

В начале 1966 года в адрес президиума предстоящего съезда, в ЦК КПСС и в канцелярию Л. И. Брежнева поступило множество писем с протестами против реабилитации Сталина. Эти письма приходили от старых большевиков, от узников сталинских лагерей, от целых групп и от отдельных рабочих, служащих, представителей интеллигенции. Особое впечатление произвело быстро распространившееся по Москве письмо 25 виднейших деятелей науки и культуры, хорошо известных и в нашей стране, и за ее пределами. Под этим письмом поставили подписи крупнейшие ученые, академики П. Л. Капица, Л. А. Арцимович, М. А. Леонтович, И. Е. Тамм, А. Д. Сахаров, И. М. Майский, известные писатели В. П. Катаев, В. П. Некрасов, К. Г. Паустовский, К. И. Чуковский, видные деятели искусств М. М. Плисецкая, О. Н. Ефремов, П. Д. Корин, В. М. Йеменский, Ю. И. Пименов, И. М. Смоктуновский, М. И. Ромм, Г. А. Товстоногов и некоторые другие.

Надо полагать, что подобная кампания оказала некоторое влияние на решения высших партийных инстанций. Во всяком случае, на XXIII съезде ни имя Сталина, ни имя Хрущева не упоминались в докладе и в выступлениях делегатов. В резолюции съезда подтверждалась линия XX и XXII съездов партии, однако в столь общих формулировках, что это сохраняло определенную свободу действий не только для тех, кто настаивал на углублении критики культа Сталина, но и для тех, кто лелеял надежду на его идеологическую и политическую реабилитацию.

Различных выступлений против сталинизма и Сталина в 1966 году было много. Учебные заведения, университеты, научные институты, дома ученых приглашали для бесед или лекций известных писателей и публицистов, которые зарекомендовали себя антисталинистами. Стенограммы этих собраний расходились затем по Москве и другим городам. В некоторых аудиториях состоялись встречи с А. И. Солженицыным, с Э. Генри, с наиболее активными из старых большевиков. Только старый большевик и известный антисталинист А. В. Снегов за 1966–1967 годы выступил в 13 различных аудиториях, включая и военные академии, с большими докладами и воспоминаниями. Хотя формально речь шла о Ленине и Октябрьской революции, большую часть своих выступлений Снегов посвящал разоблачению преступлений Сталина.

Надо сказать, что и сталинисты или неосталинисты часто выступали не только на всякого рода «закрытых» совещаниях, но и вполне открыто. На большом идеологическом совещании в ЦК КПСС в октябре 1966 года третий секретарь ЦК КП Грузии Д. Г. Стуруа, который отвечал в республике за идеологическую работу, вызывающе заявил в своем выступлении, что считает себя сталинистом и гордится этим. Поясняя свою позицию, Стуруа стал говорить, что именно под руководством Сталина советский народ построил социализм и победил в Отечественной войне. Показательно, что слова Стуруа были встречены аплодисментами большинства присутствующих.

В декабре 1966 года в связи с 25-летием победы под Москвой по московскому телевидению впервые за пять лет были показаны кадры военной кинохроники 1941 года, включающие одно из выступлений Сталина.

1967 год был юбилейным, так как в ноябре этого года отмечалось 50-летие Октябрьской революции. Но ни в тезисах ЦК КПСС о подготовке к празднованиям, ни в других официальных документах не упоминались имена Сталина и Хрущева и заботливо обходились молчанием все трудные моменты советской истории. Это не прекратило, однако, идейной борьбы по вопросу о роли Сталина, которая шла по другим направлениям. В 1967–1968 годах увидели свет литературные произведения, в которых искажались исторические события и восхвалялись Сталин и некоторые деятели из его ближайшего окружения: роман В. А. Закруткина «Сотворение мира», роман В. А. Кочетова «Угол падения», «Рассказы о жизни» К. Е. Ворошилова. Особенное негодование среди передовой части интеллигенции вызвала поэма С. В. Смирнова «Свидетельствую сам», полная чувства преклонения перед Сталиным – «человеком-глыбой», «капитаном», «громовержцем», «отцом народа».

1966–1967 годы стали временем необычного и массового распространения материалов «самиздата», неконтролируемого распространения различных рукописей – политических статей, стихов, рассказов, разного рода «открытых писем», повестей и романов. Это свидетельствовало о серьезном расхождении между настроениями «верхов» и широких кругов советской интеллигенции, ибо именно интеллигенция и студенчество стали в эти годы главными распространителями и потребителями продукции «самиздата». Тысячи людей перепечатывали их на своих машинках, делали фотокопии, а десятки тысяч читали эти материалы. Еще большее число людей слушали эти документы, письма и литературные произведения по западным радиостанциям. Так, например, очень большую известность получили в эти годы романы А. И. Солженицына «В круге первом» и «Раковый корпус», некоторые его рассказы. Многие прочитали известное письмо Солженицына IV съезду писателей, которое имело значительный резонанс не только в нашей стране, но и за границей.

Среди интеллигенции распространялись и многие мемуары о лагерях и тюрьмах сталинской эпохи: «Это не должно повториться» С. Газаряна, «Воспоминания» Е. Олицкой, «Тетради для внуков» М. Байтальского и другие. Перепечатывались и переписывались «Колымские рассказы» В. Шаламова – настоящее художественное исследование о Колыме и страшных колымских лагерях. Но наибольшее распространение получила первая часть романа-хроники Е. Гинзбург «Крутой маршрут». Эта рукопись начала свой путь к читателю еще в 1965 году, и ее знали тысячи людей.

Но все же антисталинская активность интеллигенции не могла помешать все новым и новым попыткам реабилитировать Сталина, которые предпринимались при поддержке партийного руководства. В этом плане переломными оказались 1968 и 1969 годы. Издательства выпускали в свет все больше книг, главным образом из серии военных мемуаров, в которых отмечались в первую очередь заслуги Сталина как полководца и затушевывались его недостатки и ошибки. Типичными в этом отношении были книга маршала К. А. Мерецкова «На службе народу» и вторая часть мемуаров адмирала Н. Г. Кузнецова. Под общим руководством Трапезникова были изданы «Очерки истории КПСС», в которых практически ничего не говорилось о репрессиях 30–40-х годов и восстанавливались многие оценки и формулировки сталинского «Краткого курса». Большую активность развил поэт Ф. И. Чуев, опубликовавший много стихов с восхвалениями Сталина. Премией Ленинского комсомола в 1968 году была отмечена посредственная во всех отношениях поэма В. И. Фирсова «Республика Бессмертья», в которой автор восхвалял Сталина.

С самого начала 1969 года вся идеологическая жизнь в партии и стране проводилась под знаком наступления сталинистов и ужесточения догматического и консервативного контроля за всеми областями культуры и общественными науками, и особенно за исторической наукой. В конце 1969 года исполнялось 90 лет со дня рождения Сталина; этот юбилей было решено отметить, и отметить явным и очевидным для всех изменением отношения к Сталину, к его идеологическому и политическому наследию. Предусматривалось, например, соорудить памятник на могиле Сталина, на которой до того лежала лишь простая мраморная плита. Для открытия памятника на Красной площади предполагалось провести митинг трудящихся Москвы и ветеранов войны. В Институте марксизма-ленинизма намечалось устроить в декабре 1969 года специальную научную конференцию, посвященную 90-летию Сталина. Было решено подготовить для «Правды» большую статью, и вскоре группа авторов приступила к ее написанию. Одна из московских типографий получила заказ на изготовление большой партии портретов Сталина, а несколько художественных мастерских – на изготовление бюстов Сталина. Вся эта «продукция» должна была поступить в продажу сразу же после юбилея. В Грузии намечалось провести не только научную конференцию, но и большое торжественное заседание представителей общественности республики.

Намеченный план фактической реабилитации Сталина стал проводиться в жизнь осторожно, но очень настойчиво уже с начала 1969 года. Еще в феврале журнал «Коммунист» поместил пространную рецензию на опубликованные в 1967–1968 годах мемуары ряда маршалов и генералов. Основная цель этой рецензии состояла в том, чтобы подчеркнуть – на этот раз в главном партийном журнале – «военные заслуги» Сталина как Верховного Главнокомандующего и дезавуировать тем самым соответствующий раздел доклада Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС. В № 3 «Коммуниста» была опубликована уже директивная статья, характер которой подчеркивался ее заголовком – «За ленинскую партийность в освещении истории КПСС». Над этой статьей стояли имена пяти авторов, один из которых был в то время ответственным работником отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС (И. Чхиквишвили), а другой – личным помощником Л. И. Брежнева по проблемам идеологии и культуры (В. Голиков). После смещения Хрущева эта статья являлась наиболее открытой и откровенной попыткой, предпринятой к тому же через партийную печать, пересмотреть линию XX и XXII съездов партии. Статья в «Коммунисте» вызвала немало протестов, оставшихся, однако, достоянием «самиздата».

Справедливости ради надо отметить, что наступление сталинистов находило тогда поддержку не только среди генералов и маршалов или в пресловутом «среднем звене» партийного и государственного управления. Попытки реабилитации Сталина встречали поддержку и среди значительной части рядовых рабочих и служащих. Раздраженные растущими трудностями повседневной жизни, усилением власти местных бюрократов, многие люди идеализировали эпоху Сталина как время «порядка». В мае 1970 года на экранах страны начала демонстрироваться первая серия кинофильма «Освобождение» – агитационной ленты о «красивой» и победоносной войне, подготовленной режиссером Ю. Озеровым при участии писателя Ю. Бондарева. Когда на экранах кинотеатров появлялся впервые Сталин, то в большинстве случаев в залах вспыхивали аплодисменты, хотя зрителями были здесь не работники партийного аппарата или высшие офицеры, а простые люди.

К началу декабря 1969 года вопрос о юбилее Сталина был практически решен. Мои друзья в аппарате ЦК говорили мне, что на заседании Политбюро были разногласия и споры, но все же Брежнев и большинство членов Политбюро одобрили «новую линию» в отношении Сталина. Был также одобрен и текст большой статьи, озаглавленной «90 лет со дня рождения Сталина». Эта статья с портретом «вождя» была уже набрана, ее верстка лежала в сейфе главного редактора «Правды» М. В. Зимянина, она была разослана в редакции всех центральных газет союзных республик и переведена на местные языки. Эта же статья была направлена в редакции главных партийных газет социалистических стран. Предполагалось, что большая статья о Сталине 21 декабря будет опубликована в «Правде», а на следующий день в других газетах.

Вопрос о Сталине и 90-летии со дня его рождения обсуждался, однако, не только в ЦК КПСС, но и в руководящих органах других коммунистических партий. Центральные комитеты ПОРП и ВСРП решительно высказались против публикации полученной ими статьи. Более того, в Москву с неофициальным визитом срочно прибыли Владислав Гомулка и Янош Кадар. Они предупредили, что в случае даже частичной реабилитации Сталина и публикации подготовленной статьи их партии будут вынуждены решительно отмежеваться от этого ошибочного шага. Никто не сомневался, что подобную позицию займут коммунистические партии Югославии, Италии и некоторых других стран. Это было бы серьезным испытанием для международного коммунистического движения после только что закончившегося Международного совещания коммунистических и рабочих партий. Если в 1956 году неожиданное для мирового коммунистического движения разоблачение Сталина стало исходным пунктом идеологического конфликта с Китаем и тяжелого кризиса в Венгрии и Польше, а также во многих западных коммунистических партиях, то в конце 1969 года неожиданная реабилитация Сталина могла бы стать исходным пунктом нового идеологического конфликта внутри коммунистического движения.

ЦК КПСС явно не был готов принять этот вызов. И хотя наиболее рьяные сталинисты призывали «не идти на поводу у западных партий», брежневское руководство решило вновь вернуться к вопросу о 90-летии со дня рождения Сталина. Этот вопрос опять был поставлен на заседании Политбюро. Заседание, как я узнал позднее, было трудным, и решение было достигнуто лишь небольшим перевесом голосов. Все же было решено отменить большую часть намеченных мероприятий. Бюст на могиле Сталина был уже установлен, но снятие покрывала и открытие нового памятника у Кремлевской стены было проведено без какого-либо митинга, в «неофициальной обстановке». Были отменены торжественное заседание в Институте марксизма-ленинизма и заседание в Грузии. Подготовленную для «Правды» большую статью решили не печатать, а ограничиться небольшой заметкой без всякой фотографии и с принципиально иным содержанием. О принятом решении немедленно сообщили в столицы союзных республик. Утром 21 декабря в «Правде», а затем и в других газетах была опубликована небольшая заметка «К 90-летию со дня рождения И. В. Сталина», в которой главное место уделялось изложению именно «ошибок и извращений, связанных с культом личности», а вовсе не заслуг Сталина. При всех недостатках, умолчаниях, двусмысленных формулировках новая заметка о Сталине по крайней мере формально подтверждала линию XX и XXII съездов партии. Для всех тех, кто так настойчиво добивался в течение ряда лет реабилитации Сталина, события, происходившие в аппарате ЦК КПСС в декабре 1969 года, были большим поражением, от которого фракция сталинистов позднее так и не смогла оправиться. Правда, в 1970 году в печати появились отдельные материалы с положительными оценками Сталина. Эти оценки содержались, в частности, в статье В. П. Мжаванадзе, опубликованной во втором номере журнала «Коммунист» за 1970 год. Продолжал линию на обеление Сталина и С. П. Трапезников в своей невежественной книжонке «На крутых поворотах истории» (1971). Похвалы Сталину, по большей части незаслуженные, можно было встретить и в мемуарах некоторых военачальников. Но это были как бы арьергардные бои, не оставившие заметного следа в коммунистическом движении.

* * *

Борьба течений внутри партии между активными сталинистами и умеренно-консервативным течением, которое к началу 70-х годов все же одержало верх и над крайне слабым течением антисталинистов, и над более активным течением и группой явных сталинистов, не была единственной идеологической проблемой для КПСС. Возрождению сталинистских тенденций в партийном и государственном аппарате естественно соответствовало и возрождение шовинистических великорусских настроений и тенденций.

В такой стране, как Советский Союз, который образовался и развивается как многонациональное государство, шовинистические тенденции и течения не могли выступать открыто, они крайне искусно маскировались.

Но все же этот шовинизм никогда не становился, вопреки некоторым утверждениям на Западе, ведущим идеологическим течением советского и партийного руководства. Большинство членов Политбюро руководствовалось главным образом очень догматически толкуемым «интернационализмом». Для М. А. Суслова, как «главного идеолога» партии, русский национализм и шовинизм были неприемлемы в первую очередь по идеологическим причинам. Их противоречие марксизму-ленинизму было слишком очевидным, чтобы русский национализм стал совместим с партийной идеологией. При всем своем догматизме, а вероятнее даже вследствие него, Суслов пусть и не всегда решительно, но выступал против националистической идеологии. Эта идеология была также явно неприемлема и для Брежнева, который родился и вырос в восточной части Украины в чрезвычайно многонациональной среде. Национальные проблемы очень мало волновали Брежнева, он легко сходился с представителями разных наций, его женой была еврейка, и в круг его ближайших друзей входили украинцы, молдаване, казахи, татары. Такое же «интернациональное» мировоззрение имел и Косыгин. Не мог похвастать «чистым» русским происхождением и Андропов, и уже поэтому наиболее агрессивные националисты относились к нему с недоверием.

Наряду с русским национализмом, а также в качестве реакции на него усиливались националистические тенденции внутри партийного руководства в других регионах СССР – на Украине, на Кавказе, в Средней Азии и Казахстане. На Украине эти тенденции представлял в первую очередь Первый секретарь ЦК КП Украины П. Е. Шелест. Парадокс, однако, заключался в том, что с точки зрения более радикальных украинских националистов Шелест и его окружение являлись проводниками русского влияния на Украине, а с точки зрения Москвы Шелест был явным националистом. Он пытался решительно бороться против усиления влияния русского языка на Украине; одно время в украинских министерствах было запрещено пользоваться пишущими машинками с русским шрифтом, и на все служебные письма составлялись ответы на украинском языке. На проводимых время от времени в Киеве всесоюзных совещаниях представители Украины пытались выступать на украинском языке. В республике стало увеличиваться число научных и технических журналов и изданий на украинском языке. В условиях СССР это было явным перегибом, так как вся техническая документация и служебная переписка в масштабах страны могла идти только на русском языке. Экономика нашей страны представляет единое целое, и учреждения, например, Узбекистана, не могли иметь в своем штате переводчиков со всех языков союзных республик. Националистические тенденции в Казахстане и Средней Азии выражались в постепенном вытеснении русских и украинцев из числа руководящих кадров.

Даже в автономных республиках, где русские часто составляли от 50 до 70 процентов населения, почти все руководящие кадры формировались из представителей местной национальности.

В то же время в Прибалтике вопреки желанию и чувствам эстонцев, латышей и литовцев и часто вопреки экономической целесообразности проводилась политика по увеличению населения за счет привлечения жителей из других регионов страны, и в первую очередь русских. В Абхазии происходила явная «грузинизация» населения. Если в 1929 году из 175 тысяч человек, проживающих в Абхазской АССР, 84 тысячи, или 48 процентов, составляли абхазцы и лишь 18 процентов населения – грузины, то уже в 1970 году в республике проживало 487 тысяч человек, из которых абхазцы составляли только 77,2 тысячи, т. е. меньше 16 процентов. В это же время грузинское население автономной республики возросло до 199 тысяч человек, т. е. почти до 41 процента. В Азербайджане явно просматривалась линия на ограничение прав и возможностей армянского населения Нагорно-Карабахской автономной области. Все эти противоречивые и часто негативные процессы в национальной сфере серьезно не изучались и не анализировались ни в партийных, ни в государственных органах, ни даже в системе Академии наук СССР. Таким образом, в нашей стране накапливались очаги национальных конфликтов.

* * *

Мы уже говорили, что в 1966 году в Москве состоялся XXIII съезд КПСС. В Отчетном докладе ЦК, с которым выступил Л. И. Брежнев, все трудные политические и экономические проблемы были заботливо оставлены в стороне; не затрагивали их и делегаты съезда. Съезд не осудил прожектерских концепций Хрущева о быстром строительстве коммунизма и не предложил никакой новой концепции, поиски которой, однако, продолжались. Впервые эта концепция – на этот раз концепция «развитого социализма» – была выдвинута Брежневым на юбилейном заседании, посвященном 50-летию Октября. Подводя итог достижениям Советской власти за 50 лет, Брежнев призвал «как можно полнее использовать возможности, которые открывает развитое социалистическое общество»[49]. Еще через четыре года эта же мысль была высказана немного подробнее в соответствии с несколько откорректированными положениями Программы КПСС. Выступая с докладом на XXIV съезде партии, Брежнев заявил: «Самоотверженным трудом советских людей построено развитое социалистическое общество, о котором Ленин говорил как о будущем нашей страны. Это позволило нам приступить к практическому решению великой задачи, поставленной Программой партии, ее последними съездами – к созданию материально-технической базы коммунизма»[50].

Сама по себе концепция социализма как особой, самостоятельной ступени или формации в становлении человеческого общества, имеющей собственные внутренние закономерности и особенности, как формы общества, которое будет существовать долго и проходить свои, присущие социализму стадии развития, – такая концепция представлялась весьма плодотворной. Как известно, в марксистской литературе XIX века, а затем и в большей части марксистской литературы XX века социализм рассматривался лишь как такой строй, который сочетает в себе некоторые элементы коммунизма и «родимые пятна» и «пережитки» капитализма, как первая, начальная и несовершенная стадия коммунистической формации.

О социализме как самостоятельной стадии развития человечества до 1967 года почти никто не говорил. Правда, сейчас многие теоретики вспомнили, что у Ленина имеется несколько высказываний о социализме как особой форме организации общества, «имеющей устойчивую базу». Более того, в одном из докладов, с которым Ленин выступил в 1920 году[51], он употребил понятие «развитой социализм». Однако в большинстве случаев и Ленин говорил о социализме только как о промежуточной формации, как о первой фазе коммунистического общества, когда элементы нового коммунистического отношения к труду и новой коммунистической морали все еще сочетаются с элементами прежних общественных формаций. Никакой развернутой теории социалистического общества и его критериев Ленин не создавал. Он был уверен, что через 30–40 лет, самое большее через 50, наша страна будет жить в условиях коммунизма, о чем он и говорил с полной определенностью еще на III съезде комсомола. При этом он был убежден, что коммунизм к этому времени сможет победить уже и в мировом масштабе.

Теперь взгляды на социализм менялись. Согласно выдвинутой Брежневым и более подробно рассмотренной во многих теоретических статьях и книгах новой концепции, социализм представлял собой не сочетание черт «незрелого коммунизма» и «пережитков капитализма», а общественный строй, характеризующийся едиными по своей социальной сущности признаками и принципами. Основой его структуры должны быть поэтому не собственно коммунистические, а социалистические общественные отношения с их специфическими элементами, принципами и закономерностями. Эта концепция, которая ставила социализм в ряд других социально-экономических формаций, являлась несомненно разумной и плодотворной, она давала стимул для раскрытия природы социалистической экономики, социалистической нравственности, социалистической культуры и социалистической демократии.

Однако с самого начала новая концепция уже построенного якобы в нашей стране «развитого социализма» оказалась в противоречии с реальной действительностью. По предложенным нашими теоретиками критериям «развитой социализм» должен был бы опережать, например, по уровню техники, технологии и производительности труда развитый капитализм, а этого опережения никто не наблюдал ни в 60-е, ни в 70-е годы. Если в СССР уже построен социализм, то из этого следовало бы, что мы имеем и политически зрелое общество, и высокий уровень развития науки и техники, и хорошо развитые институты культуры и демократии и т. д. Совместить эти утверждения с действительностью 60-х годов, да и следующего десятилетия было невозможно, и поэтому теория «развитого социализма» сразу оказалась в полном отрыве от реальности, от действительного положения и состояния советского общества.

Консерватизм во внешней политике СССР

Международное положение СССР во второй половине 60-х годов продолжало ухудшаться. «Холодная война» с Западом уже давно была главной проблемой и главной трудностью советской внешней политики.

Однако неожиданно обстановка осложнилась еще больше: возникли острые разногласия с Китаем. Сразу же после смещения Хрущева новое советское руководство попыталось изменить ухудшавшиеся еще с конца 50-х годов отношения с КНР. Однако переговоры с прибывшей в Москву китайской правительственной делегацией не принесли никаких результатов, так как Чжоу Эньлай потребовал полного отказа КПСС от ее политики в международном рабочем движении и признания правоты КПК во всех идеологических спорах с нашей партией в 1960–1964 годах. Вскоре китайская печать возобновила массированную антисоветскую кампанию. На приглашение прислать в Москву делегацию на XXIII съезд КПСС китайское руководство ответило публичным и грубым отказом. Отныне все отношения между Китаем и СССР по партийной линии были прерваны более чем на 20 лет. Дело, однако, этим не ограничилось. С началом так называемой «культурной революции» в Китае были прерваны практически и все другие контакты между СССР и КНР, кроме формально поддерживаемых дипломатических отношений. Уже в 1966–1968 годах все чаще и чаще происходили разнообразные инциденты на советско-китайской границе; нередко случались и столкновения, но еще не применялось оружие. Здание посольства СССР и советский дипломатический персонал в Пекине подвергались различным нападкам.

Весной 1969 года инциденты на советско-китайской границе, к сожалению, переросли в кровопролитные столкновения, которые существенно изменили военно-стратегическую ситуацию и международное положение СССР. Несомненно, что главную ответственность за начавшуюся с 1969 года военную конфронтацию между СССР и КНР несло руководство Пекина, которое таким образом стремилось ослабить политический ущерб от провалов своей внутренней политики. Отвлечь внимание китайского народа от внутренних проблем угрозой военной агрессии с севера было, безусловно, одной из целей Мао Цзэдуна и Линь Бяо. Однако и Брежнев нес немалую долю ответственности за сложившуюся драматическую ситуацию. Советское руководство не пожелало изменить то несправедливое положение на границе по Уссури и Амуру, при котором советско-китайская граница проходила не по фарватеру этих рек, а по китайскому берегу. Надо иметь в виду, что неустойчивое течение этих рек постоянно подмывает именно китайский берег, что приводит к образованию маленьких, средних, а то и довольно крупных островов. По чисто формальным условиям заключенных еще в прошлом веке несправедливых договоров такие острова немедленно переходили в состав русской, а впоследствии, соответственно, советской территории. Претензии китайской стороны на этот счет были, конечно же, вполне обоснованны, так как это ненормальное положение существенно затрудняло и рыболовный промысел, и судоходство Китая на пограничных реках. Конфликт стал быстро обостряться и расширяться. Китайское руководство перебросило к советской границе крупные военные силы, а также сосредоточило вдоль границы миллионы хунвэйбинов, выселив в другие районы страны значительную часть приграничного населения. Советские войска, продолжая эскалацию, нанесли ракетный удар по одному из скоплений китайской армии на глубину до 10 километров на китайской территории. Хотя Китай вскоре и принял предложение СССР о проведении переговоров по пограничным проблемам, однако количество вооруженных и невооруженных инцидентов на границе продолжало расти, и лишь за лето 1969 года было зарегистрировано около 500 нарушений советско-китайской границы и военных столкновений[52]. Наиболее крупным из военных столкновений был короткий бой между китайскими военными подразделениями и советскими пограничными войсками 13 августа 1969 года в Семипалатинской области у населенного пункта Жаланшаколь. Китай громогласно объявил Советский Союз «врагом № 1», и руководство Китая призвало весь народ готовиться к большой войне и рыть бомбоубежища. Было также принято решение о форсировании производства китайских атомных бомб и ракетного оружия.

Советский Союз не мог, разумеется, игнорировать создавшееся положение, тем более что вопрос о вероятной войне между СССР и КНР начал обсуждаться в военных и государственных кругах почти всего мира. Однако советское руководство не сумело достаточно адекватно оценить реальную опасность войны с Китаем. Было решено создать крупные военные объекты вдоль всей советско-китайской границы. Сюда перебрасывались десятки дивизий из других военных округов, строились военные городки и укрепления, аэродромы, ракетные базы и т. п. Для создания необходимой глубины обороны на востоке следовало построить новую железную дорогу между западными и восточными районами СССР – знаменитую Байкало-Амурскую магистраль. Все эти проекты создавались в большой спешке и потребовали выделения десятков миллиардов рублей, что, естественно, крайне осложнило экономическое положение страны, вызвало сокращение ряда важных социальных программ и не позволило реализовать планы расширения производства товаров народного потребления. Начал обсуждаться даже вопрос о возможности превентивного удара по китайским ракетным базам и предприятиям атомной промышленности, а по дипломатическим и иным каналам зондировался вопрос об отношении США к подобного рода акциям. Р. Никсон и американское военно-дипломатическое руководство сделало из анализа сложившейся ситуации свой вывод. Если раньше стратегические планы США предусматривали готовность Америки вести одновременно две большие и одну малую войну, то в 1969 году президент США отдал директиву пересмотреть стратегические планы США и ориентировать их на возможность одновременного ведения лишь одной большой и одной малой войны. Кроме того, игнорируя разного рода разговоры о «желтой» опасности, якобы грозящей всему западному миру, включая СССР и Запад, Никсон начал готовить свой план решительного изменения прежних враждебных отношений между США и КНР. Все это можно рассматривать как одно из крупнейших дипломатических поражений СССР, ошибочно оценившего постоянно раздающиеся в Китае голоса о «неизбежной войне» с Советским Союзом, ибо между КНР и СССР существуют якобы непримиримые противоречия и «поэтому борьба между ними будет продолжаться в течение длительного времени»[53].

Известно также, что во второй половине 60-х годов происходила непрерывная эскалация военных действий между южновьетнамской армией и армией США, с одной стороны, и партизанами Южного Вьетнама, а также вооруженными силами Северного Вьетнама, с другой стороны. Масштабы военных действий увеличивались, и уже к 1968 году в Южном Вьетнаме была сосредоточена более чем 500-тысячная американская армия, а в военных действиях против Северного Вьетнама принимала участие значительная часть американского военно-морского флота и ВВС. Не вдаваясь в чрезвычайно сложные аспекты этой проблемы, я должен заметить, что СССР не ограничивался одной лишь моральной поддержкой Демократической Республики Вьетнам. Советский Союз направлял туда большое количество современного оружия. Советские подразделения ПВО взяли на себя основную часть обороны воздушных границ ДРВ. В народной армии на севере Вьетнама работали советские военные специалисты. В порты Северного Вьетнама направлялось большое количество необходимых стране товаров и продовольствия. Без этой постоянной помощи народные армии Южного Вьетнама и ДРВ не смогли бы победить объединенные силы консервативного режима Южного Вьетнама и военные контингенты США. Однако эскалация войны во Вьетнаме потребовала от Советского Союза огромных расходов. Естественно, война во Вьетнаме способствовала ухудшению американо-советских отношений.

В этом же направлении шли и события на Ближнем Востоке. Известно, что еще во времена Н. С. Хрущева между Советским Союзом и Египтом установились не просто добрые, а почти союзнические отношения. Более того, СССР начал еще с 1955–1956 годов оказывать Египту такую большую экономическую поддержку, какую он не оказывал ни одной стране мира. Если учесть и тот факт, что именно СССР проводил подготовку и перевооружение египетской армии, то, по подсчетам западных экспертов, общая задолженность Египта Советскому Союзу к 1966–1967 годам составляла сумму, близкую к 15 миллиардам рублей. Этот поток военной и экономической помощи создавал не только зависимость Египта от СССР, но и обратную зависимость СССР от Египта. Брежнев не мог прекратить или уменьшить размеры оказываемой помощи, более того, он был вынужден поддерживать многие внешнеполитические амбиции египетских лидеров, которые далеко не всегда совпадали с интересами и целями СССР на Ближнем Востоке, усиливая и без того возраставшую конфронтацию между СССР и странами Запада. С этой точки зрения сокрушительное поражение Египта, Сирии и Иордании в так называемой «шестидневной войне» с Израилем в 1967 году оказалось и поражением всей политики СССР в этом регионе. В Кремле царили смятение и растерянность. Брежнев, Косыгин и Подгорный почти не ложились спать в эти дни, совместно решая различные проблемы и поддерживая связь с США и западными странами, чтобы найти какое-то компромиссное решение. Тяжело переживая поражение, президент Египта Г. Насер подал в отставку, что еще больше осложнило ситуацию. В стране начались демонстрации с требованиями к Насеру оставаться на своем посту. С такой же просьбой обратились к нему и трое советских лидеров. Насер согласился. Но у него уже не было боеспособной армии.

Не только общественное мнение западных стран в июне 1967 года было на стороне Израиля, но и симпатии значительной части советской интеллигенции. Это был яркий пример того, что официальная точка зрения, поддерживаемая всей силой средств массовой информации, может существенно разойтись с мнением части общественности. Это обстоятельство не было секретом для Брежнева и других советских руководителей, однако они ошибочно старались объяснить такую реакцию интеллигенции принадлежностью к ней значительного числа лиц еврейской национальности, а также влиянием западной пропаганды. В 1967 году очень многие советские люди – и не только из среды интеллигенции – слушали Би-би-си, «Голос Америки», «Немецкую волну», «Голос Израиля» и другие радиостанции.

После поражения Египта перед советским руководством встал вопрос о пересмотре прежней политики на Ближнем Востоке, и он был решен в пользу Египта. Дипломатические отношения с Израилем были разорваны. Одновременно началась невиданная ранее операция по перевооружению египетской армии, которая оказалась не только деморализованной, но и безоружной. Большая часть оружия доставлялась по «воздушному мосту», поскольку судоходство по Суэцкому каналу было прервано. Кроме того, СССР значительно увеличил количество советских военных специалистов, работающих в Египте. Все это позволило Египту начать подготовку к новой войне с Израилем, а СССР был вынужден израсходовать на военную и экономическую помощь Египту и некоторым другим арабским странам многие миллиарды рублей и долларов.

Чрезвычайно трудная ситуация для СССР сложилась в 1967–1970 годах и в странах Восточной Европы. С 1967 года стало осложняться положение в Польше, так как В. Гомулка и его ближайшее окружение стремительно теряли популярность в народе. В партийном руководстве образовалось несколько фракций, оппозиционные группировки множились среди интеллигенции, студентов и рабочих. Все большую политическую активность проявляла католическая церковь. Гомулка, однако, пытался найти выход из политического и экономического кризиса путем репрессий и «закручивания гаек», жесткой цензуры и угроз. В стране была развернута неприличная антисемитская кампания, хотя после гитлеровского геноцида во всей Польше оставалось немногим более 20 тысяч евреев, часть из которых возвратилась в Польшу после долгого пребывания в СССР в годы второй мировой войны. Теперь 15 тысяч евреев под давлением властей были вынуждены эмигрировать из Польши. Эта позорная кампания вызвала крайне отрицательную реакцию общественности всех западных стран. Нарастали экономические трудности, очень медленно увеличивалась валовая продукция сельского хозяйства. Стараясь сбалансировать бюджет страны, Гомулка не только значительно сократил ассигнования на здравоохранение и народное образование, но и объявил в конце 1970 года о значительном повышении цен на мясо и многие другие продовольственные товары, а также на уголь, строительные материалы и изделия из древесины, продаваемые населению. Взрыв недовольства принял особенно острые формы в городах побережья – Гданьске, Гдыне, Щецине и других, где начались забастовки и беспорядки. Гомулка и его окружение попытались разрешить конфликт с рабочими побережья с помощью силы. Органы безопасности и войска получили приказ открывать огонь по демонстрантам. Были убиты десятки рабочих и члены их семей, сотни людей были ранены. В результате возмущение и забастовки охватили всю страну. Оппозиция Гомулке даже в кругах ЦК ПОРП быстро возросла, и спешно созванный 20 декабря 1970 года Пленум ЦК партии исключил Гомулку из ЦК и Политбюро и отправил его на пенсию. Пленум изменил состав Политбюро и Секретариата ЦК ПОРП. Первым секретарем ЦК был избран Э. Терек. Председателем Совета Министров ПНР вскоре был назначен П. Ярошевич.

Бурные события в Польше оказались неожиданностью для СССР. Они породили тревогу за состояние польско-советских отношений, за возможное негативное влияние на политическую ситуацию в Советском Союзе. Брежневское руководство приняло решение об увеличении материальной и финансовой помощи ПНР и не стало возражать по поводу обращения Варшавы к западным кредиторам, ибо советские возможности были ограничены. В спешном порядке пришлось пересматривать многие цифры очередного девятого пятилетнего плана. Следуя директивам ЦК КПСС, Госплан увеличил планы производства товаров народного потребления и жилищного строительства в стране.

Продолжали осложняться отношения между СССР и Румынией, которая постоянно старалась подчеркнуть свою независимость во внешней политике. С экономической точки зрения Румыния являлась наиболее отсталой из стран Восточной Европы, однако ее население не выказывало признаков заметной политической активности. После XX съезда КПСС в Румынии не наблюдалось признаков политического кризиса, хотя и здесь были реабилитированы многочисленные жертвы репрессий 50-х годов. Бухарест явно не хотел присоединяться к тем процессам умеренных демократических преобразований, которых требовали решения XXII съезда КПСС. В развернувшейся между КПК и КПСС идеологической полемике Румыния заняла нейтральную позицию, публикуя как советские, так и китайские документы.

Изменения в руководстве КПСС почти совпали с изменениями в руководстве РКП, где в марте 1965 года после смерти Г. Георгиу-Дежа лидером партии стал Н. Чаушеску. Вскоре состоялся съезд РКП, на котором обновился и состав ЦК. Новое руководство Румынской компартии продолжало политику сближения с Китаем и постепенного отхода от СССР. Оно демонстрировало свою независимость от Москвы не только во внешней политике, но и в области обороны. Постепенно участие Румынии в организации Варшавского Договора становилось все более формальным. Под лозунгом «румынизации» стали свертываться культурные связи с Советским Союзом, в Румынии резко сократилось изучение в школах русского языка и затруднялось распространение советской печати. В это же время внутри страны группа Чаушеску решительно выступала против либерализации режима и усиливала репрессии против независимо мыслящих групп молодежи и интеллигенции. Выступая против стремления молодежи к «веселой жизни», против употребления спиртных напитков и курения, за пуританство и «благопристойность», семья Чаушеску и его ближайшее окружение пользовались безграничными привилегиями. Западные корреспонденты уже в конце 60-х годов сообщали из Румынии, что лидеры этой страны живут в условиях роскоши, которая невозможна в любых других странах коммунистического блока, и что дворцы и особняки Чаушеску могут соперничать в убранстве только с дворцами богатейших миллионеров из Калифорнии и Техаса.

Однако наиболее драматично во второй половине 60-х годов сложились отношения между Советским Союзом и Чехословакией, на которых я хотел бы остановиться подробнее.

«Пражская весна» и «Доктрина Брежнева»

Известно, что сталинский террор в 1948–1952 годах захватил и Чехословакию. Тысячи граждан ЧССР были арестованы, многие из них умерли в заключении или были расстреляны. В тюрьмах и лагерях сравнительно небольшой страны оказалось более 100 тысяч человек, в том числе и такие видные деятели КПЧ, как И. Смрковский, Вл. Клементис, Г. Гусак, Э. Гольдштюккер, М. Швермова и другие. Репрессии проводились с ведома и одобрения Президента ЧССР К. Готвальда и Первого секретаря ЦК КПЧ Р. Сланского. Однако в 1951 году сам Сланский и большая группа его сторонников стали жертвами репрессий, и в 1952 году в Праге прошел большой «открытый» процесс по делу Сланского. На основании фальсифицированных и клеветнических обвинений большая часть подсудимых была осуждена на смертную казнь.

Конечно, после смерти Сталина положение в Чехословакии начало изменяться. В 1957 году Первый секретарь ЦК КПЧ А. Новотный стал и Президентом ЧССР. Хотя он принимал участие в репрессиях начала 50-х годов, однако именно Новотный санкционировал в 1957–1959 годах реабилитацию и освобождение большинства политических заключенных. Были отменены и приговоры по сфальсифицированному процессу Р. Сланского. Существенно изменилось и руководство КПЧ. С 1962 года членами Президиума стали А. Дубчек, И. Ленарт и М. Вацулик. В политическую деятельность в Чехословакии активно включились недавние политические заключенные. Все это изменяло общественную атмосферу в стране, где постепенно нарастало движение против сталинизма в культуре, политике, экономике, в жизни партии и т. п. К сожалению, именно в это время в СССР происходил консервативный поворот в идеологии, и направления общественно-политического развития в ЧССР и СССР не только не совпадали, но в некоторых существенных областях оказались совершенно различными. В 1967 году в ЧССР и КПЧ наибольшим влиянием стала пользоваться группа коммунистов-реформаторов во главе с А. Дубчеком, И. Смрковским, Ч. Цисаржем, О. Шиком, И. Гаеком, 3. Млынаржем и другими. К осени 1967 года брожение внутри всего чехословацкого общества настолько усилилось, что руководство А. Новотного оказалось неспособным овладеть положением. Визит Л. И. Брежнева в ЧССР не изменил ситуации в стране, так как Брежнев не оказал явной поддержки Новотному, но и, не сумев разобраться в сложной ситуации в ЧССР, не выразил какого-либо явного предпочтения ни одной из иных группировок, образовавшихся в партийном руководстве. На вопрос, кого бы СССР рекомендовал на пост главы КПЧ, Брежнев ответил: «Это ваше дело»[54]. Эти слова решили участь Новотного.

В январе 1968 года Первым секретарем ЦК КПЧ стал А. Дубчек. Через несколько месяцев А. Новотный потерял и пост Президента ЧССР. На этот пост был избран популярный в стране генерал Л. Свобода. Избрание Дубчека вызвало большой энтузиазм не только среди все более влиятельной группы коммунистов-реформаторов, но и в широких слоях населения страны. В ЧССР ширилась кампания по разоблачению сталинизма и реабилитации тех жертв незаконных репрессий, о которых еще не было принято решения до 1968 года. Печать была полна подробностей о деятельности чехословацких карательных органов времен Сталина, коррупции в аппарате партии и государства, фактически в стране прекратила деятельность цензура, и в органах массовой информации шел свободный обмен мнениями и полемика. Широко обсуждались проблемы коренной экономической реформы.

Падение Новотного и ряд других событий в ЧССР вызвали обеспокоенность в Москве. Брежнев и Косыгин собрали совещание глав партий и правительств стран Варшавского Договора в Дрездене. На этом совещании не только Брежнев, но также В. Гомулка и В. Ульбрихт выражали свою тревогу за развитие событий в ЧССР. Однако Дубчек попытался успокоить присутствующих, разъяснить им конкретную обстановку и заверить в том, что партия прочно контролирует положение в Чехословакии.

Апрель 1968 года был во многих отношениях решающим месяцем «пражской весны». Руководство ЦК КПЧ приняло решение возглавить процесс возрождения и демократизации страны и партии, которых требовал народ. Дубчек объявил, что партия вступает в новый этап социалистической революции и что она должна придать сознательность и планомерность уже идущему в стране процессу обновления, чтобы избежать крайностей, угрожающих этому движению, и возродить авторитет КПЧ, подорванный в прежние годы. Мартовско-апрельский Пленум ЦК КПЧ утвердил обширную «Программу действий КПЧ», в которой давался краткий анализ переживаемого страной и партией глубокого кризиса и намечались пути демократической перестройки во всех областях общественной и экономической жизни. В соответствии с решениями Пленума ЦК, в ЧССР было сформировано новое правительство во главе с О. Черником. Его заместителями стали, в частности, Г. Гусак, О. Шик и А. Штроугал. А. Новотный был снят и с поста председателя Национального фронта ЧССР. На этот пост был избран старейший и один из наиболее уважаемых деятелей партии, член Президиума ЦК КПЧ Ф. Кригель.

«Программа действий» во многих отношениях лишь легализовала и одобрила те процессы, которые происходили в чехословацком обществе. В стране шли непрерывные собрания, обсуждения, здесь действительно царил дух обновления и критики. Начала издаваться новая литературная газета-еженедельник под руководством Э. Гольдштюккера. Стала возрождаться деятельность партий Национального фронта, существовавших ранее лишь формально. Однако все это бурное возрождение общественной активности и общественной критики шло не во вред, а на пользу новому партийному руководству. В партию вступали десятки тысяч новых членов, преимущественно из молодежи. Опросы общественного мнения показывали, что авторитет партии в целом и обновленного партийного руководства в частности быстро растет. При этом особенно стремительно возрастал авторитет Александра Дубчека, который в течение нескольких месяцев превратился в национального героя.

В апреле в ЧССР продолжалась реабилитация многих тысяч людей, которые не были реабилитированы раньше (хотя многие из них уже были освобождены). Большое число реабилитированных коммунистов сразу же включалось в активную политическую деятельность. Этот сдвиг партии «влево» происходил не без проблем и противоречий. Покинули свои посты в ЦК КПЧ «колеблющиеся» И. Гендрих и В. Коуцкий. Один из видных членов Верховного суда ЧССР, ответственный за массовые репрессии прошлых лет, покончил жизнь самоубийством.

Хотя официальная советская печать очень мало писала о событиях в ЧССР, определенная часть московской интеллигенции была достаточно хорошо осведомлена об этих событиях. В Москву продолжали регулярно приходить чехословатрсие газеты. Некоторые из известных мне людей срочно подписались на орган ЦК КПЧ газету «Руде право» и усиленно изучали чешский язык. Распространялись переводы статей из этих газет, в Государственной библиотеке имени Ленина можно было без труда получить бюллетени посольства ЧССР в Москве с основными документами КПЧ. Популярность А. Дубчека как коммунистического лидера нового типа стремительно росла и в Москве, в том числе и среди части партийного актива.

События 1968 года в ЧССР выявили, однако, не только многие достоинства, но и недостатки Дубчека. Его близкий соратник 3. Млынарж позднее писал:

«…Авторитет Александра Дубчека в эти месяцы укреплялся с космической скоростью. Это было неожиданностью не только для окружавших его в Праге людей, но и для Москвы. И действительно, было чему поражаться: первый секретарь компартии после того, как эта партия диктаторски правит в стране, становится героем всенародного движения за демократию и человечность. Такого еще не было в истории коммунистического движения…

У Дубчека были не только положительные качества, но и недостатки. Прежде всего он был нерешительным. Он оттягивал принятие решений даже тогда, когда необходимо было реагировать немедленно. Эта черта была оборотной стороной стремления Дубчека “убедить товарищей”. В ряде ситуаций, когда уже были известны все “за” и “против” и когда решение зависело только от него, Дубчек все еще колебался. Поэтому решения часто принимались без него и не те, которым он отдал бы предпочтение. В таких случаях ему не оставалось ничего другого, как принять эти решения к сведению и подчиниться новым обстоятельствам.

В период «пражской весны» народ видел в Дубчеке символ великих идеалов демократического социализма. В действительности он был прежде всего главой могучего политического аппарата, в рамках которого он старыми методами проводил свою личную политику, нерешительно лавируя не только между различными группами в КПЧ, но и в конфликтах между Москвой и КПЧ. И все же ореол Дубчека оказался решающим фактором, так что даже противники реформы не только не осмеливались выступить против Дубчека, а напротив, всячески старались перетянуть его на свою сторону»[55].

В мае 1968 года отношения между КПЧ и КПСС, а также между КПЧ и партийным руководством ГДР и ПНР еще более обострились. Усилилась полемика между печатью ЧССР и советской печатью, несколько статей, направленных против популярных чешских писателей, опубликовала «Литературная газета». Крайнее неудовольствие в Москве вызвала не только фактическая, но и формальная отмена цензуры в ЧССР. Это привело к появлению в Чехословакии некоторых новых газет и журналов и публикации в них ряда статей, критикующих внешнюю и внутреннюю политику не только чехословацкого, но и советского правительства. Это была очень резкая, но часто справедливая критика.

В конце мая 1968 года Пленум ЦК КПЧ постановил созвать в сентябре чрезвычайный XIV съезд партии. И именно с мая 1968 года в советских политических и военных кругах стал отрабатываться план вооруженного вмешательства во внутренние дела ЧССР. Возможность такого хода событий тогда не приходила в голову Дубчеку и большинству его коллег. Поэтому чрезвычайный съезд партии и был намечен только на сентябрь. Но если уж возникла необходимость созыва чрезвычайного съезда, то надо было спешить, и такой съезд нужно было собирать как можно быстрее, не позже июня. После съезда какое-либо вооруженное вмешательство извне стало бы во всех отношениях гораздо менее вероятным. Другой способ избежать вооруженного вмешательства состоял как раз в обратном – в более медленном проведении всех реформ и демократизации. Но этот путь не отвечал тогда настроениям большей части народа ЧССР.

В июне 1968 года по всем партийным организациям ЧССР уже прошли выборы делегатов на съезд партии. В это время в обществе, да и в партии ускорился процесс дифференциации. Большинство рядовых коммунистов активно поддерживало Дубчека и «Программу действий», однако значительная часть партийного аппарата вместе с консерваторами из ЦК выступала против этой программы. Часть членов ЦК КПЧ уже тогда образовала конспиративную фракцию, которая поддерживала через посольство СССР в Праге связи с ЦК КПСС. От этих людей и от работников посольства, возглавляемого С. В. Червоненко и его политическим заместителем И. И. Удальцовым, постоянно текла в Москву лживая и тенденциозная информация о положении в стране. Группа Дубчека представлялась как «правая», «оппортунистическая» или «ревизионистская», а многочисленные инициативы вне партии – как рост «контрреволюционных» организаций в стране.

Разумеется, положение в ЧССР привлекало пристальное внимание и всех западных стран. В Чехословакии увеличилось число дипломатов, корреспондентов западных газет, туристов, наблюдателей и бизнесменов. В докладах посольства СССР в Праге все это рисовалось как «наплыв агентов империализма» в ЧССР.

Политическая активность стала проявляться и вне партии. В Чехословакии и ранее имелось несколько мелких партий, а также множество организаций, входивших в Национальный фронт, который стал как бы наследником существовавшего в годы войны Антифашистского фронта. Часть этих организаций, а также образовавшихся в стране новых групп и клубов начинала выступать с антикоммунистических позиций, расширяя свою критику всей прежней политики КПЧ, критику, для которой, к сожалению, имелось немало веских поводов и оснований. В политическую деятельность включались и освобожденные из тюрем и лагерей политические заключенные, и далеко не все они выступали с поддержкой КПЧ и ее «Программы действий». Это было неизбежно; такую дифференциацию политической жизни страны можно было предвидеть, однако все опросы общественного мнения показывали, что подавляющее большинство чехословацкого народа поддерживает и КПЧ, и дубчековское руководство. Оживилась и деятельность чехословацкой эмиграции, образовавшейся после 1939-го, а затем и после 1948 года. В этих условиях именно быстрый созыв нового съезда партии и создание обновленного партийного руководства позволили бы укрепить руководящую роль КПЧ в обществе. События развивались слишком быстро, и сентябрь поэтому был не лучшим временем для съезда.

В июне специальным решением Национального собрания, во главе которого стоял Й. Смрковский, была отменена цензура. Мы уже говорили об этом. Фактически она не существовала еще с марта, но теперь в стране вводилась почти полная свобода печати. Советское посольство в Праге тщательно коллекционировало статьи и карикатуры, которые рассматривались как антисоветские и антикоммунистические, все эти подборки отправлялись в Москву. Немало имелось карикатур на Брежнева и Косыгина. Так, например, когда в Прагу приехал Косыгин, «Литерарни листы» изобразила Косыгина в виде большого волка, а Дубчека в виде девочки в красной шапочке. Подпись гласила: «Вот и кончилась твоя сказочка, Красная Шапочка».

В июле 1968 года советская печать продолжала полемику с рядом чехословацких деятелей, иногда полностью публикуя возражения оппонентов. Однако тон и характер статей в нашей печати становились все более резкими и даже угрожающими. В конце месяца, находясь у брата в Обнинске, я с удивлением наблюдал непрерывно идущие на запад военные эшелоны с солдатами и танками. Осведомленные люди говорили мне, что вопрос о военном вмешательстве уже предрешен. Чехословацкие лидеры предвидели такую возможность, но все же считали ее маловероятной, так как, проводя внутренние реформы, они многократно и искренне подтверждали свою преданность Варшавскому Договору, лояльность к СССР и верность всем советско-чехословацким соглашениям.

Главным событием в жизни ЧССР в июле стал манифест «Две тысячи слов», опубликованный в нескольких газетах и подписанный 70 представителями интеллигенции, среди которых было много членов партии, а также известных всей стране писателей, художников, композиторов, путешественников, спортсменов. Цель манифеста состояла в том, чтобы ускорить демократизацию страны и оказать давление на партийное руководство. Он отражал мнение большей части творческой интеллигенции страны, и поэтому с этим документом нельзя было не считаться. Сколь ни резкой была в нем критика в адрес КПЧ, в основном она была справедливой.

В целом это был правдивый и искренний документ, в котором содержались многие из требований и положений «Программы действий КПЧ». Однако в тех условиях, в которых находилась в июле 1968 года Чехословакия, публикация манифеста не являлась разумным решением, так как его немедленно использовали в своих целях консервативные силы и в самой Чехословакии, и за ее пределами. Они объявили «Две тысячи слов» контрреволюционным документом, в котором якобы содержится призыв к свержению коммунистического правительства в ЧССР и уничтожению всех завоеваний социализма. Авторы манифеста не учитывали, что программа действий КПЧ еще не выполнена и никакая параллельная и «более радикальная» программа действий не сможет помочь – просто необходимо время. Кроме того, в Манифесте слишком драматизировалось положение в ЧССР, что тоже было неразумно. В стране уже существовала свобода печати, и каждая группа людей могла и имела право высказывать свою точку зрения. Поэтому манифест, составленный М. Вацуликом, следовало также обсудить и подвергнуть критике. Именно так и поступило руководство КПЧ. Оно резко раскритиковало «Две тысячи слов». Президиум ЦК КПЧ оценил данный документ как анархический, призывающий к непозволительным и незаконным действиям – забастовкам, бойкоту и т. д. Осудило этот манифест и Национальное собрание. Казалось бы, этого было достаточно.

Однако в печати СССР «Две тысячи слов» вызвали приступ хорошо оркестрованной политической истерии. Читатели «Правды» или «Литературной газеты» могли подумать, что враги социализма в ЧССР уже не только «рвутся к власти», но и близки к осуществлению своих целей. Все люди, подписавшие «Две тысячи слов», объявлялись контрреволюционерами, реакционерами, «подрывными элементами», а ведь под манифестом стояли подписи людей, которых хорошо знала и уважала вся Чехословакия.

Хотя военная акция против ЧССР и была уже подготовлена, Брежнев продолжал испытывать неуверенность и колебался. Сомнения на этот счет высказывал и Косыгин. Однако наиболее жесткую линию проводили такие члены Политбюро, как Шелест и Мазуров, а также многие влиятельные члены ЦК КПСС. «Если понадобится, то мы и Дубчека расстреляем», – сказал в беседе с академиком А. Д. Сахаровым министр среднего машиностроения Е. П. Славский. Он явно намекал на судьбу Имре Надя, расстрелянного после подавления восстания в Венгрии. Академик Сахаров продолжал еще работать на ответственном посту в этом министерстве и хотел поделиться своими сомнениями и опасениями с министром.

В такой ситуации КПЧ выступила с инициативой начать двухсторонние переговоры. Отказаться от таких переговоров было трудно, и Брежнев согласился. Вначале было предложено провести их на советской территории, что не устраивало КПЧ, потом – на территории Чехословакии, что не устраивало КПСС. Было решено организовать встречу в пограничном местечке Чиерне-над-Тиссой, причем во встрече должны были участвовать полные составы Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ. В промежутках между заседаниями советская делегация могла отдыхать на советской территории, а чехословацкая – на словацкой. В коммюнике об этой встрече, которая продолжалась пять дней – с 28 июля по 1 августа 1968 года, говорилось, что между Президиумом ЦК КПЧ и Политбюро ЦК КПСС «состоялся широкий товарищеский обмен мнениями по вопросам, интересующим обе стороны». Согласно коммюнике, встреча происходила «в обстановке полной откровенности и взаимопонимания и была направлена на поиски путей дальнейшего развития и укрепления традиционных дружеских отношений между нашими народами и партиями». Но, как стало известно позднее от чехословацких участников, переговоры в Чиерне-над-Тиссой шли в атмосфере жестокой полемики и даже угроз. Одно из совещаний было прервано, так как член Политбюро и Первый секретарь ЦК КП Украины П. Е. Шелест выступил с ничем не обоснованными нападками на руководство КПЧ. После выступления Шелеста вся чехословацкая делегация покинула Чиерну и вернулась на заседания лишь после того, как советские участники встречи принесли свои извинения. В самый последний день заседаний во время личной встречи между Брежневым и Дубчеком было решено продолжить переговоры, но уже с представителями других коммунистических партий. Встреча была назначена на 3 августа в Братиславе. У чешских и словацких руководителей сложилось впечатление, что Брежнев действительно хочет мирного разрешения возникшего конфликта.

Братиславская встреча продолжалась три дня и завершилась подписанием заявления, в котором говорилось о «творческом решении» каждой партией проблем социалистического развития, «дальнейшем развитии социалистической демократии», а также «об уважении суверенитета и национальной независимости всех социалистических стран». Это заявление подписали также Ульбрихт и Гомулка, которые еще за несколько дней до этого решительно требовали погасить «очаг ревизионистской заразы» в ЧССР и грозили в противном случае снять с себя ответственность за положение в ГДР и ПНР.

После Братиславы многие люди и в СССР, и в ЧССР вздохнули с облегчением. Казалось, что кризис миновал. Все западноевропейские компартии также приветствовали заявление шести компартий (включая БКП и ВСРП).

Август – время отпусков для советских руководителей. Л. И. Брежнев был болен еще во время встречи в Чиерне-над-Тиссой и не мог поэтому участвовать в некоторых заседаниях. Теперь, после Братиславы, Брежнев сразу же отправился в Крым на отдых и лечение. Выехал на лечение и Косыгин. В такие дни общее руководство страной и партией поручается одному из членов Политбюро. По некоторым признакам в Москве стало известно, что эти обязанности в середине августа исполнял П. Е. Шелест.

Только десять дней прошли в Москве и в Праге спокойно. Вероятно, 15 или 16 августа я узнал, что Брежнев и Косыгин возвратились в Москву, прервав свой отпуск. Затем начали поступать сведения, что в Москве происходит то ли секретный Пленум ЦК, то ли расширенное заседание Политбюро с участием некоторых членов ЦК КПСС и видных военных лидеров. Эти сообщения косвенно подтвердились тем фактом, что в советской печати, которая с 5 по 15 августа заметно смягчила тон своих статей о положении в Чехословакии, неожиданно началась новая античехословацкая кампания. И «Правда», и «Известия», и «Литературная газета» снова начали публиковать тенденциозные, а то и просто клеветнические материалы о «разгуле реакции» в Чехословакии.

Что же случилось за эти десять дней? Это остается неясным до сих пор. Во всяком случае в Чехословакии не произошло никаких изменений, которые требовали бы иных оценок и решений, чем только что принятые в Братиславе. Ничего существенного не произошло за это время и в СССР. Никаких новых, а тем более провокационных шагов не предпринимали и страны Запада. Тем не менее вся ситуация вокруг Чехословакии заметно ухудшилась.

Можно предположить, что изменение позиции СССР было вызвано новой расстановкой политических сил в руководстве СССР. К советским лидерам, придерживающимся наиболее жесткой политики, относили Шелеста, Полянского, Мазурова, Кириленко и Пельше, из секретарей ЦК – Устинова, Катушева и Демичева, а также почти всех маршалов – членов ЦК. В качестве повода для созыва чрезвычайного заседания Политбюро или даже Пленума ЦК КПСС они избрали какое-то новое «обобщенное» послание из советского посольства в ЧССР, составленное все теми же Червоненко и Удальцовым. Кроме того в ЦК КПСС поступило письмо-обращение от членов ЦК КПЧ – противников Дубчека и его реформ. Эти люди имели все основания бояться, что на сентябрьском съезде КПЧ они будут исключены из состава ЦК. Свое политическое поражение они представляли как поражение социализма в Чехословакии и, извращая ситуацию в стране, призывали СССР к военному вмешательству, так как могли остаться у власти, лишь опираясь на советские штыки. В Москве с 17 по 20 августа непрерывно происходили заседания и совещания на самых высоких уровнях, и это обстоятельство не предвещало ничего хорошего. Мысль о вторжении витала в воздухе.

Вечером 20 августа я был в гостях у известного режиссера М. И. Ромма. Мы говорили только о Чехословакии. Ромм ждал вторжения. Я говорил ему, что это решение было бы настолько губительным и позорным, что я все же надеюсь на мирное разрешение конфликта. К сожалению, очень скоро выяснилось, что прав оказался именно Ромм.

Рано утром 21 августа Москва узнала из сообщений радио о вступлении советских войск, а также воинских подразделений Польши, Болгарии, ГДР и Венгрии на территорию Чехословакии. В сообщении ТАСС говорилось, что эта акция предпринята «по просьбе партийных и государственных деятелей ЧССР». Не было, однако, сказано, что это за «деятели» и какое они имеют право обращаться с просьбой об оккупации собственной страны.

Только вечером 21 августа было обнародовано «Обращение группы членов ЦК КПЧ, правительства и Национального собрания ЧССР к странам Варшавского Договора и к гражданам Чехословакии», в котором говорилось о вторжении войск Варшавского Договора как о свершившемся факте. Никаких имен под этим документом не было.

По чехословацкому времени вторжение войск Варшавского Договора началось в 23 часа 20 августа. Войска были готовы к сопротивлению, орудия заряжены, все солдаты и офицеры предупреждены о необходимости подавлять все очаги вооруженного сопротивления. Но сопротивления нигде не было. Утром в некоторых местах раздалось несколько выстрелов, но это были или просто отчаявшиеся люди, или провокаторы. Население провожало идущие по дорогам войска с удивлением и гневом. Солдатам не давали пить и есть, с ними почти не вступали в контакт во время привалов, только чтобы выразить свое возмущение. К полудню 21 августа почти на всех перекрестках дорог были сняты указатели, снимались даже названия улиц и номера домов. Пограничники получили приказ – оставаться на границе и не мешать продвижению войск. Армия ЧССР была поднята по тревоге, но, согласно приказу, не должна была покидать мест своей дислокации, а солдаты и офицеры – казарм. Войска шли от всех границ, особое возмущение населения вызвало вступление на территорию страны немецких подразделений, которые через несколько дней пришлось отозвать.

Одновременно с движением наземных сил началась высадка специальных подразделений советских войск на Рузиском аэродроме близ Праги. Вскоре мощная колонна бронетанковых сил двинулась в направлении столицы. С чисто военной точки зрения, как отмечали позднее западные специалисты, операция была проведена четко, быстро, точно и эффективно. В Праге советские войска не встретили никакого сопротивления.

В здании ЦК КПЧ еще днем 20 августа началось заседание ЦК, так как члены партийного руководства уже не могли не видеть готовящегося вторжения. Когда вторжение началось, Президиум ЦК КПЧ имел лишь несколько часов для принятия каких-то решений. Одно из решений, о котором Президент ЧССР Л. Свобода немедленно сообщил войскам, – не оказывать вторгшимся военным частям никакого вооруженного сопротивления.

К 4 часам утра здание ЦК было окружено плотным кольцом советских солдат, бронемашин и танков. Отряд парашютистов и группа офицеров вошли в здание ЦК. Дубчек и его ближайшие соратники были окружены, телефонная связь прервана. На руководителей КПЧ направили дула восьми автоматов. Одновременно на площади перед ЦК собралась громадная толпа негодующих жителей Праги. Только через несколько часов кое-что начало проясняться.

Негодование жителей Праги было настолько ярко выраженным, что даже те, кто подписал призыв к интервенции, не решились создать то, что они планировали, – некое «революционное правительство». Это смешивало все карты организаторов вторжения.

Как стало известно только недавно, в Прагу вместе с войсками тайно прибыл член Политбюро и Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР К. Т. Мазуров. Он находился здесь под именем «генерала Трофимова», хотя на нем была форма полковника. Он руководил действиями армии, подразделениями КГБ, гражданскими лицами и два-три раза в день разговаривал по специальному телефону с Брежневым и Косыгиным. Однако не только в Праге, но и в Москве плохо знали, что нужно делать, так как складывавшаяся обстановка совсем не соответствовала плану, разработанному ранее совместно с авторами «Обращения». В конце концов было решено арестовать лишь тех, кого считали главными фигурами «пражской весны». Из здания ЦК в сопровождении советских военных и нескольких работников чехословацкой службы безопасности, объявивших себя представителями «революционного трибунала», возглавляемого А. Индрой, вывели и увезли в неизвестном направлении Дубчека, Смрковского, Кригеля и Шпачека. Был арестован находившийся вне здания ЦК премьер Черник. Остальные руководители партии были освобождены и смогли покинуть здание ЦК. Вскоре арестовали также и Цисаржа. Всех арестованных доставили на аэродром и увезли, а затем разместили в разных местах заключения в СССР и Польше. С Дубчеком обращались особенно грубо; когда его толкнули на пол военного самолета, то рассекли ему лоб.

Утром 21 августа Чехословакия представляла собой бушующее море негодующих людей, в кольце которых оказались танки и войска интервентов. Они не могли, да и не имели права разгонять манифестации. Войска предназначались для военных действий, но повода для этого не было. Радио и специальные выпуски утренних газет призывали население к спокойствию, людей просили не строить баррикад и без нужды не выходить из дому. С призывом к спокойствию обратился к гражданам ЧССР и Президент Л. Свобода, к которому фактически перешла власть в стране. К концу дня вся Чехословакия была оккупирована, воздушные десанты захватили Братиславу, Брно и другие крупные города, дивизии «союзников» вошли в страну. Чехословацкая армия не оказывала сопротивления, но и не сдавала оружия.

Ночью 21 августа в Праге были снова предприняты лихорадочные усилия по созданию нового правительства. В одной из гостиниц собрались представители советского военного командования, посольства СССР и ряд просоветски настроенных лидеров КПЧ. Но дискуссия ничем не кончилась, было очевидно, что народ отвергнет любое антидубчековское правительство.

Между тем оставшиеся на свободе министры также собрались вечером и, избрав временное руководство, заявили о том, что берут управление страной в свои руки. И правительство, и Национальное собрание призывали народ к сплоченности и единству действий. Хотя редакции главных газет были заняты войсками, почти все газеты сумели наладить свою работу на базе других типографий. В городе появились миллионы листовок. Начал работать новый телевизионный центр и множество новых радиостанций. Москва не знала, что делать.

Советские войска в Праге оказались в полной изоляции, среди солдат и офицеров росло недовольство и недоумение. Они все время были окружены враждебной толпой. Население городов и сел не давало солдатам воды и пищи, не разрешало пользоваться туалетами, что создавало трудности при 30-градусной жаре. При этом войска имели приказ – не применять силу в отношении гражданского населения. Радиолюбители забивали передачи военных радиостанций. Некоторые чехи и словаки бросались под танки. С обеих сторон росло озлобление, но никакого политического решения кризиса в Москве найдено еще не было. По сообщениям чехословацких газет, одно из советских воинских подразделений заняло здание Академии наук ЧССР, а президенту Академии было вручено предписание:

«Я, представитель войск Варшавского Договора, старший лейтенант Орлов Ю. А., приказываю прекратить работу с 13 часов 22 августа всем работникам и членам Президиума Чехословацкой Академии наук и освободить все помещения Академии наук ЧССР».

Академия, разумеется, продолжала работать в других помещениях и обратилась за поддержкой к ученым всего мира.

Главным лицом в ЧССР оказался генерал армии И. Г. Павловский, заместитель министра обороны СССР и командующий сухопутными войсками СССР, которому было поручено командовать всей военной акцией в ЧССР. 22 августа Павловский издал приказ войскам Варшавского Договора покинуть небольшие поселки и прекратить блокаду правительственных зданий, сосредоточившись в парках и на площадях больших городов. Руководство различными подразделениями было частично утрачено, так как население разрушало дороги и связь, а электростанции перестали подавать электричество в советское посольство и в аэропорт. Хотя все подпольные чехословацкие радиостанции продолжали призывать народ к спокойствию, в случае какого-либо крупного инцидента могли начаться неконтролируемые столкновения, и тогда окруженные со всех сторон войска «союзников» оказались бы в крайне затруднительном положении. В Москве стало известно, что генерал Павловский и другие генералы требуют от Политбюро ЦК КПСС найти незамедлительно какое-то политическое решение.

Инициативу проявила чехословацкая сторона. 23 августа здесь было объявлено, что в Праге функционирует правительство в составе 22 прежних министров под руководством Л. Штроугала, заместителя О. Черника. Президент Л. Свобода вылетел в Москву. Но в Кремле по-прежнему не было решения, и Брежнев находился в растерянности. Для встречи Свободы на Внуковский аэродром выехали Брежнев и Косыгин.

Прибыв в Кремль, Свобода отказался вести переговоры с Брежневым и ультимативно потребовал освобождения Дубчека, Смрковского и других руководителей Чехословакии и включения их в чехословацкую делегацию. Брежнев вначале отказался выполнить это требование, но Свобода, в свою очередь, заявил, что он не вернется в свою страну без ее законных руководителей и что ему, как офицеру, остается только одно – покончить жизнь самоубийством в своей кремлевской резиденции. Брежнев достаточно хорошо знал Свободу, чтобы понимать, что это не пустая угроза. После бурных обсуждений сложившейся ситуации Политбюро ЦК КПСС было вынуждено принять решение об освобождении Дубчека и его коллег и согласиться с включением их в чехословацкую делегацию. Из разных мест заключения срочно доставили в Кремль Дубчека, Смрковского, Крителя, Черника и других. Дубчек был ранен, его голова перевязана, с ним часто происходили обмороки. Тем не менее переговоры в конце дня 23 августа начались, и в них участвовали, как и недавно в Чиерне-над-Тиссой, практически полные составы Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ. Я не буду останавливаться здесь на деталях этих переговоров; отмечу лишь, что они проходили трудно. Брежнев и Суслов вначале были крайне грубы, но затем вынуждены были сменить тон. В сущности, именно они потерпели крупнейшее политическое поражение и должны были теперь идти на уступки. Весь спор сводился только к размеру этих уступок. Но должны ли были идти на уступки Дубчек или Смрковский?