Падди Кларк в школе и дома

— Одна боль общая? Или две?

— Ага.

Маманя поглаживала Синдбаду щёки, не ноги.

— Как прошлый раз?

— Ага.

— Ужас, ужас какой. Ах, бедняжка.

Синдбад взвизгнул дурным голосом.

— Это ты у нас растёшь, — успокаивала Синдбада маманя, — Вырастешь высокий-превысокий.

Новое дело. У меня никогда ноги не болели от роста.

— Прямо великан. Вот будет славно, да? А уж как легко станет соседские яблоки красть!

Блеск. Мы покатились со смеху.

— Проходит?

— Вроде…

— Вот и хорошо, вот и ладно. Высокие вырастете молодые красавцы. Дамы будут штабелями падать. От вас от обоих.

Я открыл глаза. Маманя всё ещё сидела у постели Синдбада. Тот дрыхнул: это было понятно по сопению.

Мы толпились перед входом, сдавали три пенса мистеру Арнолду и проходили. Все передние сиденья заняли малявки: пятилетние, шестилетние и прочие младшеклассники. Неважно: как только погасят свет, мы все залезем на сиденья с ногами. На задних сиденьях сидеть с ногами гораздо удобнее. А вот и Синдбад со своим классом. В новых очках! Одно стекло очков было заклеено черным, как у одноглазой миссис Бёрн с нашей улицы. Папаня говорил: это чтобы второй глаз разрабатывался, а то лентяйничает. Сачкует. По дороге из специальной аптеки, где мелкому покупали очки, мы ели мороженое «Голли»[13]. Ехали мы на поезде. Синдбад порадовал маманю, что скоро вырастет, станет взрослым дядькой, найдёт работу, получит первую зарплату, сядет на поезд, дёрнет стоп-кран и заплатит штраф пять фунтов.

— А какую работу ты найдешь, Фрэнсис?

— Хочу стать фермером.

— Фу, фермеры на поезде не ездят, — поморщился я.

— Это как это не ездят? — изумилась маманя, — Конечно, ездят. Что ж, если они фермеры, им за поездами по шпалам бегать?

Дужки обновки были снабжены проволочками, которые накрепко закручивались за уши, чтобы хозяин не потерял очки. Синдбад всё равно потерял.

Случалось, по пятницам после малой перемены отменяли занятия, и в актовом зале крутили кино. По четвергам нас предупреждали «не забудьте принести три пенса», но Лайам с Эйданом однажды забыли, но их все равно пустили, только пришлось дожидаться, пока не войдут все, кто уплатил. Мы стали дразниться, что мистер О'Коннелл нищий, не может наскрести шесть пенсов сразу, это я сам придумал так дразниться. Однако в понедельник Лайам с Эйданом деньги принесли. Но мы всё равно дразнились, и в конце концов Эйдан разревелся.

Хенно распоряжался кинопроектором и страшно собою гордился. Сидел за ним, как за штурвалом истребителя. Стол с проектором стоял за нашими спинами, посередине между рядами сидений. Как только свет выключали, мы, сгрудившись в проходе, подпрыгивали и в луче проектора строили пальцами разные фигуры, чаще всего лающую собачку. Тени наших рук чётко рисовались на экране. Это было лёгкое развлечение, а трудное начиналось тогда, когда наставало время вернуться на своё место. Все тебя не пускают, задерживают в проходе, пинают, на пальцы наступают, а ты ползёшь под креслами в грязи, в пылище… Блеск!

— Достаньте тетради по английскому языку.

Мы помешкали.

— Anois[14].

Мы стали доставать тетради. Мои все были обёрнуты в обои, которые остались у тети Мьюриэл после ремонта в ванной. Она тогда отдала папане рулонов десять одинаковых обоев, а папаня пошутил:

— На целый Тадж-Махал обоев накупила.

— Ш-ш-ш, — шикнула маманя.

У меня был пластмассовый трафарет для имён и названий. Патрик Кларк. Класс мистера Хеннесси. Английский язык. Руками не трогать.

— Этот ряд и этот, — велел Хенно, — принесите тетради. Seasaígí suas[15].

Мы сдали тетради Хенно, а он преспокойно подсунул их под передние ножки стола, чтобы изображение на экране было ровное.

Учителя стояли сбоку по двое-трое и шикали на нас весь фильм. Приваливались к стене; кое-кто покуривал. Одна мисс Уоткинс ходил вокруг дозором, но ни разу никого не поймала: стоило ей шагнуть в проход, как голова её чётко вырисовывалась, застя экран, и мы шумели:

— Не заслоняйте! Ну, не заслоняйте, пожалуйста!

Если день стоял солнечный, происходящего на экране, по большому счёту, было и не разглядеть — такие жиденькие висели на окнах шторы. Мы кричали «Ура!» каждому облачку, закрывшему солнце, и свистели ему вслед, когда оно уходило. Случалось, мы не смотрели фильм, а слушали, и всегда знали, что творится на экране.

Как обычно, показали пару-тройку мультиков про дятла Вуди. Я тоже умел издавать клич дятла Вуди.

— Тихо! — кричал учитель, — Перестаньте!

Рано успокоились. Когда мультики про Вуди подошли к концу и начались «Три козла отпущения», в кинозале остались только Хенно, мистер Арнолд и мисс Уоткинс. Дятел Вуди бередил мне горло, но дело того стоило.

— Я знаю, что это вы, Патрик Кларк.

Мисс Уоткинс разглядывала нас, как преступников на опознании, но ничего подозрительного не находила.

— Только попробуйте ещё раз.

Я дождался, пока она не уставится прямо на нас и попробовал ещё раз.

— Уаа-ках-ках-ках-кех-кух…

— Патрик Кларк!

— Это не я, мисс.

— Это птичка на картинке, мисс.

— Вы застите, мисс!

— Ой, а я вижу, как по мисс вошки-блошки бегают!

Она, по-прежнему застя луч проектора, подошла вплотную к Хенно, однако тот не соизволил остановить сеанс.

— Уаа-ках-ках-ках-кех-кух…

«Три козла отпущения» мне тоже нравились. Иногда крутили «Лорела и Харди», но мне больше нравились «Три козла отпущения». Некоторые называли их просто «Три козла», но я знал, что правильно: козлы отпущения, мне папаня сказал. Фильмы про них было почти невозможно пересказать: сплошной галдёж и лупцуют один другого. Звали козлов отпущения Лэрри, Мо и Кудряш. Подражая им, Кевин нажал мне на глаза пальцами — мы все вместе гуляли на пустыре за магазинами, — и я лишился зрения. Ослеп и даже не понял от боли, что ослеп. Глаза не открывались, и всё. Голова болела всеми головными болями разом: и болью от быстро слопанного мороженого, и болью гибкой ветки, когда двинут веткой промеж глаз. Я прижал к лицу ладони и не отнимал. И дрожал мелкой дрожью, как сестрёнка Кэтрин, когда уже с час поплачет-покричит. Притом дрожал против своего желания.

Я даже не соображал, что ору как резаный, это мне после рассказали. Ну, доложу я вам, и струсили же все, и забегали же! После, когда я наткнулся плечом на гвоздь, торчавший из стойки ворот, тоже орал как резаный, но совершенно сознательно, понимая, что выгляжу идиот идиотом. А тут я катался по мокрой земле и вопил, и наплевать мне было, как это выглядит со стороны. Вернулся с работы папаня. Маманя тут же рассказала ему, и он отправился к Кевинову папане разбираться. Я следил за ним из окошка спальни. Вернулся, но ничего не рассказывал. Кевин не знал, что обсуждают его папаня с моим, и готовился к смерти, особенно, когда разглядел фигуру моего папани сквозь стеклянную дверь прихожей. Но никто его не стал убивать, даже ругаться не стал. На следующий день за чаем я рассказал папане, как Кевин струсил. Он нимало не удивился.

Глаза у меня сделались красные. И фингал вдобавок.

Самое лучшее в «Трёх козлах отпущения» было то, что их показывали без перерывов. Чтобы поменять плёнку на новую, Хеннесси отматывал назад старую. На белом экране возникали небольшие цветные всплески, и раздавался странный звук: это плёнка щёлкала по пустой катушке. Перематывал Хенно целых сто лет, а сегодня все двести.

Включился свет, чтобы Хенно понял, где неполадки, и мы все повскакивали. Играли в цыплака: кто первый сядет, тот и цыплак.

Однажды на киносеансе у Злюка Кэссиди случился эпилептический припадок, и никто не обратил внимания. Шёл фильм «Викинги». Погода стояла пасмурная, так что этих «Викингов» мы посмотрели от начала до конца. Злюк рухнул с кресла, но мы подумали, это он поползать по полу решил. Фильм был обалденный, наверное, самый лучший в моей жизни. Мы громко топали, чтобы Хенно поторопился со второй плёнкой. И только тогда заметили Злюка.

— Сэр! У Люка Кэссиди припадок.

И разбежались в стороны, чтобы нам под горячую руку не попало.

Злюк сбил три стула, перестал трястись. Мистер Арнолд накрыл его курткой.

— Вот тебе и посмотрели кино, — вздохнул Лайам.

— А что, дальше не покажут? Почему?

— Потому что Злюк.

Мистер Арнолд просил:

— Пальто, мальчики, несите свои пальто.

— Пойдём посмотрим, — набрался духу Кевин.

Мы протолкнулись через два ряда школьников и стали глазеть на Злюка. Он будто бы спал, только казался бледней обыкновенного.

— Воздуху дайте, мальчики, воздуху. Расступитесь.

Хенно и мистер Арнолд укрыли Злюка четырьмя пальто. Лицо не закрыли. Значит, не умер.

— Кого послать к мистеру Финнукану?

Мистер Финнукан — это директор.

— Сэр!

— Сэр!

— Меня, сэр!

— Ты пойдёшь. — Хенно ткнул пальцем в Иэна Макэвоя. — Пойдёшь к директору и доложишь о происшествии. О чём ты доложишь?

— Что у Люка Кэссиди припадок, сэр.

— Правильно.

— А давайте, сэр, мы его понесём.

— ЧТО ПРИТИХЛИ ВЫ, В ЗАДНИХ РЯДАХ?!

ЧТО ПРИМОЛКЛИ?! — это викинг.

— Мал-чать! Сядьте! Немедленно!

— Это не моё место, сэр…

— Мал-чать!

Мы сели. Я обернулся к Кевину.

— Ни звука, мистер Кларк, — предупредил Хенно, — Всё внимание на экран.

Саймон, Кевинов братишка, поднял руку. Он сидел в первых рядах.

— Так, кто там руку поднимает?!

— Малахи О'Лири не успел в туалет, сэр.

— Сядьте.

— По-большому не успел, сэр.

— Сядьте! Немедленно!

Лучше всего в «Викингах» была музыка: просто блеск. Всякий раз, как ладья викингов возвращалась домой, на утёс поднимался воин с огромной трубой, не то рогом, играл особенную мелодию, и вся деревня бегом выбегала из домов на берег — встречать родных. И бой начинался этой особенной музыкой. Блеск. Запоминалось на всю оставшуюся жизнь. В финале убили главного викинга — не помню, как его звали, — и соратники положили его в лодку, накрыли дровами, подожгли и оттолкнули лодку от берега. Медленно-медленно я стал напевать под нос погребальную мелодию, зная, что сейчас она зазвучит. И верно, она зазвучала.

Я убил крысу клюшкой для кёрлинга. Очень удачно. Просто размахнулся клюшкой и… Я же не рассчитывал, что этот здоровенный крысюк кинется наперерез. Больше того, надеялся, что у паразита хватит мозгов удрать. И всё-таки здорово, с каким смаком клюшка врезалась в крысий бок и поддела тварь кверху. Не просто здорово — восхитительно.

Я испустил боевой клич.

— Видали? Видали?

Крыса лежала в собственном дерьме, слабо подёргиваясь; из пасти у неё текло. Это было восхитительно.

— Чемпи-он! Чемпи-он! Чемпи-он!

Мы подползли к умирающей крысе. Я тоже полз, но очень хотел посмотреть и старался обогнать всех. Крыса ещё дергалась.

— Ещё дёргается.

— Это не она дёргается, а нервные импульсы.

— Нервы умирают последними.