Помоги проекту - поделись книгой:
Несколько позже двинулись в путь большие феодальные ополчения французских рыцарей под предводительством Роберта, герцога Нормандского, Стефана, графа Блуа и графа Роберта II Фландрского. У себя дома Роберт Нормандский, старший сын Вильгельма Завоевателя, находился в стесненных обстоятельствах: в постоянных войнах с братом, английским королем Вильгельмом II Рыжим, он безуспешно оспаривал свои права на престол и едва не лишился Нормандии. Крестовый поход избавлял его от всех этих неурядиц и сулил завоевание новых земель. Различные мирские побуждения толкнули к участию в походе и достаточно богатого, но жадного графа Блуа, оказавшегося впоследствии весьма трусливым крестоносцем, и Роберта II Фландрского.
К герцогу Нормандскому примкнули не только его французские вассалы, но и бароны и рыцари из Англии и Шотландии; изрядное число крестоносцев потянулось и за двумя другими предводителями.
Все эти войска французских и отчасти английских рыцарей, перейдя через Альпы, в ноябре 1096 г. прибыли в Италию и большей частью остались на зиму. Только весной следующего года они из Бриндизи направились морем в Драч, а оттуда, по той же римской дороге (через Охрид — Водену — Солунь — Редесто — Селимврию), — в Константинополь.
Так, разными путями, но примерно из одинаковых побуждений двинулись на Восток ополчения феодалов Запада. Впрочем, они состояли не из одних «благородных». За рыцарями пошло немало бедняков из крестьян, надеявшихся, что в дальних странах им удастся добиться лучшей доли.
Конечно, сеньоры и рыцари были несравненно лучше подготовлены к походу, чем толпы первых крестоносцев.
Они постарались запастись средствами на дорогу. Одни отняли последнее у своих крестьян; другие, не довольствуясь своими, обобрали крепостных своих соседей; третьи сочли за лучшее распродать или заложить свои земли и другое имущество (полностью или частично). Готфрид Бульонский заключил сделки с льежским и верденским епископами: за 3 тыс. марок серебром он продал им некоторые из своих поместий и даже родовой замок Бульон заложил первому из них. Подобным же образом поступили с иными своими владениями Раймунд Тулузский и многие из его будущих соратников из Лангедока.
Примеру знатных сеньоров старались следовать и феодалы меньшего ранга, которые распродавали свои права (право охоты, суда) и закладывали недвижимость.
Клюнийские монахи, на словах порицавшие алчность и корыстолюбие, на деле не прочь были умножить богатства своих обителей за счет крестоносцев. Да и вообще католическая церковь не преминула воспользоваться обстоятельствами для того, чтобы увеличить свои земельные владения: епископы и аббаты Южной Франции, Лотарингии и других областей, спеша не упустить благоприятный момент (падение цен, нужда крестоносцев в деньгах), скупали имения сеньоров, собиравшихся в крестовый поход. Говоря словами американского историка Ф. Данкэлфа, церковь «сделала хороший бизнес на закупках и приобретении в залог за деньги собственности крестоносцев»[22].
Запасаясь звонкой монетой, рыцари и сеньоры не забывали и о другом: для успешного похода прежде всего необходимо было оружие. Вооружение и снаряжение рыцарского войска было значительно совершеннее, чем у крестьян. Каждый рыцарь имел при себе меч с обоюдоострым стальным клинком. Это оружие иногда служило и для религиозных надобностей: перекладина, отделявшая эфес от клинка, придавала мечу форму креста, и рыцарь мог, воткнув его в землю, читать перед ним молитвы. У рыцаря было также деревянное копье с металлическим наконечником — обычно в форме ромба. Помимо своего прямого назначения, копье тоже выполняло одну подсобную функцию, — оно являлось древком для флажка с длинными лентами, прикреплявшегося под наконечником; ленты, развеваясь, когда рыцарь скакал на коне, не только придавали живописный вид самому копьеносцу, но и... пугали лошадей противника. Необходимой принадлежностью рыцарского вооружения был также деревянный, обшитый металлическими пластинками щит (круглой или продолговатой формы). В бою рыцарь держал его левой рукой. Голову крестоносца прикрывал шлем, а тело — кольчуга (некоторые захватили с собой даже двойные кольчуги) или латы. Защищены были не только голова и туловище, но и ноги: на них надевались кожаные наколенники и поножи, также снабженные металлическими пластинками. Словом, рыцарь в полном вооружении представлял собою как бы крепость в миниатюре, и притом подвижную, на коне. Много всякого военного имущества везли крестоносцы — нужно было иметь при себе и запас копий или дротиков, и палатки, и сбрую для коней — всего не перечислить.
Относительно более правильной по сравнению с крестьянскими была и организация феодальных ополчений, — но только относительно. Эти ополчения с самого начала крестового похода не представляли собой единого войска. То были отдельные отряды, почти не связанные друг с другом. Каждый сеньор отправлялся со своей дружиной. Не было ни высших, ни низших предводителей, ни общего командования, ни общего маршрута или плана кампании. Состав отдельных ополчений, стихийно группировавшихся вокруг наиболее именитых феодалов, часто менялся, так как рыцари-воины подчас переходили от одного предводителя к другому, в зависимости от материальных выгод, которые, как им казалось, они могли получить от этого.
Еще не достигнув Константинополя, эта разбойничья рать начала грабить и насильничать. Лотарингские рыцари с грабежом прошли всю Нижнюю Фракию. Жестокие насилия над населением Эпира, Македонии и Фракии чинили нормандские рыцари Боэмунда Тарентского. Не менее дикими разбоями ознаменовали свой переход через Далмацию крестоносцы графа Тулузского. Южнофранцузский летописец Раймунд Агильерский, являвшийся капелланом графа во время похода, в своей «Истории франков, которые взяли Иерусалим», рассказывает, как земледельцы Славонии (Далмации) отказывались продавать что-либо рыцарям и давать им проводников, как при приближении крестоносцев они бежали из своих сел, убивали скот, лишь бы он не достался разбойникам с крестами на знаменах. Жители Славонии видели в крестоносцах прежде всего грабителей и насильников. Да они и были такими на самом деле. Раймунд Тулузский, например, снискал себе печальную известность в Далмации своими зверствами: однажды он (об этом не без гордости рассказывает его капеллан) приказал выколоть глаза и отрубить руки и ноги далматинцам, захваченным в плен его рыцарями. Во фракийских городах Руссе и Редесто рыцари графа Сен-Жилля, по словам того же летописца, «взяли огромную добычу». С воинственным кличем «Тулуза, Тулуза!» они атаковали Руссу и, ворвавшись в город, учинили дикий грабеж.
Весь путь западных крестоносцев по Балканскому полуострову сопровождался разнузданными грабежами и разбоями. Но это было лишь начало. Во всей своей неприглядности поведение христовых воинов предстало позднее.
Страшась крестоносного воинства и ставя различные преграды на его пути, Алексей Комнин вместе с тем не прочь был использовать силы непрошеных пришельцев с Запада с выгодой для Византии. Он решил склонить крестоносцев к тому, чтобы они принесли ему ленную присягу на все те земли, которые будут ими завоеваны. Расчет был прост: с помощью рыцарей Византия хотела добиться того, чего собственными силами она не в состоянии была сделать: вернуть под свою власть территории, утраченные в разное время в результате завоеваний восточных народов, — и Малую Азию, и Сирию, и другие земли на Востоке. А чтобы сделать предводителей крестоносцев, которых Алексей I задумал превратить в своих вассалов, сговорчивее, он начал — еще в то время, когда рыцари бесчинствовали на Балканах, — наносить им (при содействии печенегов) более или менее ощутительные удары. Несколько отрядов Раймунда Тулузского было разбито византийцами близ Редесто, и крестоносцы бежали, бросив оружие и оставив поклажу на поле боя.
Навязать главарям крестоносцев вассальные узы оказалось делом нелегким. Когда французско-немецкое ополчение Готфрида Бульонского зимой 1096/97 г. подошло к Константинополю, возник серьезный конфликт с Византией. Готфрид Бульонский уклонился от ленной присяги императору. Алексей Комнин, отбросив на время дипломатию, применил военную силу: он оцепил печенежской конницей лагерь герцога. В первых числах апреля произошла открытая стычка императорских отрядов с лотарингцами: лучники Алексея I засыпали их тучей стрел. Отряд крестоносцев оказался изрядно потрепанным. Готфрид Бульонский был вынужден уступить и стать ленником византийского императора. После этого Алексей Комнин поспешил переправить лотарингское рыцарство через Босфор. Он старался не допустить, чтобы все крестоносные ополчения в одно и то же время явились в Константинополь: скопление варварской рати в столице могло помешать его замыслам.
Греческий император особенно опасался приближавшегося к столице войска исконного врага Византии — предводителя итало-сицилийских нормандцев Боэмунда Тарентского. Однако именно Боэмунд, на первых порах, по крайней мере, причинил императору меньше всего хлопот. Он прибыл в Константинополь в начале апреля 1097 г. и, слегка поразмыслив, согласился стать вассалом Алексея Комнина. Разумеется, никакого значения своей присяге этот искатель добычи не придавал. Да и сам император с подозрительностью отнесся к дружеским уверениям, в которых рассыпался хитрый нормандец. Алексей I, со своей стороны, не намерен был всерьез принимать во внимание обязательства, вытекавшие для него из положения сюзерена. В конце апреля 1097 г. и войско князя Тарентского было переправлено в Малую Азию.
Как раз в это время в Константинополь явилось внушительное ополчение Раймунда Тулузского; затем спали прибывать и другие рыцарские отряды. У Константинополя сосредоточились значительные силы вооруженных паломников. Греческая столица переживала тревожные дни. Нередко происходили столкновения между греками и крестоносцами. Византийской аристократии западные рыцари казались дикарями. Своим поведением они как бы старались оправдать эту репутацию: держали себя грубо, вызывающе, заносчиво. Анна Комнина дает весьма нелестную характеристику титулованным мужланам, прибывшим с Запада. Пригороды Константинополя подвергались разграблению. У местного населения отбиралось продовольствие для прокормления всей этой необыкновенно прожорливой и, по большей части, далекой от аскетического настроения массы людей.
А тем временем Алексей Комнин, льстя одним, всячески задабривая и одаривая других, скрывая свои страхи и опасения, требовал от главарей клятвы в том, что все города и земли, которые крестоносцам удастся отвоевать у сельджуков, будут возвращены Византии. Многие не сразу соглашались удовлетворить это требование. Чувства христианского бескорыстия были достаточно чужды этим «борцам за веру христову».
В конце концов дипломатическое искусство византийцев взяло верх. Почти все предводители крестоносцев стали вассалами греческого императора по тем владениям, которые им должны были достаться в результате победы над «погаными»; почти все они принесли по западно-феодальному обычаю соответствующую присягу Алексею Комнину. Впрочем, иные не пожелали даже этой, ни к чему не обязывающей формальностью прикрыть свои корыстные захватнические намерения на Востоке. К их числу принадлежал Раймунд Тулузский. Он отказался подчиниться константинопольскому императору. Граф Сен-Жилля заявил, что он взял крест не для того, чтобы самому стать господином, и не для того, чтобы сражаться за кого-либо другого, кроме того, ради которого он оставил свои земли и богатства, то есть бога. На самом деле этот провансальский сеньор просто не был столь изворотливым, как его будущий соперник — Боэмунд Тарентский. Последний, между прочим, пытался даже сам уговорить Раймунда IV принести вассальную присягу императору. Нормандец, видимо, рассчитывал таким путем завоевать доверие Алексея Комнина. Но его вмешательство не помогло. И даже попытка императора проучить провансальцев, как это было сделано раньше с лотарингцами, т. е. организовать нападение византийских войск на рыцарей Раймунда, не увенчалась успехом. Граф Тулузский, который, по выражению одного немецкого историка, был благочестив, как монах, и жаден, как нормандец, опасался, что присяга императору лишит его земель, ради приобретения которых он и отправился на Восток. В конце концов Раймунд IV согласился принять лишь довольно неопределенное обязательство, заявив, что ни он сам, ни его люди «не нанесут ущерба императору». Это, конечно, не была присяга вассала сеньору.
Весной 1097 г. одно за другим рыцарские войска были переброшены в Малую Азию. Начался длительный, продолжавшийся свыше двух лет поход к Иерусалиму.
Впоследствии его описали многочисленные западноевропейские (или, как их обычно называют, латинские) хронисты[23]. Среди них были и рыцари, сами участвовавшие в войне с «неверными» (вроде анонимного автора «Деяний франков»), но большей частью летописцами похода выступали церковники. Некоторые из них тоже являлись его участниками (Раймунд Агильерский, Фульшер из г. Шартра), другие — только современниками, передававшими ход событий на основании рассказов тех, кто вернулся домой, или знавших об этих событиях из других источников (Эккехардт Аврейский и др.). Многие сочинения, написанные «по горячим следам», перерабатывались в более поздние времена церковными писателями, по тем или иным причинам интересовавшимися первым крестовым походом (Вильгельм Тирский, например, описал первый крестовый поход в конце XII в.).
Так на Западе возникла обширная литература о походе феодалов на Иерусалим. К сочинениям хронистов примыкает и рыцарский эпос — «Песнь об Антиохии» и другие произведения, воспевающие различные «подвиги» крестоносцев. Хотя этот эпос окончательно сложился много позднее крестового похода, и эпические произведения — это скорее поэмы, чем исторические сочинения в строгом смысле слова (слишком уж много в них поэтического вымысла, а подчас и сказочной фантазии), все же и эти памятники сохранили немало ценных сведений о крестовом походе.
Вся эта литература, однако, рисовала его в общем довольно однобоко: в хрониках и других произведениях, созданных на Западе, отчетливо чувствуется и западная точка зрения.
Иначе изображались события рыцарского похода писателями восточных стран. Здесь, на византийско-арабском Востоке, вокруг первого крестового похода сложилась своя литературная традиция. То, что ускользало из поля зрения латинских авторов или о чем они не желали распространяться, дабы не бросить тень на «дело божье», совсем по-иному представлялось образованным людям Востока. И надо отдать должное этим писателям: они судили о западных завоевателях более объективно, чем их собственные летописцы. Историку необходимо поэтому принимать в расчет и то, что сообщают гречанка Анна Комнина, армянские и сирийские историки XII в. (Матвей Эдесский, Михаил Сириец), а также арабские писатели этого и следующего столетий (в XII в. — Усама ибн Мункыз и Ибн аль-Каланизи из Дамаска, в XIII в. — Камаль ад-Дин, автор «Хроники Алеппо», Ибн аль-Асир и многие другие хронисты).
Вот как рисуется история большого крестового похода на основании многочисленных латинских и восточных источников.
Закончилась эта битва неожиданно.
Осада шла успешно для крестоносцев. В разгар ее, в тот момент, когда рыцари уже собирались вскарабкаться на стены города, греческие части, к удивлению осаждавших, были кем-то впущены город, и тотчас ворота его заперты перед крестоносцами. На башнях Никеи сразу же были подняты византийские флаги.
Дело в том, что Алексей Комнин, хорошо понимавший цену вассальным обязательствам вождей крестоносцев и боявшийся, что, взяв Никею, воины христовы не выполнят условий договора с Византией, сумел за их спиной сговориться с командованием никейского гарнизона: сельджуки обязались сдать Никею в руки Михаила Вутумита, что и было сделано. Греки, таким образом, вероломно, с точки зрения западных рыцарей, овладели городом. Крестоносцы, возлагавшие большие надежды на богатую добычу, были обмануты в своих ожиданиях. Впрочем, они удовлетворились некоторой толикой золота и серебра, отданной им в награду за ущерб. Греки ведь захватили в Никее казну Килидж-Арслана, а обладание Никеей стоило того, чтобы поделиться кое-чем с западными варварами.
От Никеи крестоносцы, двинувшись двумя армиями (одна шла вслед за другой на небольшом расстоянии), направились на юго-восток. К этому времени общая опасность заставила Килидж-Арслана помириться и даже объединиться со своими вчерашними врагами — каппадокийскими эмирами. Второе крупное столкновение крестоносцев с сельджуками произошло 1 июля 1097 г. неподалеку от г. Дорилея. Битва эта развернулась в долине, окруженной холмами. Сельджуки, расположившиеся здесь накануне, атаковали в лоб передовые части крестоносцев во главе с Боэмундом и осыпали их градом стрел. В этот момент подоспели остальные рыцарские войска под предводительством Раймунда Тулузского, которые потеснили сельджуков. На исход сражения, между прочим, повлияло выступление рыцарского отряда, которым командовал не кто иной, как папский легат Адемар. Действуя по собственной инициативе, почтенный прелат, вооруженный палицей, неожиданно для сельджуков обрушился на них с холмов во главе своего отряда. Противник был обращен в бегство; сельджуки бросили на поле боя все снаряжение, даже палатки султана и эмиров, полные драгоценностей. Силы Килидж-Арслана потерпели при Дорилее серьезное поражение, и это предрешало исход войны в Малой Азии.
Тем не менее, дальнейший переход крестоносцев (к Иконию, затем — Ираклии) через горные, подчас безводные местности, при палящей июльской жаре оказался нелегким.
Не только зной изнурял крестоносцев. Сельджуки постарались затруднить продвижение противника. Мосты через реки разрушались; колодцы приводились в негодность. Многие области были опустошены, и подчас рыцарям приходилось испытывать острый недостаток в продовольствии и воде. От нехватки воды гибли кони. Одним рыцарям пришлось спешиться, другие пересели на волов, погрузив снаряжение в повозки, запряженные козлами, овцами и даже собаками.
Однако жажда завоеваний оказалась сильнее всех препятствий. Рыцари устремились за добычей, стараясь наверстать упущенное в Никее. Золото и серебро — вот что прежде всего слепило глаза «спасителям гроба господня». Что значил по сравнению с этим блеском жар солнца, изнурявший и людей, и лошадей? Накануне битвы при Дорилее Боэмунд Тарентский для поднятия боевого духа своих воинов произнес перед ними речь. Он призвал их «быть единодушными в вере Христа»: «Все вы станете богатыми, если бог дарует нам сегодня победу над погаными», — заявил князь Тарентский. Нормандский авантюрист знал, чем возбудить храбрость воинов божьих. И не случайно латинские хронисты, рассказывая о переходе крестоносцев через Малую Азию, о происходивших там битвах с сельджуками, всегда самым тщательным образом перечисляют все, что доблестные рыцари креста приобретали в результате успехов своего оружия. Золото и серебро в этих описаниях — на первом месте. Крестоносцы «взяли большую добычу — золото и серебро, коней и ослов, верблюдов, овец, быков и многое другое», — пишет, например, Тудебод, южнофранцузский священник, очевидец событий, об итогах дорилейского сражения. Такими сообщениями пестрят хроники западных летописцев крестового похода. «Гроб господень» и освобождение «братьев-христиан» были оставлены.
Попав в Малую Азию, сеньоры с жадностью кинулись на завоевание земель.
В сентябре 1097 г. главные силы крестоносцев направились от Ираклии на северо-восток, в обход горной цепи Тавра, через Кесарию, Коману, Коксон — к армянскому городу Марашу. Избрать этот путь рекомендовал крестоносцам предводитель византийского отряда, участвовавшего в походе, — Татикий. Византийские политики преследовали свои цели: в данном случае речь шла о том, чтобы попытаться вернуть под власть империи армянских князей, которые только формально считались подчиненными Константинополю. Главари крестоносцев согласились последовать совету Татикия, так как дорога, которую он указывал, была все же менее опасной по сравнению с другой, проходившей горами Тавра и ведшей затем через сирийские горные проходы в долину реки Оронта. Это была очень узкая и в дождливое время года труднодоступная дорога.
Однако некоторым предводителям крестоносцев совет Татикия пришелся не по душе: они не могли забыть коварства Алексея Комнина при взятии Никеи и, подозревая греков в новых «изменах», решили действовать по-своему. Отряды, которыми командовали Балдуин, брат Готфрида Бульонского, и Танкред, вскоре по выходе из Ираклии отделились от остальных и круто повернули на юг, в армянскую Киликию. Каждый из этих предводителей (у одного было около 2500, у другого — 300 воинов) стремился как можно скорее стать владетельным князем, подчинить себе земли и города в этой стране.
Обуреваемые жаждой богатства, оба феодальных хищника в сентябре 1097 г. вступили здесь в ожесточенную распрю друг с другом из-за города Тарса. Первоначально Балдуин предложил Танкреду совместно ограбить... христианское население Тарса. «Ворвемся туда вместе и ограбим город, и кто сможет получить больше — получит, кто сможет больше взять — возьмет», — так пишет хронист об их замыслах. Но эти планы были быстро оставлены. Город достался сперва племяннику Боэмунда Тарентского, однако затем перешел в руки Балдуина, отряд которого, при поддержке морского пирата Гвинимера Булонского[25], выбил Таниреда из города. Танкред не растерялся: он набросился на другие города Киликии — Адану, Мамистру... Затем, чтобы отомстить за Тарс, нормандец напал на рыцарей Балдуина, но баталия оказалась неудачной для мстителя — кое-кто из его командиров даже попал в плен к Балдуину.
Некоторые современные зарубежные ученые пишут о замечательном единодушии, якобы царившем среди крестоносцев. Они рисуют первый крестовый поход как результат единого порыва, слившего будто бы в одном благочестивом стремлении западных сеньоров и рыцарей из разных стран[26]. Уже начальные события этого грабительского предприятия ясно показывают, что нет никаких оснований видеть в крестовом походе выражение единства христианского Запада в борьбе с мусульманским Востоком. Если что-либо и соединяло феодалов, то, в первую очередь, это были отнюдь не помыслы о религиозных святынях, а общность захватнических намерений крестоносцев. Такое единство не могло быть ни длительным, ни прочным. Свидетельством тому являются не только распри Балдуина и Танкреда в Киликии, но и конфликты, наметившиеся в это же время и в главной армии крестоносцев. В то время, как войско Боэмунда, выйдя из Команы, пустилось преследовать остатки разбитой армии эмира Данишмендидского[27], граф Раймунд Тулузский, прослышав, будто турки оставили Антиохию, срочно выслал вперед отряд в 500 рыцарей, чтобы овладеть ею, пока не поздно. Слух об уходе сельджуков из Антиохии оказался ложным. Но, когда Боэмунд узнал о поведении Раймунда, он, по рассказу хрониста, впал в неописуемую ярость. С этого времени между князем Тарентским и графом Сен-Жилля, двумя самыми видными вождями крестоносного воинства, началась не затухавшая более вражда.
Между тем главные силы крестоносцев миновали Коксон. По не совсем ясным причинам они сошли с первоначально намеченного маршрута и двинулись к Марашу по высоким («дьявольским», как выражаются хронисты) горам Анти-Тавра, где даже в лучшее время года условия для перехода были мало благоприятными. А теперь уже стоял октябрь. Хлынули дожди: узенькие горные тропки размыло водой. Пришлось карабкаться по ним, то поднимаясь круто вверх, то скользя вниз по обрывам. Нередко и люди, и лошади срывались в глубокие пропасти. Та же участь постигала и вьючных животных. Их пробовали связывать вместе, но это не помогало: увлекая друг друга, они то и дело падали в бездну. Подчас рыцари, утопавшие в грязи, бросали свое тяжелое снаряжение, если не удавалось сбыть его пехотинцам. «Рыцари стояли повсюду печальные, били себя от чрезмерной печали и горя, не зная, что будет с ними самими и их оружием, продавали свои щиты и наилучшие кольчуги со шлемами за три или пять денариев, или сколько кто мог получить. Не сумевшие продать, даром бросали их прочь и шли», — вспоминал впоследствии об этом времени летописец Боэмунда.
Поздней осенью 1097 г. войско крестоносцев прибыло в Мараш. Сюда же явился и Балдуин с оставшимися у него рыцарями. Раздоры с Танкредом подорвали престиж Балдуина среди крестоносцев, и он поспешил уйти из Киликии. Однако неуемный захватчик пробыл в Мараше лишь два дня, после чего направился дальше на восток — к Евфрату. Он захватил здесь крепости Телль-Башир и Равендан, а в начале 1098 г. хитростью и силой завладел богатым армянским городом Эдессой, крупным центром ремесла и караванной торговли, лежавшим на пути из Месопотамии в Сирию[28].
Утвердившись в Эдессе и сблизившись с частью армянской знати, Балдуин стал всячески притеснять жителей города и окрестных земледельцев, обогащаясь за их счет. По призыву Балдуина в Эдессу помчались и некоторые другие сеньоры, оставившие всякую мысль о Иерусалиме; больше всего их манили богатства Эдессы. По словам одного хрониста, Балдуин «каждый день расточал много подарков золотыми безантами, талантами, серебряными сосудами», — т. е. самым откровенным образом грабил город. Его приспешники расхищали земли, должности, деньги. Армяне, притесняемые и унижаемые крестоносцами, уже в декабре 1098 г. подняли восстание, во время которого искали помощи у сельджуков. Руководители восстания были схвачены и по приказу Балдуина казнены, а имущество их отдано франкским рыцарям. Многие участники волнений были заключены в темницы; некоторым из состоятельных людей удалось освободиться за огромный выкуп (от 20 до 60 тысяч безантов за человека). Власть Балдуина в Эдессе отныне держалась исключительно на терроре против единоверцев-армян, на пытках и истязаниях.
Так, разбойничьим путем было положено начало первому государству крестоносцев на Востоке — графству Эдесскому.
Выразительно пишет об утверждении здесь западных феодалов армянский хронист Матвей Эдесский: «И подобные неисчислимые и неслыханные дела они совершали ради грабежа сокровищ, предав страну разграблению, а людей — жестоким мучениям. Они помышляли лишь о зле и полюбили стезю злодеяний».
Антиохия, лежавшая неподалеку от моря, на берегу реки Оронт, являлась одним из самых значительных городов Восточного Средиземноморья. Когда-то она принадлежала Византии, затем была отнята у нее арабами; в последней трети X в. византийцы вновь отвоевали было город, но в 1084—1085 гг. им овладели сельджуки: с 1087 г. здесь правил сельджукский эмир аль-Ягысьяни. Антиохия была городом-крепостью: ее окружали стены такой толщины, что по ним, как рассказывают современники, могла проехать четверка лошадей; к тому же вдоль стен имелось 450 башен, а юго-западная часть города была расположена на крутых горах. Овладеть Антиохией, игравшей очень большую роль в восточной торговле, было задачей весьма заманчивой для западных рыцарей, и, несмотря на мощь городских укреплений, дело это по существу не представляло особых трудностей: сельджукский гарнизон был сравнительно невелик. Однако крестоносцы, устрашенные одним видом этой крепости, решили ждать прибытия подкреплений, слухи о которых уже распространились в войске. Только Раймунд Тулузский предложил тотчас штурмовать Антиохию. Его предложение не нашло поддержки среди других предводителей, и воинство креста приступило к осаде города. Но рыцари действовали крайне неумело: им было почти незнакомо искусство осадной войны, они допустили массу промахов. В течение нескольких месяцев крестоносцы терпели одну неудачу за другой. Очень многие рыцари предпочитали (в ожидании будущих небесных и земных благ) систематически грабить и разорять богатые окрестности Антиохии, не заботясь о последствиях. Осажденные имели возможность то и дело совершать вылазки из города, который с юга вообще не был блокирован, тревожить набегами крестоносцев, мешать пополнению съестных припасов. Подошла зима, полили бесконечные дожди... На третьем месяце осады все ресурсы крестоносцев оказались на исходе. Начав после невоздержанных пиров испытывать голод (по словам одного хрониста, каждый седьмой крестоносец умирал голодной смертью), рыцари приуныли. Голодным воинам не могли помочь фрукты и вино, которые им прислал с Кипра находившийся там иерусалимский патриарх Симеон. Патриаршей милостыни хватило ненадолго. А окрестные жители — крестьяне, ради «освобождения» которых крестоносцы явились на Восток, соглашались продавать им продукты питания только по очень высоким ценам. Наиболее малодушные стали покидать войско. Как-то утром исчез Петр Пустынник (он еще в Константинополе примкнул к рыцарскому ополчению), а с ним — виконт Гийом Шарпантье и другие. В погоню за беглецами снарядили Танкреда: дезертиров вернули, но бегство из-под Антиохии не прекратилось[29].
Правда, с Запада стали прибывать подкрепления. Словно чуя предстоящую поживу, к Антиохии с берегов Атлантического океана и Средиземного моря двинулись десятки кораблей — тут были и генуэзцы, и фламандцы, и англичане. В ноябре 1097 г. в антиохийской гавани святого Симеона бросили якорь несколько генуэзских кораблей. В марте 1098 г. прибыл английский флот под командованием англосакса Эдгара Ателинга; зайдя по дороге в Константинополь, он погрузил на борт кораблей осадные орудия и материалы для постройки других таких же машин. На выручку рыцарей спешили не столько западные купцы, сколько пираты... Но и аль-Ягысьяни обратился за помощью к другим сельджукским владетелям: дамасский эмир Дукак выслал к Антиохии крупные силы. Они были с трудом разбиты соединенным 20-тысячным отрядом Боэмунда и Роберта Фландрского, которые в поисках продовольствия предприняли в декабре 1097 г. очередную попытку ограбления местности к югу от осажденного города. При этом победители сами понесли серьезные потери в людях. Несколько позднее было отражено и нападение войска эмира Алеппо Рудвана. Однако положение крестоносцев, несмотря на это, становилось все более затруднительным.
Крестоносные бароны пытались было завязать переговоры о союзе против сельджуков с фатымидским Египтом — факт, показывающий, что в критические моменты крестового похода реальные политические интересы отодвигали в сторону всякого рода религиозные соображения.
Но египетский визир аль-Афдаль предложил не приемлемые для главарей крестоносного войска условия: раздел Сирии и Палестины, при котором Иерусалим остался бы за Египтом.
Затруднительным положением рыцарских отрядов воспользовался Боэмунд Тарентский, который давно уже намеревался завладеть Антиохией и притом отнюдь не для «блага христианства», а исключительно ради своей собственной выгоды. Нормандский вассал Алексея Комнина прежде всего постарался хитростью отделаться от опеки верховного сюзерена главарей крестоносцев. Греческий отряд под командованием византийского военачальника Татикия находился в лагере крестоносцев и мог помешать его замыслам. Боэмунд сумел запугать Татикия, объявив греческому полководцу, что бароны готовят покушение на его жизнь, что с этой целью ими уже составлен заговор против него и пр. В феврале 1098 г. Татикий под первым попавшимся предлогом покинул лагерь и отбыл на Кипр. Тотчас среди крестоносцев распространился слух о предательстве Византии. Удалением Татикия и слухами об его измене Боэмунд стремился подготовить почву для того, чтобы другие вожди крестоносцев не вздумали позднее поднять вопрос о передаче Антиохии византийскому императору, ленниками которого они как-никак являлись.
Вслед затем хитроумный князь Тарентский завязал тайные переговоры с одним из сельджукских военачальников, отряд которого охранял башню «Двух сестер» на западной стороне Антиохии. В конце концов, ему удалось подкупить командира башни, который согласился впустить в город рыцарей Боэмунда.
В момент, когда крестоносцы, терзаемые голодом и страхами перед будущим, совсем было повесили головы, Боэмунд заявил предводителям, что сможет быстро покончить с Антиохией, если ему обещают, что город будет предоставлен в его, Боэмунда, распоряжение. Столь дерзкое и откровенное предложение нормандского авантюриста натолкнулось вначале на отказ многих главарей крестоносцев. Не желая отдавать Боэмунду такую заманчивую добычу, крестоносные хищники, иные из которых, например, граф Раймунд Тулузский, сами не прочь были сесть князьями в Антиохии, напомнили ему о вассальной присяге Алексею Комнину. Князь Тарентский не думал, однако, отказываться от своих намерений. Встретив оппозицию со стороны других предводителей крестоносцев, он сделал вид, что оставляет задуманное, и даже объявил во всеуслышание, что домашние дела требуют его немедленного возвращения на родину. На языке нашего времени поведение Боэмунда нельзя назвать иначе как шантажистским. Но для этого крестоносца все средства были хороши. Намеки Боэмунда возымели свое действие — и на то была своя причина. Именно в этот момент, как гром, поразила рыцарей, мучимых голодом, весть о том, что с востока приближается к Антиохии многотысячная армия мосульского атабека Кербоги. Действительно, в мае 1098 г. огромное войско правителя Мосула выступило против крестоносцев. Продвижение западных завоевателей стало тревожить сельджукскую знать: к Кербоге направили свои отряды другие властители сельджуков — эмиры центральной и северной Месопотамии, Дукак из Дамаска, сельджукские князья персидских областей. Сначала эта армия двинулась к Эдессе: Кербога хотел прежде всего покончить с этим государством крестоносцев. Армия атабека мосульского задержалась под Эдессой три недели. В конце мая она повернула к Антиохии.
Часть крепостной стены Антиохии
Слухи о том, что Кербога оставил Эдессу, усилили панику среди крестоносцев. Из лагеря воинства христова бежал граф Стефан Блуаский. Поход отнюдь не разорил этого крупнейшего французского сеньора, о богатствах которого во Франции говорили, что у него столько же замков, сколько дней в году. Стефан Блуаский писал своей супруге из-под Антиохии: «Верь мне, моя дорогая, что у меня теперь в два раза больше золота и серебра, чем было тогда, когда я ушел от тебя». Этот крестоносец не счел возможным подвергать опасности добро, награбленное на Востоке, ради сомнительного освобождения «гроба господня»: сев на корабль вместе с другими бежавшими с ним рыцарями, он отплыл в Александретту, а оттуда направился через Малую Азию восвояси.
При таком положении дел бесталанным главарям разбойничьего войска, встревоженным приближением Кербоги, в конце концов не оставалось ничего, кроме как пойти на уступки Боэмунду.
Получив от вождей требуемые обещания (передать ему Антиохию, если он избавит их от безвыходного, как им казалось, положения), Боэмунд немедленно взялся за дело. В ночь на 3 июня 1098 г. он ввел свой отряд через башню «Двух сестер», преданную ее начальником, в Антиохию. Одновременно был произведен штурм города в других местах. Сельджуки были застигнуты врасплох, и город таким образом перешел к крестоносцам (не сдалась только находившаяся внутри городских стен цитадель, которую стойко оборонял сельджукский гарнизон)[30]. Победители с избытком вознаградили себя за лишения предшествующих месяцев осады. Они уничтожили сотни жителей Антиохии: опьяненные кровавым зрелищем, крестоносцы не отделяли мусульман от христиан. Воины христовы дочиста разграбили город. Во время диких пиршеств они уничтожили все скудные запасы, которые еще оставались в нем после семимесячной осады.
Многие рыцари впали в отчаяние: десятками и сотнями, поодиночке и целыми отрядами побежали они из Антиохии. Обычно беглецы ночью спускались на веревках по стенам и под покровом темноты старались добраться до кораблей, стоявших в гавани святого Симеона: их называли поэтому веревочными бегунами. Первым из Антиохии бежал родственник Боэмунда — Гийом де Гран-Мениль, присоединившийся затем к Стефану Блуаскому. Их примеру последовали некоторые другие феодальные грабители, напуганные перспективой попасть в руки к сельджукам и лишиться добычи.
Панические настроения все глубже проникали в среду крестоносцев, запертых во взятом ими же городе: все казалось потерянным. Одни, отчаявшись в благополучном исходе дела, впадали в религиозное исступление и усиленно молились. На других бедствия осады в Антиохии подействовали прямо противоположно: в войске осажденных стал быстро исчезать религиозный энтузиазм, которым в той или иной мере были охвачены рыцари.
Разумеется, у многих религиозные мотивы с самого начала были чем-то вроде чисто внешнего привеска к главному — мечтам о добыче и захватах земель; но другими — и таких было изрядное количество в рыцарском войске — действительное положение вещей воспринималось не иначе, как окрашенным в большей или меньшей степени в религиозные тона. К тому же наряду с крестоносцами-рыцарями немало было в войске и крестьянской бедноты. А какое значение имели религиозные представления для сознания темного земледельца-крестьянина — читатель уже знает.
Бедствия крестоносного войска в Антиохии, породив упадочнические настроения и среди этой, крестьянской части западного воинства, вызвали, с одной стороны, обострение религиозной фантазии, а с другой — рост неверия в божественность крестового похода: бог явно обрекал на слишком тяжкие мучения тех, кто намерен был положить за него свою жизнь.
Нет ничего удивительного в том, что в этой атмосфере повышенной религиозной экзальтации, в расстроенном воображении многих участников похода, испытывавших к тому же муки голода в осажденной Антиохии, стали происходить всевозможные «таинственные» явления: галлюцинации, необычные сновидения. Конечно, в них отражалось лишь стремление найти выход из реальных трудностей, возникших перед массой крестоносцев, но в их среде все эти факты истолковывались как нечто вещее и пророческое.
Еще более сгущая накаленную атмосферу религиозного возбуждения, некоторые церковники, в свою очередь, стали инспирировать пророческие видения, будто бы являвшиеся тем или иным крестоносцам, и подстраивать чудеса, истолковывая их затем, разумеется, как божье знамение.
Цель этих религиозных инсценировок состояла в том, чтобы в трудных условиях осады, когда многие постепенно разочаровывались в «святости» крестоносного предприятия и утрачивали веру в его победоносный исход, разжечь пламя религиозно-воинственного фанатизма, теснее сплотить массу крестоносцев — и мелких рыцарей, и бедняков-крестьян — вокруг предводителей, скрасить перспективами райской жизни за гробом гнетущие будни и изнурительные тяготы похода и, в конечном счете, побудить крестоносцев к продолжению того грязного дела, которое было начато ими по внушению папства.
Хронисты первого крестового похода повествуют, например, о чуде «святого копья», совершившемся в осажденной Антиохии. Особенно подробно рассказывает эту историю, позволяющую составить представление о тех методах религиозного обмана, к которым обращались иные духовные пастыри крестоносцев, Раймунд Агильерский, капеллан графа Тулузского, в «Истории франков, которые взяли Иерусалим»[31].
Провансальский крестьянин Петр Варфоломей, сообщил как-то графу Раймунду Тулузскому, что получил от апостола Андрея, явившегося ему во сне, указание о местонахождении «святого копья», которым, по евангельскому мифу, римский воин ударил в бок распятого Христа: копье зарыто в антиохийской церкви святого Петра, и, если крестоносцы сумеют овладеть им, то они — такова небесная воля, высказанная апостолом, — избавятся от всех напастей. Граф Тулузский, рассказывает хронист, приказал произвести в соответствующем месте розыски, и в результате реликвия действительно была обнаружена: слова апостола сбылись!
По рассказу летописцев, это событие сыграло чуть ли не решающую роль в последовавшей затем победе крестоносцев над Кербогой.
Как показал еще в конце прошлого века немецкий исследователь К. Клайн, тщательно проанализировавший текст хроники Раймунда Агильерского, чудо «святого копья» было заранее подготовлено графом Тулузским и его приближенными, в том числе самим автором хроники. Им пришлось приложить немало усилий к тому, чтобы убедить в чудесном и сверхъестественном характере всего происшедшего тех, кто отказывался поверить фантастическому рассказу провансальского крестьянина, отказывался видеть реальную связь между находкой «святого копья» и апостольским «пророчеством». А сомневавшихся в правдоподобности этой истории оказалось довольно много: слишком явным был искусственный характер всего происшествия. К тому же вскоре выяснилось, что Петр Варфоломей солгал, сказавшись неграмотным, тогда как на самом деле он, хотя и плохо, но знал латынь. Даже папский легат Адемар де Пюи и еще кое-кто из духовенства высказали недоверие к «святому пророчеству», не говоря уже о таких вождях, как Боэмунд Тарентский, который попросту высмеял проделку своего соперника, — Раймунда Тулузского[32].
Такими и подобными методами предводители крестоносцев, церковные и светские, старались укрепить в своей армии волю к продолжению похода, поднять настроение голодного и деморализованного воинства.
В конце концов крестоносцам удалось выйти из затруднений и одержать верх над значительно превосходившей их по численности армией Кербоги. Организатором этой победы вновь выступил Боэмунд, которому князья вынуждены были, несмотря на все свое нежелание, вручить на две недели верховное командование. Но едва ли не решающую роль в успехе крестоносцев сыграли раздоры сельджукских командиров друг с другом, отражавшие вражду Мосула с другими мусульманскими княжествами. Крестоносцы ничего не знали об этих раздорах: еще 27 июня они завязали с Кербогой переговоры о снятии осады с Антиохии (между прочим, одним из уполномоченных, посланных к сельджукам, был Петр Пустынник). Переговоры оказались безрезультатными, и на следующий день Боэмунд, разделив предварительно армию крестоносцев на шесть отрядов, повел их в атаку. Ободренные религиозными пророчествами и находкой «святого копья» (во время атаки его нес, как знамя, Раймунд Агильерский, упоминающий об этом в своей хронике), крестоносцы обрушились на противника как раз в тот момент, когда некоторые сельджукские полководцы покинули Кербогу: в их числе был и дамасский эмир Дукак, как раз в это время уведомленный о том, что в Палестину готовятся вторгнуться египетские войска. Среди сельджуков вспыхнула паника. Вскоре они были обращены в беспорядочное бегство. В этот момент пала и городская цитадель: ее осаждал отряд графа Тулузского, но командир цитадели сдался прибывшему вскоре Боэмунду, с которым, видимо, предварительно была достигнута договоренность о сдаче.
Разбив врагов, крестоносцы основательно разграбили лагерь Кербоги. Как рассказывает летописец, женщинам, оказавшимся в лагере, благочестивые христиане «не причинили никакого вреда, кроме того, что пронзили их животы мечами».
Увенчав таким достойным образом свои подвиги, крестоносцы всецело посвятили себя грабежам и диким оргиям, которые устраивались после всякого удачного набега на окрестные селения.
Большинство сеньоров не склонно было принять точку зрения графа Тулузского, со странным упорством требовавшего передачи Антиохии византийскому императору.
Алексей Комнин, вассалом которого Раймунд IV в свое время отказался стать, и сам не терял времени. Пока крестоносцы совершали свой марш в Сирию, он использовал затруднительное положение сельджуков, скованных войной с западным рыцарством. Алексей I отнял у них и вернул империи многие города на малоазиатском берегу (Смирну, Эфес) и некоторые внутренние области малоазиатского полуострова (Фригию). Считая дело крестоносцев безнадежно проигранным (беглецы из-под Антиохии, которых греки встретили у Филомелия, приносили дурные вести), византийское правительство отказалось помогать крестоносцам. Эта политика Византии повысила шансы Боэмунда в распре с Раймундом Тулузским. Большинство крупных сеньоров встало на его сторону. В конечном счете Антиохия досталась князю Тарентскому.
Так в 1098 г. было основано второе крупное владение крестоносцев — княжество Антиохийское. Новоиспеченный князь Боэмунд Антиохийский, добившись своего, перестал помышлять о продолжении похода. «Святая земля» не интересовала этого крестоносца: он нашел свою «святыню», где можно было поживиться вдосталь.
Раймунд, впрочем, тоже не торопился покинуть Антиохию, в которой он занял дворец аль-Ягысьяни, дабы не терять из виду своего соперника. Другие вожди крестоносцев, со своей стороны, с увлечением предавались грабежам и захватам в близлежащих к Антиохии районах и не спешили к официально намеченной цели, к Иерусалиму.
Захватнический характер феодального крестового похода выявлялся все более отчетливо. После взятия всякого мало-мальски значительного селения между главарями грабительского войска разгорались ожесточенные распри по поводу обладания завоеванным. «Всякое место, которое отдавал нам бог, — пишет хронист, — вызывало спор». Каждый стремился опередить других крестоносцев при захвате сирийских деревень, крепостей, городов. Львиная доля добычи доставалась сильнейшим из феодалов.
Жестокая грызня произошла из-за сирийской крепости аль-Маарры (к югу от Алеппо), к которой двинулись поздней осенью 1098 г. отряды Раймунда Тулузского. Боэмунд не хотел уступать сопернику эту важную крепость и поспешил вслед за ним, так что взята она была одновременно нормандцами и провансальцами в начале декабря. Город был беспощадно разграблен. «Всякий, кто находил в домах какое-нибудь добро, присваивал его», — повествует хронист с невозмутимым спокойствием, словно не замечая, как не вязалось поведение рыцарей креста с христианской заповедью «не укради». Особенно отличился в аль-Маарре Боэмунд: он приказал жителям собраться в одном месте с женами и детьми, после чего «отобрал у них все, что имели, — золото, серебро и различные драгоценности, которые были при них». Не менее разнузданным было и поведение его соперника, который пытался захватить в свои руки командование всей армией. С этой целью властолюбивый граф Тулузский предложил крупные суммы денег другим князьям: Готфрида Бульонского и Роберта Нормандского он рассчитывал купить за 10 тыс. солидов, Роберта Фландрского — за 6 тыс., Танкреда — за 5 тыс. и т. д. Разумеется, Боэмунду такого рода предложения не были сделаны. Но и другие князья отклонили взятку.
Все эти факты еще раз говорят о том, что никакого более или менее прочного единства в феодальном войске Запада не было, тем более — единства, продиктованного будто бы какими-то высокими целями крестового похода.
Было единство грабителей, но оно, естественно, носило крайне поверхностный характер и легко распадалось, когда низменные, корыстные, захватнические интересы крупнейших сеньоров, предводителей крестоносных банд, сталкивались друг с другом.
Стремления крестьян, которых было немало в феодальном войске, и стремления сеньоров решительно расходились между собой. С одной стороны, было освободительное в своей основе движение крепостных, с другой — движение чисто захватническое, феодальное. Хотя внешне знать, рыцари и беднота выступали под единым, религиозным флагом, но по своей сути никакой общности целей западные крестоносцы не имели. Феодальные верхи преследовали свои классовые интересы. Они были мало озабочены участью бедняцкой массы. И народ это чувствовал.
Бедняки, как из крестьян, так, частично, и из безземельных рыцарей, оказавшихся во время похода довольно близкими по положению к крестьянам, не испытывали с самого начала особого доверия к главарям похода.
Трудности войны углубили пропасть между бедняками и феодальными сеньорами. Знатные крестоносцы во время похода умножили свои богатства. Знать не стеснялась использовать в целях личной наживы и затруднения, с которыми столкнулись рядовые крестоносцы. Лица, близкие к Раймунду Тулузскому, тайком убивали лошадей и продавали конину голодавшим воинам по спекулятивным ценам. Гвиберт Ножанский пишет об огромных богатствах одного предводителя крестоносцев, накопленных в походе.
Между тем, многие мелкие рыцари еще более обнищали в пути, особенно во время бедствий в Антиохии, осажденной Кербогой. Но в наиболее стесненном положении оказалась крестьянская масса, тысячи нищих земледельцев, которые со своими семьями примкнули к рыцарским отрядам; среди этой массы бедняков было, к слову сказать, много стариков, калек, женщин. Все эти люди в походе потеряли даже то немногое, что у них было раньше. По словам Гвиберта Ножанского, они «шли босиком, без оружия, без денег, совсем оборванные и кормились чем попало».
Контраст между положением нищей массы бедняков и рыцарской знати во время похода увеличился. А это способствовало лишь тому, что отношения различных по своей массовой природе общественных элементов внутри крестоносного войска становились все более напряженными.
Это сказалось уже на самой организации крестоносных ополчений. Некоторые группы бедняков, видимо, проникнутые особой враждой к феодалам, стремились отделиться от остальных крестоносцев. «Босой народ», по выражению Гвиберта Ножанского, шел «впереди всех», образуя особые отряды. Некоторые исторические памятники называют воинов, шедших в этих отрядах, «тафурами». Много любопытных вещей об этих «тафурах» содержится в «Песни об Антиохии», сложенной в XII в. «Тафуры» — это были беднейшие крестоносцы. Их вооружение составляли дубины, ножи, каменные молоты и тому подобное оружие.
«Тафуры» с нескрываемой враждой относились к рыцарям и знати. Гвиберт Ножанский рассказывает, как «король тафуров» (они сами избирали себе предводителя) производил смотр своего войска: если у кого-нибудь из «тафуров» оказывались найденными деньги или какие-нибудь ценности стоимостью в два солида, то предводитель немедленно удалял его своей властью, приказывал купить оружие и перейти к вооруженным. Тех же, которые «возлюбили свою бедность и совсем ничего не имели», он присоединял к своим.
Эти детали очень характерны: бедняки-крестоносцы не терпели в своем кругу никого, кто по материальному положению в какой-то мере был близок хотя бы к низшим слоям феодалов; его изгоняли прочь и отсылали к рыцарям. В нем словно чувствовали потенциального классового противника. И недаром крестоносные феодалы боялись «тафуров», несмотря на их примитивное вооружение. Судя по некоторым строкам «Песни об Антиохии», вожди рыцарских отрядов осмеливались приближаться к «тафурам», лишь приняв все меры предосторожности.
«Босой и оборванный народ» не склонен был проявлять христианскую любовь к своим ближним — сеньорам. И в критические моменты похода, когда социальные контрасты усиливались больше обычного, а различие целей особенно глубоко разъединяло войска крестоносцев, классовая вражда бедняков и феодалов проявлялась совершенно открыто.
Именно так случилось в Антиохии и затем в аль-Маарре в конце 1098 г. Здесь чисто приобретательские намерения сеньоров сказались настолько отчетливо, что их распри за каждую пядь захваченной земли совсем заслонили мнимо благочестивые цели всего предприятия. А между тем, как читатель знает, освободительные стремления бедняков, составлявшие главнейшую причину их участия в походе, зачастую получали среди рядовых крестоносцев религиозное выражение: освобождение Иерусалима из рук «неверных», — лозунг, брошенный папством, — в глазах многих и многих крестоносцев оставалось заветной целью, с достижением которой связывались смутные надежды на лучшую жизнь в «земле обетованной».
Конфликт Боэмунда Тарентского и Раймунда Тулузского из-за обладания Антиохией, задержавший на несколько месяцев крестовый поход, породил сильное недовольство среди бедняков-крестоносцев. Они стали требовать продолжения похода. По словам одного хрониста, бедняки имели только одно желание: как можно скорее достичь святого гроба. Конечно, дело было не столько в религиозном рвении «босого народа», сколько в том, что захватнические планы вождей оказались в явном несоответствии с антифеодальными настроениями масс, проявлявшимися в религиозной форме.
Ропот против вождей, поднявшийся во время пребывания войска под Антиохией, вылился в прямое возмущение. «Вожди удерживают нас от похода на Иерусалим, — говорили недовольные. — Давайте выберем сами себе храбреца, который с божьей помощью приведет нас к святому гробу». Голос недовольных становился все более угрожающим. Когда в начале ноября 1098 г. в совете крупнейших сеньоров, заседавшем в одном из соборов Антиохии, разгорелась распря между Боэмундом Тарентским и Раймундом Тулузским, на заседание ворвались рядовые воины, которые, выражая настроение массы крестоносцев, заявили, по словам хрониста, следующее: «Пусть, кто хочет, владеет золотом императора и богатствами Антиохии, мы хотим идти дальше под водительством господа... Да погибнет тот, кто желает остаться в Антиохии. Если спор (за Антиохию) будет продолжаться, мы разрушим город... Тогда установится согласие среди вождей»...
Несомненно, когда крестоносцы-бедняки заявляли, что они пойдут вперед «под водительством бога», в этом выражался, хотя и в религиозной оболочке, протест против феодального предводительства, а следовательно, и вообще против феодальных целей крестового похода, чуждых бедноте.
Крестоносцы на подступах к Иерусалиму (
Сила этого протеста устрашила Раймунда Тулузского, который, боясь народного возмущения, отдал приказ уходить из Антиохии в направлении на аль-Маарру. Новые раздоры вождей из-за аль-Маарры зимой 1098/99 г. вызвали бурное выступление южнофранцузских крестоносцев. Хроника Раймунда Агильерского в следующих выражениях передает их возмущение распрями сеньоров: «Спор из-за Антиохии и из-за Маарры спор; спор из-за всех городов, которые бог передает в наши руки, распри вождей... Это место не должно нам больше мешать...» Здоровые и больные, рассказывает хронист, молодые и старые, и даже слабые и хромые, опираясь на костыли, спешили дать выход своему гневу: они разрушили до основания все стены, башни и укрепления аль-Маарры, чтобы не из-за чего было сеньорам спорить друг с другом.
Поделиться книгой: