Искатель. 2013. Выпуск №5

— Так, может, ты переутомился. Не замечал в последнее время, что стал более рассеянным, медлительным?..

— О! Новые работы? Пытаешься вернуться к музам? — В дверях с надменно-ироничной улыбкой стояла Лена — бывшая Колина жена. Десантировалась из города в самое пламя диспута.

От неожиданности я даже не сообразил, что не худо бы поздороваться. Молчал, разглядывая ее пожарно-красные туфли на небоскребных каблуках. И прикидывая, что было большей его ошибкой — женитьба или развод. Северцев же, для которого эта крохотная, но искусно вылепленная фигурка и горящий черным огнем взгляд в свое время были сильнейшими раздражителями, на появление Лены вообще не отреагировал.

— Я за вещами Вадюши, — произнесла она тем же нарочито холодным тоном. — Ты в тот раз, когда привозил его, забыл почти всю одежду.

— Лен, — я наконец вышел из ступора. — А ты уверена, что эти работы — новые?

— Ну, раньше я их не видела! Или он хорошо прятал, — бросила она уже через плечо.

Ей можно было верить — и даже больше, чем ему. Лена давно стала крупнейшим специалистом по всем периодам творчества Валентиныча. Но не оттого, что получила блестящее искусствоведческое образование. Просто она хорошо считала. В прежние, еще счастливые их годы часто бывало так. Сидим здесь же, на даче. Тихо, без лишнего гламура и статусных «випов». Банька, пиво, девушки пытаются перещебетать поющих в черемухе соловьев — словом, судьба оформила отгул за свой счет. Кто-нибудь из новых гостей начинает расслабленно и бесцельно расхаживать по дому — и понемногу рассматривает картины. V одной он задерживается дольше, чем у прочих. А потом, обойдя дом, снова возвращается: «Нет, это вот — просто чудо! Какие цвета, какая живость!» А Валентиныч и для безыскусных такт комплиментов уже вполне взогрет Бахусом и возвеселен духом. «Правда?» — вдруг выдыхает он с застенчивым видом толстухи, которой внезапно — то ли из интереса, то ли шутки ради — сказали, что у нее стройный стан. И тут же снимает картину со стены: «Возьмите! Это — ваше!» Гость, еще не веря происходящему, даже не решается ухватиться за раму. «Ну что вы! — вскрикивает он. — Не стоит, не стоит! Я совсем не поэтому…» — «Берите же! — Северцев буквально пихает его картиной. — Я тоже не поэтому и не потому. Просто хочу, чтобы это было вашим». И нерешительные пальцы гостя уже почти сжимаются на раме, как вдруг с террасы звучит зычный голос Лены: «Коля, ее же Смеянов покупает! Я давно договорилась!» — «Кто? Когда покупает?» — Ее деловитость моментально сбивает мужа с толку. Гость отдергивает руки, «Кто-кто! — Лена встает из-за стола. — Не делай вид, что не знаешь! Он уже послезавтра за ней приедет! Ты б хоть спрашивал у меня, когда стаскиваешь со стен все подряд!» Сконфуженный гость пытается сбежать на террасу, но Северцев хватает его за локоть: «Подождите! Это как-то нехорошо получается. Давайте я вам что-нибудь другое…» — «Н-н-нет! Что вы, Николай Валентиныч! Я бы и эту не взял!» — И под испепеляющим взглядом Лены гость торопится назад за стол. Туда же медленно заползает и Колька, на ходу бормоча: «Черт возьми! Какой Смеянов? Откуда взялся?» Впрочем, он быстро затихает, а картина водворяется на прежнее место. Где и висит долгие годы.

Я тогда тоже завис капитально. Уже давно иссякли и отпускные дни, и запас шаблонных объяснений перед клиникой, и таблетки в коробочке; сам я стал «совой», вольготно разгуливающей ночью и цепенеющей днем, а в Валентиныче все никак не открывался «художник-сомнабулист». Я успел обследовать с десяток его гостей из числа таких же ипохондриков и дать сотню рекомендаций праздно интересующимся. Но это никак не компенсировало бессмысленность положения. Наконец я плюнул, хлопнул на шее комара и заключил:

— Не рисуешь ты по ночам. И не встаешь даже. Да и сон у тебя более или менее ровный — насколько он вообще может быть ровным в такую жарищу. Ты просто забыл про эти рисунки. Если хочешь, позвоню нашему невропатологу, и он положит тебя на обследование. Но, по-моему, ты дуркуешь. Все, не морочь больше гол…

* * *

…ову истязают лилипуты-молотобойцы. А легким тесно в грудной клетке. Обежал все соседние дачи, кабаном промчался по лесу, дважды обогнул пруд — и вот стою перед грядущим ноябрем, как перед отверстым студеным погребом. Никому, никому ничего не могу объяснить. Да и что объяснять другим, если сам не понимаешь. Здесь, как и в доме, где была мастерская, меня никто не вспомнил. Изнемогши от беготни, бестолковой и суетной, присаживаюсь на крыльце у пустой террасы, о которой знаю столько всего. По холму расползлась березовая рощица, жестоко прореженная другими дачными участками. Там и сям алеет металлочерепица. Вдалеке воет от тоски одинокий товарняк. А сверху гулким куполом нависло синеющее вечернее небо без единого облачка. Все-таки даже в эту тоскливую пору, когда каждый день — понедельник, милы и трогательны в своем унынии эти места. Не кишат грибниками леса, глинистая почва никогда не воздаст сторицей мичуринцам, а пруд уже не влечет романтиков с лодочками. Но приятно свежит сыроватость еловых чащ и бодрит прохладная вода родников с легким железистым привкусом. Жизнь тиха, неспешна и вечна. Только все вокруг необратимо драпируется черным. Но я не боюсь этой черноты. Я не верю в нее до конца, как до конца не верю ни во что происшедшее и происходящее. Я — валун в речном песке. Вода то накатывает, захлестывая, то отступает. Я то слышу все, что несется из приемника, то не слышу ничего, «…дело возбуждено по статье «причинение смерти по неосторожности», однако не исключено, что оно может быть переквалифицировано. Представители следствия пока отказались сообщить, кому принадлежат обнаруженные на месте происшествия обгоревшие останки…»

Неужели и они не знают? Почти два дня прошло. И все это время, наверное, под меня копали — а под кого еще? Уже дважды звонили — и я брал трубку. Странно, но было совершенно не страшно — как в компьютерной игре, «…автомашину Северцева обнаружили пустой неподалеку от его дачи. По данным следствия, она попала в дорожно-транспортное происшествие, однако был ли сам депутат за рулем — пока точно не известно. Николай Северцев, известный живописец, входил в комитет по культуре. Он активно занимался вопросами охраны наследия, а в последние годы работал над созданием фонда, который помогал бы молодым и талантливым художникам…»

В нашей квартире тоже никого не было. Время там впало в кому. Обычно каждый жилец застает его таким, когда возвращается домой после долгого отсутствия. Глядит на прежний, уже подзабытый порядок пыльных предметов и силится представить как это все могло существовать здесь без него — каждое утро каждый вечер, каждый миг. Для меня же это жилище точно было вычитано из чужой книги: будто никогда там и не жил.

Снова осматриваюсь. Не знаю, куда еще нага, где искать, у кого допытываться. Вырубаю приемник и опять закрываю глаза — чтобы, как Декарт, уединившись в темноте, принудить себя к логике. Но мысли — голуби, которых заманивают крошками. Они подходят совсем близко, почти дают прикоснуться к себе, но в последний момент — порх! — и нет их. А взамен — вдруг только одно, тяжелое и жгучее: кто же?! Кто из них? Когда встаю, вокруг опять глубокая ночь. Вслед за сбежавшим солнцем спускаюсь по тропинке, змеящейся вокруг стылого пруда. Коря себя за то, что везде застреваю так надо…

* * *

…лго это торжество осело у всех в головах! С тех пор как Лена и Коля «расстыковались», его дни рождения перестали быть тщательно организованными светскими раутами и превратились в посиделки с легким налетом церемонности. Именинник ничегс заранее не готовил и никого не приглашал. «Кто помнит — топ знает». Куча народу помнила всегда, еще больше — спохватывалась время от времени. Но того, что приключилось в тот день, доселе не видывал никто. Обычно Валентиныч терпеть ненавидел всякие здравицы, и, когда кто-нибудь случайный и не в меру подпивший вдруг начинал свои «сю-сю-сю», хозяин поворачивался боком к столу, склонял голову и замирал, настойчиво внушая окружающим «Я — призрак бестелесный, и меня вообще здесь нет».

Но в этот раз я застал Северцева в роли тамады, сыпавшего витиеватыми речами, которые с каждым часом становились все труднее для понимания: к концу тоста оратор забывал, с чего начал. Самые ранние гости шепотком и многозначительными взглядами намекнули: когда они только приехали, маэстро уже был навеселе. Явление, понятно, редкое, поэтому, несмотря на всю неловкость, никто не думал расходиться. Напротив, общество заметно оживилось: так оживляется тесная и давно устоявшаяся компания, в которой внезапно появляется экстравагантный новичок. Ведь на самом деле Валентиныч никогда не пьянствовал — это делал кто-то другой, живший в нем подспудно. И водка, виски — да все, что вливалось в его желудок, — выпрастывало того, нового, человека наружу, прямо в сердце любого действа. Всем было любопытно. Когда резерв тостов исчерпался, за ними следовали анекдоты, от которых побагровели уши самых закоренелых скабрезников и пошляков. Дамы неодобрительно качали головами, а их мужья то и дело прыскали в кулаки. Но и это был еще не апогей. «Танцы!» — вдруг рявкнул Валентиныч. Он врубил музыку на полную катушку и козлом запрыгал по террасе. На свою беду, гости слишком долго сидели в нерешительности. Чтобы подбодрить их, Валентиныч попытался подхватить на руки первую же оказавшуюся поблизости женщину — жену то ли его школьного товарища, то ли какого-то галериста. И, не рассчитав сил, грохнулся с нею на стол. Половина стола, в свою очередь, тоже грохнулась — вместе со всем, что на ней было. Так и стоит перед глазами эта сцена. Несчастная барахтается на полу, из последних сил пытаясь изобразить веселость, хотя слезы уже заливают лицо: слишком сильно ударилась. Часть гостей растерянно и безуспешно оттирает с одежды майонез, кетчуп, жир от гуся и прочую вкусно-тень. Другая часть робко отворачивается. А Северцев, распластавшись посреди террасы и блаженно прикрыв глаза, медленно произносит: «Всем шухер! Я, кажется, пернул».

Волоча его наверх вместе с незнакомым мне добродушным бородачом, то прикидывал, сколько звонков придется назавтра сделать сегодняшнему имениннику. Валентиныча это, разумеется, пока никак не тревожило: он почти полностью потерял сознание. Перед тем как уложить его, я попытался смахнуть с дивана кипу бумаги, но Северцев с хрустом на нее взгромоздился. Из-под его отяжелевшего зада я все-таки вынул, пару стопок. Листы, отпечатанные на принтере, исписанные от руки, фотографии, ксерокопии каких-то планов и схем…

— А что это? — спросил я инстинктивно, хотя тут же осознал, что внятного ответа не получу.

— Что-что! Пакеты такие… Секретные пакеты, во! Ха-ха-ха-ха-ха!

Я уже повернулся уходить, когда он вдруг не по-пьяному крепко сжал мое запястье.

— Я! Я, я, я должен был все это… Это… Это обязано быть моим! Моим и ничьим больше!

— Это?..

— Это! Это! Все они должны быть моими, моими, моими!!!

Я не сразу понял.

— Ну, конечно, конечно. Раз должны, значит — твои! Твои-претвои! И с чего ты к ним так проникся?

Я вдруг заметил, что он смотрит на меня совершенно прояснившимся, исполненным боли взглядом.

— С того, что это рисовал гений.

Тут его вырвало.

Внизу горстка гостей разжигала камин. Не знаю, в чем было больше колдовства — то ли в этих мягких, теплых отсветах пламени и мелодичном потрескивании дров, то ли в кресле, в которое я сел, — но дремота вдруг взяла меня голыми руками Проснулся уже засветло, причем не сам: кто-то настойчиво пытался меня перевернуть. Квохча и покашливая, Надежда Ивановна вытаскивала из-под меня листы, которые я на автопилоте приволок из спальни хозяина. Приподнявшись, я отдал ей вожделенные свитки.

— Что это такое, Надежда Ивановна?

— Ай?.. А это его почта! Депутатская! — На последнем слове старуха понизила голос и прищурилась. — Следит, чтоб ничего не пропало!

И пока, любовно обхватив отвоеванную стопку, она ползла по лестнице, я пошел следом — проведать хозяина. Утро раскидало по стенам солнечные ошметки. Толком разглядеть повешенное над столом полотно не получалось, но я и так знал его: ученическая копия Шишкина, испохабленная на потеху публике и тем самым спасенная. Вместо того чтобы выдворить ее на чердак, как все прочие плоды упражнений, уже зрелый Северцев добавил на холст еще несколько слоев. Мишек в сосновой чаще больше не было: по стволу на четвереньках ползали пьяные друзья художника. Остатки их дикого пикника валялись здесь же, под деревом. Для самого Валентиныча места в лесной сказке не нашлось, но зато он лежал поблизости — в не менее «сказочном» состоянии: ноги задраны на спинку дивана, а голова свешена вниз. Будить бессмысленно. Надежда Ивановна положила бумаги в угол и вышла. Только теперь я увидел, какая куча почты там скопилась: не ведал продыху публичный человек. Конверты, оберточная бумага, коробки для посылок, полиэтиленовая упаковка от бандеролей…

Любопытно, он хоть когда-нибудь пытался навести во всем этом порядок? Я присел над кучей. И слова, как пчелы из открытого улья, ринулись ко мне — тисненные золотыми вензелями на глянце, едва различимо отпечатанные на грязно-серой бумаге, бегло накорябанные на бланках и с усердием выведенные на клетчатых тетрадных листках старомодным почерком, который пускает стрелу над «т» и вытягивает змею под «ш». «Глубокоуважаемый Николай Валентинович! Имеем честь…», «Доводим до Вашего сведения…», «Прости, сынок, что так по-простому тебе пишу…», «В ответ на Ваш запрос от 10.04…», «Копию судебного постановления прилагаю…», «Надеемся впредь на плодотворное сотрудничество…», «Жалоба моя была оставлена без внимания…»

— Что ты делаешь, доктор?

От неожиданности я едва не упал в бумажный хлам. Валентиныч, откинувшись на подлокотник, смотрел на меня одним глазом.

— Да ничего. — Я тут же поднялся, теребя в руках какую-то коробку.

— Между прочим, — он так и не открывал второго глаза, — все это — боль человеческая!

— А ты эту боль…

Я не успел договорить. Северцев уже лежал на боку и похрапывал. С коробкой в руках я двинулся к двери. С коробкой в руках спустился по лестнице. С коробкой в руках миновал террасу. С коробкой в руках вышел на крыльцо. С коробкой в руках направился к машине. С коробкой в руках… Нет, открыть дверцу с коробкой в руках было положительно невозможно, я, конечно же, захотел высвободить одну руку. И тогда-то понял, что держу коробку. Небольшую, плоскую, из толстого белого картона. На крышке был начертан адрес Валентиныча — официальный, думский. А в левом нижнем углу, мелко-мелко прописан обратный — «Московская область, пос. Озерный Край, ул. Центральная…» И какой-то там дом с подъездом и квартирой, за дверью которой еженощно пульсировало чье-то недовольство. А может, застенчиво улыбалась благодарность. Я открыл коробку. Пусто. Только резкий запах бьет в ноздри. И откуда во мне эта бессознательная клептомания?! Пришлось снова возвращаться наверх.

На пути в Москву я влип в мощнейшую пробку. Создавалось впечатление, что вся область порешила прожить выходные в столице: шоссе не двигалось вовсе. Когда подполз к дому, уже темнело: последний свободный день коту под хвост, а в понедельник — уже дежурство. Да еще Лиза теперь временно — старшая сестра, а мне с этой новенькой париться! Ладно бы симпатичная!.. Разгул злобных мыслишек остановило треньканье мобильника. С похмелья Валентиныч сипел, как водопроводный кран без воды.

— Скажи честно! Только честно, Теодор, понял? Вот… Вот то, что было… То, что, как мне кажется, было… Это правда было?

— Э-э-э… Тут… Просто…

— Понятно. Значит, было. Миленько. A и хрен с ним! Плевать! Плевать мне на них на всех!

— Ну…

— Да кто они?! Что они?! Болото! Болото, понимаешь?! Они… Это они засосали меня. Затянули! Из-за этих вот всех я уже… забыл, как пахнет лак, пахнут краски. Хоть все заново!

— Да что ты такое говоришь-то!

— А вот то и говорю! Скоты! Ладно, отдыхай!

И он отключился, не дожидаясь утешительных комплиментов. Я шел и думал, чего больше в этом самобичевательском откровении — удрученности вляпавшегося в кризис творца или профессионального кокетства политика. Запах он забыл! Его даже я забыть не могу — особенно после той коробки.

Нога зависла над ступенькой. Я снова полез за телефоном.

— Слушай, Валентиныч! У меня тут мысль! Только по другому поводу — насчет рисунков этих…

Молчание. Как будто прозвучало что-то неуместное.

— Я подумал… А тебе не могли их прислать? У тебя такая гора этой почты…

Молчание.

— Ну, вдруг откуда-то из нее все это…

Молчание.

— Коль, ты там?

Молчание.

— Коля! Алло!

И тут откуда-то издалека, тихо-тихо, точно с другой планеты:

— Это мои работы, Федя. Мо-и.

Мобильник просигнализировал: разговор окончен. Что ж, твои так твои! Сам в себе копайся.

Так я позабыл про те рисунки. Прошел месяц. Два. Три. Лиза вернулась со «старшинства», зима с костяной ногой прохромала мимо. Вновь ширящиеся небесные прогалины настолько кружили всем головы, что даже моя бывшая звонила дважды по каким-то никчемным поводам. А к апрелю окончательно оклемался лещ — и мы с приятелем устроили волжский выезд. На обратном пути его пропахшая рыбой машина вдруг стала саботировать приказы. Проезжий доброхот вынес вердикт: «Мозги накрылись. Ищите тягач…» И неопределенно махнул в сторону группки плоскокрыших домов мышиного цвета, сгрудившихся по ту сторону дороги: «В Озерный Край суньтесь». Та самая белая коробка вдруг выплыла у меня из памяти, как подлодка из морской пучины. Вот он какой, стало быть, край этот!

Поселок состоял из трех улиц, самая длинная из которых — кто бы мог предположить! — звалась Центральной. А вот озер поблизости не наблюдалось. В семь утра здесь было так покойно и тихо, что несчастье с машиной уже через минуту стало казаться чем-то далеким — почти позавчерашним. Сколь долго ни бродили мы по этой благословенной глуши, ничего похожего на тягач найти так и не удалось. Зато на окраине поселка, у самой трассы, нежданно отыскался автосервис. Его работники, преисполненные утренней неги, поначалу открещивались от любых квалификаций, но пара солидных купюр выявила в них мастеров мирового уровня. Захворавшее авто загнали в бокс, а нам велели ждать до обеда. Блукая по улицам, мы подошли к местной почте. И поскольку прочие достопримечательности Озерного Края — магазин и музыкальная школа, также исполнявшая роль Дома культуры, — были уже осмотрены, у нас не нашлось оправданий, чтобы исключить почтовое отделение из экскурсионного плана. Правительница его, тучная женщина с длинными седыми волосами, собранными в пучок, полистывала книгу у раскрытого окна — фрагмента умиротворяющей сельской панорамы с полуразрушенным коровником в центре. Где-то за батареей лениво водил пилой сверчок. Рядом с почтовой королевой в полудреме склонила голову юная девушка-помощница. Концлагерный скелет с химической завивкой. Вместе они составляли идеальную комическую пару. Налетавший со стороны коровника пахучий ветерок трепал книжные страницы. Солнце веселилось на стеклах конторок. Хотелось сесть и остаться в этом провинциальном спокойствии навсегда — да стульев не было.

— Эх, — выдохнул я в мирную тишину почты. — И кто у вас тут только депутатам жалобы тачает?

Начальница повернулась к окну задом, и я увидел черное родимое пятнышко, которое всемогущая природа — или с высшей целью, или из праздного куража — с математической точностью разместила на самом кончике ее носа. Скелет устремил на мега рыбий, тупой спросонья взгляд.

— А? — почти хором спросили обе.

— Депутатам, говорю, кто у вас тут пишет? И жалуется на такую райскую жизнь…

Скелет уронил ручку. Лицо начальницы вспыхнуло большезубой улыбкой.

— Жалуется? Ни на что мы не жалуемся. А вам чего, молодые люди? Отправить что хотите или так — свататься к Ленусе моей пришли?

Но скелет не подхватывал эстафету веселья. Спицеподобными руками он шарил под столом, а потом вдруг так резко и неосмотрительно выпрямился, что треснулся плечом о выдвинутый ящик.

— Тише, тише! — все еще прихихикивая, тетка погладила скелета по ушибленному месту. — Не покалечься мне тут!

Сквозь обжигающий блеск стекла я разглядывал Ленусю. Выкарабкиваясь из-под стола, девушка отводила глаза так старательно, что этого невозможно было не заметить. Я подошел поближе к конторке и пальнул в сторону Ленуси как можно более едким и подозрительным взглядом. И вдруг скелет вскочил и проворно ретировался в подсобку. Начальница только плечами пожала:

— Смущаете мне девочку!

Мое любопытство в мгновение ока переросло в изумление. Но тут мобильный приятеля возвестил: машина излечена. Уже на крыльце мы столкнулись со странным существом неопределенного пола. Низкорослый кругловатый человек, едва завидев нас, отшатнулся и поспешил отойти на безопасное расстояние. Лицо его полностью скрывали меховая шапка, непроницаемые черные очки и шарф, намотанный до самого носа, — и это в середине апреля! «Да тут просто цирк уродцев!» — подумалось мне.

Но все-таки на обратном пути я не выдержал.

— Тормозни у почты…

— У-у-у! Не слишком ли юна?

— Не знаю пока…

— Вот это, друг мой, как раз надо знать прежде всего! Побрился бы хоть для начала!

Я вновь взбежал по ступеням солнечного домика. И вновь вдохнул эту ни с чем не сравнимую смесь запахов клея, бумаги и разлуки. Скелет был на месте. Но, едва завидев мою физиономию, опять нырнул в подсобку. Я был раздосадован и заинтригован одновременно. Конечно, это могло вообще ничего не значить. Она думала совсем о другом: о другой истории, других письмах или посылках. Ее могли засмущать мы — наши разухабистость и ленивая глумливость, с которыми мы все вокруг оглядывали. В конце концов, не исключалось, что она просто дура и… Да никаких «и»! Дура, а дальше — точка. Не тайная воздыхательница, не активистка молодежной своры, а обыкновенная дура со всеми вытекающими.

Но только вопреки расхожим представлениям будни столичного терапевта — пусть и не самого неудачливого! — немногим уступают в монотонности быту чеховских провинциалов. Просто за калейдоскоп лиц и престижность животов здесь принято расплачиваться дополнительными порциями суеты и раздражения, а слова в анамнезе так же мертвы. Наверное, поэтому я и решился поиграть. В детектива или в недоумка-романтика — не знаю. Только мне захотелось, чтобы этот хромой казус вдруг расправил плащ таинственности.

Через неделю я снова напросился в рыбари — но на этот раз поехали на двух машинах. А по дороге назад я провозгласил автономию: мол, делишки еще есть неподалеку. И, нечувствительный к шпилькам, сбавил ход перед Озерным Кра…

* * *

…ем глаза посматриваю: нет ли их рядом? Делаю вид, что отсчитываю монеты бабульке у метро, а сам посматриваю. Мятый плащ и вязаная шапчонка — они все шли и шли за мной, еще на Дмитровке я их заприметил. Наверняка менты! Или хуже! Как же я бежал от них, как бежал! Дмитровка, Садовое, Тверская, Пушкинская… Брюки разодраны, на куртке липкое пятно. Бульвар, Есенин, Тимирязев, чебуречно-пивной смрад перехода. В одной кроссовке похлюпывает: она явно затоплена. Снова бульвар, пара бомжей на лавке — я уже ничем их не респектабельней, да и не лучше, наверное…

Отскакиваю от бабульки и соскальзываю вниз по ступеням «Кропоткинской». В чреве червя, бурящего подземелье, не считаю ни остановок, ни ударов колес по рельсовым стыкам. Я сам — подземелье, которое бурят черви. И в каждом из них — тоже человечек, буримый червями с еще более мелкими человечками. Соберись, соберись! Хоть кто-то из человечков да должен знать, куда и как ему ехать! Так сразу, напрямик, наверное, нельзя. Сперва до конца, до «Юго-Западной», а оттуда — обратно.

Надо же, я ни разу за всю жизнь так долго не ездил в подземке! Никогда в жизни не бывал под столькими равнодушными взглядами. Спасительные двери разъезжаются на «Комсомольской» — и я наконец выскакиваю. Быстрее, быстрее — к эскалатору и вверх, вверх! Только завидев пряничное здание Ярославского, перевожу дух. Внутри на табло мерцают красные буквы — деревни, городки, полустанки… Того, что нужно, нет среди них, но я знаю, как добраться — надо только попасть в нужную электричку. Это последний вариант, дальше — отчаяние. Среди окружившего меня роя названий я начинаю искать одно — «касса». И бросаюсь в толпу, осадившую это крохотное ок…

* * *

…но почты светилось целый час после закрытия. Ну кто видел анестезиолога, который тусовался бы в операционной еще час после того, как больного увезли в морг?! Или пилота, который столько же времени торчал бы в кабине лайнера, хотя все пассажиры давно ушли? А может, вам знаком сантехник, которому было бы по кайфу поплавать в канализационном коллекторе просто так — не дела ради, а удовольствия для? Вот и я не понимал! Начальницы нет, клиентов — тоже, письма забрали, штампы проставлены, пролитый на стол клей высох и сковырнут ногтем — чем еще заниматься? Но Ленуся не появлялась. Я вдоволь нагулялся по окрестностям — то один, то в компании все того же бесполого существа в дутой куртке и темных очках. Оно, надо полагать, обитало в одном из соседних домов, а потому периодически маячило на противоположной стороне улицы. И чем свежее становился вечерний воздух, тем сомнительнее и бесперспективнее представлялось мое предприятие. Одно утешало: завтра — выходной, а дома все равно делать нечего.

Но вот она выплыла. Разодетая и раскрашенная в пух и прах. Не иначе как на прием к британскому послу собралась. По-деловому застучав каблуками, направилась к остановке. Я — следом. Уже хотел протянуть руку, чтобы тронуть ее за какое-нибудь приличное место, но тут у обочины с лязгом затормозил автобус. Ленуся бросилась к нему, как к возлюбленному после долгой разлуки. По инерции я побежал за ней и, еще не успев толком осмотреться и что-то сообразить, оказался в душном салоне. Тот, кто хоть раз ездил вечером на крошечном 33-м от Озерного Края до Кокшина, доподлинно знает: ни дальневосточные сардины, ни незабвенная килька в томате не вправе роптать на судьбу. Им в банках куда просторнее. А тут чуть зазевался — и можешь лишиться пары ребер. Не успел спрятать пакет с покупками между ног — и вот он уже похож на использованный презерватив. Не начал за двадцать минут до своей остановки сучить ногами и месить локтями живую массу — и не видать дома: укатишь в Чеславль и вовек не вернешься.

К счастью, ехать в этой апокалиптической давке пришлось недолго. За одну остановку до Кокшина автобусик срыгнул часть пассажиров, среди которых оказался и объект слежки. Я тоже выпрыгнул на диво удачно, не столкнувшись с дверью, не порвав одежду и даже — о чудо! — ничего себе не сломав. Все освобожденные сразу же повернули направо, в сторону окраины Кокшина. Ленуся, которую, видно, лишь десница Божия всякий раз хранила от гибели в толкотне, направилась туда же. Но тут я все-таки успел ухватить девчонку за руку. Ее мгновенная дрожь, казалось, передалась и моему телу. Думал — закричит. По крайней мере, смотрела так, точно я собираюсь здесь же, на месте, убить ее, расчленить и грязно надругаться над каждым куском.

— Чего вам?

— Подождите!

— Отпустите меня!

— Да подождите же! Вы меня не помните?

— Помню. Чего вам?

— Извините, что я вот так! Просто никак не мог вас на работе застать. Я насчет одной посылки…

— Оставьте вы все меня в покое! Я не знаю ничего ни про какие посылки!

— Но мне показалось…

— Говорю же: мы ничего не знаем! Почему вы все ходите и спрашиваете? Достали!