Почему Европа? Возвышение Запада в мировой истории, 1500-1850

Таким образом, рис. 5.2 ставит перед нами несколько непростых вопросов. Почему производительность сельского хозяйства в Китае была столь высокой и столь устойчивой? Почему на начальных этапах производительность в Бельгии была столь высокой, и почему она так быстро росла в Англии и Нидерландах, начиная с XVII в.? Мы ответим на эти вопросы в завершающем разделе данной главы.

Как росла производительность сельского хозяйства?

Почему в одних странах производительность сельского хозяйства была выше, чем в других? Отчасти ответ кроется в благоприятных почвенных, погодных условиях и водных ресурсах. Области с богатой почвой и большими запасами воды — будь то регулярные осадки или речное орошение — отличались более высокой производительностью. Поэтому земли Северного Китая, вдоль Желтой реки, среднеазиатский регион Месопотамии вдоль Тигра и Евфрата, долина Инда в Индии, а также долина Нила в Египте были первыми центрами крупных цивилизаций благодаря относительному изобилию хорошо орошаемых, легко обрабатываемых земель.

Но по мере роста населения для установления и поддержания высокой производительности простой доступности хороших земель было уже не достаточно. Важным стало то, насколько интенсивно земля обрабатывалась. Интенсивность, в свою очередь, была делом выделения и использования различных комбинаций культур, животных и удобрений, а также усовершенствованных сельскохозяйственных технологий, позволявших использовать доступные земли с максимальной отдачей, не истощая при этом почв. Все это позволило крестьянам производить больше продукции на единицу площади.

Европа и Азия следовали различными путями в достижении более высокой производительности, отражавшими своеобразие их почв, культур и климата. Начиная со Средних веков, большинство областей в северной Европе использовали трехпольную систему выращивания урожая и содержания домашнего скота. В данной системе (описанной в главе i) одно поле использовалось для основных зерновых культур, то есть пшеницы, ячменя, ржи или овса. Второе использовалось для незерновых культур — гороха, бобов или клевера, — которые повышали плодородность почвы, забирая азот из атмосферы и выделяя его в почву. Третье поле оставлялось незасеянным (или под паром) и использовалось как пастбище с грубыми травами для скота, чей навоз обогащал почву. Каждая часть обрабатываемой земли, таким образом, проводила один год под паром и один год под азотфиксирующими культурами, прежде чем на ней засеивались зерновые; это приводило к гораздо большей урожайности. Каждая деревня также содержала общинные луга для выращивания травы и сена для прокорма лошадей и скота.

Однако Китай и Индия преимущественно опирались на речное орошение. В этих странах тяжелые муссонные дожди создавали паводковые волны, с помощью ирригационных каналов орошавшие почву. То же относится и к долине Нила, в которой сезонные дожди, возникавшие благодаря тропической влажности Индийского океана, обрушивались с эфиопских нагорий, приводя к ежегодным разливам Нила.

Ежегодные разливы, доставлявшие чрезвычайно плодородный ил на поля, позволяли почве приносить каждый год отличные урожаи зерновых и не оставлять половину земли под пар и не полагаться на навоз в качестве удобрения. Как следствие, в северных равнинных землях Индии и Китая, а также долинах рек Инда и Нила производительность сельского хозяйства изначально была высокой, так что Египет был житницей древнего Средиземноморья, а Индия и Китай смогли строить обширные цивилизации, когда в Европе только создавались первые города-государства.

Трехпольная система Европы не была интенсивной. Мало того что две трети земель не использовались постоянно для посадки зерновых, так еще и на скудных пастбищах трудно было вырастить достаточное количество овец и откормить их, что ограничивало количество органических удобрений, игравших ключевую роль в восстановлении земли для посадки зерновых культур. Если бы был открыт иной способ увеличения объемов корма для скота, тогда больше земель можно было бы удобрять и засеивать зерновыми.

И такой способ был найден в Средние века. Землю засеивали культурой, обеспечивавшей обильные корма для скота, например, турнепсом или люцерной, а животных содержали и кормили прямо в стойлах или загонах, из которых просто было забирать навоз, удобряя им поля до засева. Это означало, что земли не нужно было оставлять под пар, превращая их в пастбища на целый год для получения необходимого количества удобрений.

После некоторых экспериментов крестьяне обнаружили, что наилучший результат давала четырехпольная ротация: четверть земли использовалась для кормовых культур; еще одна четверть шла на азотфиксирующие культуры, вроде клевера, фасоли или гороха. А остальная земля могла засеваться зерновыми: обычно одну часть отводили под пшеницу, а другую — под ячмень. Эта система не только приносила больше зерна и давала лучшие урожаи, но и позволяла увеличивать численность и размеры поголовья скота благодаря более качественным кормам.

Однако переход от трехпольной к четырехпольной системе севооборота был весьма дорогостоящим для крестьян. Они должны были инвестировать в приобретение новых культур (турнепс и люцерну) и в строительство загонов или стойл для своего скота. Весь процесс имел смысл, только если у крестьян поблизости имелись рынки для сбыта излишков мяса или они могли быть уверены в приемлемой цене на излишки зерна. Обычно это означало, что новая система могла вводиться лишь вблизи крупных городов, обеспечивавших подобные рынки сбыта.

Впервые подобные процессы начали происходить во Фландрии (северная часть современной Бельгии). В раннем Средневековье могущественные графы Фландрии стремились защитить свои земли от набегов викингов, возводя города-крепости, вроде Брюгге, Гента и Ипра. Люди стекались в эти города в поисках защиты и убежища и зарабатывали на жизнь, прядя из необработанной шерсти, ввозившейся из Англии, дорогую и роскошную одежду. По мере того как Брюгге, Гент и Ипр богатели, становясь густонаселенными центрами производства шерстяной одежды с большим числом преуспевавших рабочих, которых нужно было кормить, бельгийские крестьяне начали переходить на четырехпольный севооборот и достигли наивысшей производительности сельского хозяйства в Европе. Этот процесс распространился благодаря росту бельгийского портового города Антверпен, в XVI в. ставшего ведущим торговым центром Северной Европы.

В XVII–XVIII в. сначала Нидерланды, а затем и Англия начали использовать интенсивные методы сельского хозяйства. Крупные торговые города Нидерландов — в основном Амстердам, но также и Роттердам, Гаага и многие другие — стали своего рода «супермаркетом» для окружающих районов и потому могли по достоинству оценить большие капиталовложения в земледелие и более высокую производительность. В Англии Лондон, который можно было снабжать речным судоходством, предлагал подобные стимулы для развития сельского хозяйства.

В других странах Европы также имелись небольшие области интенсивного земледелия вокруг городов, вроде бассейна Сены вокруг Парижа. Но для большей части континентальной Европы, в особенности альпийского региона (Австрия) или средиземноморских регионов (Испания и Италия), климат был слишком сухим, а основные городские рынки слишком удалены, чтобы крестьяне могли с выгодой вкладывать в кормовые культуры и разведение скота. Крестьяне в этих областях обычно обращались к виноделию, которое приносило им дополнительные деньги, но, безусловно, меньше зерна. Вследствие этого в этих странах производительность сельского хозяйства и доходы обычно отставали от вышеупомянутых стран.

Не следует думать, что, пока Европа увеличивала свою сельскохозяйственную производительность, Китай и остальная Азия просто стояли на месте. С 1600 по 1800 г. население Китая выросло со 100 до 350 миллионов жителей. Справиться с приростом в 250 миллионов — больше, чем все население Европы, — жителей на существующих землях без сколько-нибудь существенного снижения производительности труда было бы невозможно без усовершенствований в сельскохозяйственных технологиях (весьма скромный прирост сельскохозяйственных земель Китая в этот период произошел главным образом в Маньчжурии на дальнем севере с его ограниченным вегетационным периодом). Китай также обеспечивал постоянно растущее население благодаря интенсификации сельского хозяйства, используя новые удобрения и различные методы севооборота.

Конечно, удобрения и культуры были совершенно иными! В дополнение к удобрениям животного происхождения (в основном из свиного навоза, птичьего помета и ила из прудов для разведения рыбы) Китай был первооткрывателем крупномасштабного повторного использования пищевых отходов в качестве удобрений. В китайской пище повсеместно используется соевый соус, тофу и кулинарный жир, получаемый посредством отжима и переработки соевых бобов, рапса и других семян овощных культур. Остатки этих процессов — переработанные семена, бобы и шелуха — собирались в жмых и продавались как удобрение, использовавшееся на рисовых полях и других засеянных землях. Доступность этого дополнительного, простого в использовании удобрения и распространение раннеспелых пород риса позволили выращивать два урожая за сезон. Использование соевого жмыха и раннеспелых рисовых культур стало общераспространенным для Китая с начала XVII в.

В некоторых районах Китая культивирование риса чередовалось с пшеницей или бобовыми; в других районах крестьяне выращивали два урожая риса на своей земле в год. Выращивание хлопка и кукурузы распространилось на песчаные и холмистые почвы, менее подходящие для риса, а по краям рисовых полей (для выращивания шелка) высаживались тутовые деревья. На севере сорго и соевые бобы (которые, как и другие бобовые культуры, выделяли азот в почву) чередовались в пределах одного сезона. Начиная с XVI в. китайцы, по-видимому, опережали европейцев по части внедрения новых культур, обнаруженных в Америке (кукуруза, картофель, батат, арахис и кешью), в свой рацион и сельское хозяйство.

Кроме того, китайские крестьяне разработали передовые технологии посева и ирригации. Рядовые сеялки использовались для сохранения семян и более эффективного посева. Азиатский буйвол использовался не только при вспашке почвы (усовершенствованным легковесным чугунным плугом), но и при накачке воды для орошения, что снижало затраты человеческого труда. Способность собирать несколько урожаев в год на тех же землях, новые комплексные смеси семян и севооборота вместе с новыми инструментами и техникой — все это позволило китайским семьям выращивать гораздо больше пищи на своих земельных наделах.

Поэтому семьи часто продавали или сдавали часть своей земли другим семьям. Кроме того, меньшие по объему семейные наделы означали, что женщины могли быть свободны от земледелия и посвящать все время прядению шелка или хлопка и ткачеству. К концу XVIII в. китайцы обобщили свою новую систему ведения сельского хозяйства двумя пословицами: «одна семья, десять му», которая означала, что небольшой земельный участок (10 му — это примерно 0,4 гектара) мог прокормить семью; «мужчина пашет, женщина вяжет», которая означала, что земледелие теперь было почти полностью мужской работой, а женщины работали дома над текстильной продукцией.

Поскольку небольшие хозяйства могли теперь прокормить семью, а прядение и ткачество, которым занимались женщины на дому, позволяло получить дополнительный доход, на той же самой территории могло процветать гораздо больше семей, чем было возможно столетием ранее. Таким образом, население стремительно росло. Однако новые технологии означали, что этот рост народонаселения, по крайней мере, на протяжении полутора столетий, мог происходить без какого-либо снижения уровня жизни. Так, сельскохозяйственные доходы к середине XVIII в., по всей видимости, возросли до исторически рекордного уровня. Мы можем судить об этом по жалобам представителей элит в местных газетах на то, что крестьяне носили узорчатую ткань и манерничали!

Лишь к началу XIX в. рост населения действительно стал нейтрализовывать эти выгоды, так что после 1800 г. наблюдались нехватка земли и избыток рабочей силы с повсеместно растущей конкуренцией между семьями, занимавшимися продажей производимой на дому ткани. Эти тенденции, вероятно, и привели к довольно резкому снижению семейных доходов к середине XIX в.

Новые технологии удобрения почвы и сбора нескольких урожаев в год тем не менее позволяли Китаю сохранять уровень производительности наравне с уровнем лидирующих стран Европы с 1600 по 1800 г., даже когда его население утроилось. По нескольку урожаев в год стали собирать и в других рисоводческих регионах, вроде Индии и Юго-восточной Азии.

Говоря вкратце, мы обнаруживаем во всем мире с 1500 по 1800 г. одну общую тенденцию — уровень жизни определялся производительностью сельского хозяйства, а производительность сельского хозяйства зависела от методов его интенсификации. Там, где интенсификация сельского хозяйства была достигнута за счет новых методов севооборота, новых видов семян, а также большего использования удобрений, производительность и уровень жизни могли подниматься до или поддерживаться на относительно высоком уровне. Но без подобной интенсификации рост численности населения с течением времени означал последующее падение производительности и доходов.

И все же остается еще одна, последняя, загадка. Производительность сельского хозяйства была высокой в Англии, Нидерландах и Китае на протяжении всего XIX в. Но это вовсе не объясняет разрыв в заработной плате, отображенный на рис. 5.1. Почему с середины XIX в. реальная заработная плата в Лондоне резко выросла, а в Нидерландах — упала? Почему к началу XX в. реальная заработная плата в Северной Европе выросла до невиданного прежде уровня, а в Азии — резко упала?

Промышленная революция и реальная заработная плата

Если мы сосредоточимся на периоде с 1500 по 1750 г., то обнаружим, что, по сути, вся материальная жизнь основывалась на сельском хозяйстве и торговле. Изготовлением вещей обычно занималось небольшое число ремесленников или отдельные домохозяйства. Конечно, имели место и определенные крупномасштабные промышленные процессы: развивалось пивоварение в Европе, гончарное производство и шелкоткацкие фабрики в Азии, сахароварение в Новом Свете и, разумеется, угольная промышленность и добыча драгоценных металлов. Тем не менее в большинстве стран мира до 70% населения было занято в сельском хозяйстве, а основными способами разбогатеть были либо владение большими землями, либо участие в крупной торговле. Стереотипного состоятельного промышленника, разбогатевшего на массовом производстве и продажах промышленных товаров, еще не существовало. Поэтому не удивительно, что богатейшими странами в мире в те века были страны с наиболее высокой производительностью сельского хозяйства.

Тем не менее одно лишь сельское хозяйство не могло превратить общество из традиционного в современное. Независимо от того, сколько бушелей кукурузы или фунтов мяса производило общество, даже если этого было более чем достаточно для прокорма, подобное достижение не могло привести к созданию железных дорог, чугунолитейных и сталелитейных заводов, текстильных фабрик или электростанций и автомобилей. Подобные объекты требуют иного типа производства, которое использует современное инженерное искусство для изобретения новых технологий.

Ограничения развития сельского хозяйства, даже в Европе, совершенно очевидны. Мы уже видели, что реальная заработная плата претерпевала значительные колебания, но все же оставалась в рамках стабильного диапазона на протяжении многих веков. Это объясняется тем, что вместе с ростом производительности сельского хозяйства росла и численность населения вплоть до того момента, когда выигрыш от производительности сводился на нет или она начинала падать. Даже в Англии после 1750 г., похоже, имел место небольшой реальный рост производительности сельского хозяйства. Если мы обратимся к статистике заработной платы в сельском хозяйстве по регионам внутри Англии, то обнаружим, что с 1700 г. по 1820-е гг. в южной (в основном сельскохозяйственной) части страны реальная заработная плата упала примерно на 5%. Единственной причиной роста заработной платы сельскохозяйственного рабочего в Англии было то, что за тот же самый период в северных и центральных районах страны она выросла на невероятные 50%{24}.

Почему зарплаты росли на севере, а не на юге? Дело в том, что в конце XVIII–XIX вв. в северных и центральных регионах Англии возникли новые текстильные и металлообрабатывающие фабрики. Хлопкопрядение, ткачество и производство чугуна и стали, а также продукция из них (от гвоздей и столовых приборов до инструментов и украшений) стремительно развивались в этих областях, начиная с 1750 г. Рост новых промышленных городов, вроде Бирмингема и Манчестера, привел к расцвету местного рынка сельскохозяйственной продукции и, следовательно, сельскохозяйственного труда. Таким образом, промышленность оказалась движущей силой роста заработной платы после 1750 г., тогда как регионы и целые страны, полагавшиеся в основном на сельское хозяйство, начали резко отставать.

Это становится очевидным на рис. 5.1 на примере Амстердама. В 1750–1799 гг. производительность сельского хозяйства Нидерландов была такой же высокой, как и в Англии. Однако в следующем столетии реальная заработная плата в Лондоне выросла на 50% по сравнению с 1750–1799 гг., тогда как в Амстердаме реальная заработная плата упала на 10%. Причина была проста — отдельные сектора экономики Англии были модернизированы в течение XIX в. благодаря использованию энергии пара, железным дорогам, пароходам, работающей на угле металлургической промышленности и продаже металлических изделий. Нидерланды оставались в основном сельскохозяйственной и торговой экономикой — конечно, относительно производительной и процветающей сельскохозяйственной и торговой экономикой, но еще не совершившей перехода к индустриализации, а потому не имеющей достаточно пространства для дальнейшего развития.

Обратившись к Англии, мы обнаруживаем, что прирост производительности в XIX в. произошел главным образом в производстве и на транспорте, а не в сельском хозяйстве. (Подробнее этот вопрос будет рассмотрен в главе 7). Пока же отметим, что, хотя сельское хозяйство, возможно, и было залогом экономического благосостояния страны до середины XIX в., после этой даты, когда заработные платы (рис. 5.1) начали выбиваться из традиционного диапазона, произошел отток рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность.

Уязвимость сельскохозяйственной экономики, даже в Европе, проявилась в полной мере в 1848 г. Одним из объяснений роста производительности сельского хозяйства во многих регионах Европы, включая Ирландию и Западную Германию, было повсеместное внедрение картофеля. Многие новые культуры, завезенные из Америки, начали культивироваться в Африке, Китае и Европе — кукуруза, картофель, табак, каучук и какао. Особенно ценным оказался картофель, потому что он обеспечивал людей калориями и белками, требуя гораздо меньше посевной площади, а также ввиду легкости его хранения. В некоторых областях, в особенности, в Ирландии и западной части Германии крестьяне выращивали зерно для выплаты ренты своему землевладельцу, но свои семьи кормили в основном картофелем. Затем в 1840-х гг. на урожай европейского картофеля обрушилось ужасное заболевание, и те, кто зависел от выращивания картофеля, были разорены. В последний раз в истории Европы воцарился голод, и миллионы голодали или вынуждены были покинуть свои дома в поисках работы и земли. В 1840-х гг. большая часть Европы все еще зависела от превратностей сельского хозяйства и была уязвима перед ними.

Рост промышленности как источника массовой занятости, позволившей рабочим получать зарплату за производство товаров, а затем покупать продовольствие (большая часть которого импортировалась издалека), изменил основные условия экономической жизни. Как видно из данных по заработной плате, все это произошло довольно внезапно. Разумеется, люди не стали внезапно богатыми. В действительности, условия работы в промышленном секторе были часто суровыми и антисанитарными. Даже если труд в промышленности не был физически изнуряющим (как на текстильных фабриках), зачастую он был отупляюще скучным. А заработная плата в промышленности поначалу оставалась довольно скромной. Но рост зарплаты стал ускоряться с начала XIX в., а к середине столетия жители Западной Европы осознали, что живут в мире, не похожем на мир, в котором жили их отцы, — в новом мире, где заводы, а не поля, обещали надежную работу, где обладание фабрикой, а не землей, могло стать верным путем к богатству.

Однако распространение промышленности все-таки было относительно медленным. Из всех европейских стран лишь в Англии к 1850 г. в промышленности была занята половина населения. И лишь в Англии заработная плата рабочих достигла рекордных высот до 1900 г. Промышленная революция, таким образом, была медленным процессом, а не внезапным изменением.

Недавняя, тщательно проделанная историками экономики работа показала, что экономический рост в Европе проходил медленно, поскольку крупные сектора экономики (не только сельское хозяйство, но и производство всевозможных товаров, от изделий из кожи до телег, от шляп до готового платья) на протяжении многих десятилетий основывались на ручном труде, а не на машинном производстве. Тем не менее год за годом, десятилетие за десятилетием распространение машинного оборудования и использование пара, угля, железа и стали вывели сначала Англию, а затем и остальные части Европы из сельскохозяйственного прошлого. Как показано на рис. 5.1, несмотря на все истории об ужасающих условиях труда на фабриках и бедности промышленных рабочих, именно в странах, где на протяжении XIX в. промышленность практически отсутствовала (Италия, Испания и Австрия), реальная заработная плата рабочих снизилась наиболее резко.

Заключение:

Запад крайне неоднороден и далеко не всегда богаче Востока

Из этой главы мы можем вынести четыре урока. Во-первых, ни одно доиндустриальное общество не было все время бедным или все время преуспевающим. Скорее, условия жизни разнились в зависимости от времени и места. В Европе существовали сильные отличия в производительности и уровне жизни людей в разных регионах. И даже в таких относительно обеспеченных странах, как Англия или Нидерланды, бывали времена, когда заработная плата и уровень жизни падали довольно низко, и времена, когда они уверенно росли. Кроме того, страны, которые входили в число самых богатых, скажем, в 1500 г., не в ходили в это число в другие времена, например, в 1700 г.

Во-вторых, хотя уровень жизни значительно различался от эпохи к эпохе и от страны к стране, эти изменения в основном носили характер циклических колебаний; на протяжении многих веков средний уровень жизни в долгосрочной перспективе изменялся крайне незначительно. Средняя продолжительность жизни и рост человека в Европе оставались практически неизменными со времен Древнего Рима вплоть до XVIII в., а реальная заработная плата не выходила за рамки одного диапазона со времен Средневековья до середины XIX в.

В-третьих, когда мы сравниваем уровень жизни Европы и Азии, мы обнаруживаем, что до 1800 г. уровень жизни был довольно схож во всех крупных странах обоих континентов. А в начале XVII в. азиатские общества могли даже немного опережать европейские. Но с 1800 по 1950 г. становится все заметнее большое расхождение. Ведущие регионы Европы резко увеличили свои доходы, тогда как отстающие — пришли в упадок, так что к 1900 г. богатейшие регионы Европы (Англия, Бельгия и Нидерланды) были, возможно, в три или четыре раза богаче более бедных районов Южной Европы. Крупнейшие цивилизации Азии — Япония, Индия и Китай — также, судя по всему, переживали застой или снижение доходов после 1800 г., так что к 1900 г. богатейшие области Европы намного опережали крупнейшие азиатские общества по этому показателю. Таким образом, с точки зрения истории существование богатой Европы и бедной Азии является относительно недавним феноменом. С 1800 по 1950 г. резкий рост доходов и городов в Северо-Западной Европе, вместе с серьезным спадом или застоем в Азии привел к перемене соответствующих ролей в мировой экономике и вызвал неравенство, ставшее известным как возвышение Запада.

В-четвертых, секрет этого расхождения, по-видимому, тесно связан с производительностью соответствующих стран. В 1800 г. богатейшими районами Европы были те, производительность сельского хозяйства которых достигла азиатского уровня. Затем, после 1800 г., богатейшими частями Европы стали индустриализированные районы, сочетавшие высокий уровень производительности сельского хозяйства с беспрецедентно возросшей производительностью промышленности. Иными словами, богатейшие европейские страны стали богатыми не потому, что они завладели богатствами в других частях света, или потому, что они были империями или использовали труд рабов, — как мы видели, европейские страны с крупнейшими империями и богатствами и рабовладением (то есть Испания и Португалия) обычно были не слишком преуспевающими после 1800 г. Скорее, они стали богатыми, потому что рабочие в богатых странах (в особенности, в Англии, но также в Нидерландах и Бельгии) стали более производительными, чем рабочие остальной Европы и остального мира.

В этой главе мы рассмотрели производительность сельского хозяйства и показали, почему Китай, Индия, а позднее Бельгия, Нидерланды и Англия были относительно процветавшими доиндустриальными странами. Но мы еще не ответили на вопрос, как Англия, а позднее и остальная Европа, осуществили переход от доиндустриального к индустриальному обществу, поскольку именно началом промышленного производства объясняется резкое увеличение реальной заработной платы после 1800–1849 гг.

Чтобы понять, что же на самом деле стоит за прогрессом Запада, нам необходимо присмотреться к двум важнейшим факторам, которые привели к подъему современной промышленности, а именно власти государства и развитию промышленной технологии, что мы и сделаем в следующих двух главах.

Дополнительная литература

Peter Laslett, The World We Have Lost (New York: Scribners, 1.965).

Massimo Livi-Bacci, A Concise History of World Population (Oxford, UK: Blackwell, 2006).

Robert Marks, Tigers, Rice, Silk and Silt (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998).

Kenneth Pomeranz, The Great Divergence (Princeton, Nj: Princeton University Press, 2001).

ГЛАВА 6.

Государства, законы, налоги и революции

ОБЗОР ГЛАВЫ: Может быть, поначалу у европейцев и не было материальных преимуществ, но не выиграли ли они от наличия лучшего правительства? Некоторые исследователи утверждают, что конкуренция между европейскими государствами заставила правителей снизить налоги и пошлины и гарантировать права собственности, чтобы завоевать поддержку элиты и народа. Как утверждалось, именно это дало европейцам необходимую основу для роста, который был достаточно быстрым, чтобы в конце концов опередить Азию, где огромные империи и деспотичные правители такому росту препятствовали. А когда европейские правители проводили излишне жесткую налоговую политику или были чересчур деспотичны в использовании монархической власти (как в Британии XVII в. или во Франции в XVIII в.), согласно этой точке зрения, революции их свергали и несли свободу.

По сути, великие европейские революции XVII–XVIII вв. были не результатом уникальных политических процессов, а частью длительных волн государственного образования и общественных конфликтов, наблюдаемых и в Азии, и в Европе. Кроме того, экономический лидер Европы XIX в. — Британия — на протяжении всего XVIII в. имела самые высокие налоги и пошлины в Европе, гораздо более высокие, чем в любой азиатской империи!

И в Европе, и в Азии в XVII–XVIII вв. правители стремились усилить свои позиции за счет местных элит и реагировали на политические кризисы насаждением все более ортодоксальных религиозных взглядов. Основным исключением была Британия, в которой в конце XVII — начале XVIII в. окрепший парламент, уникальное англо-саксонское право, религиозный плюрализм и веротерпимость привели к созданию уникального государства.

ИЗ ПРЕДЫДУЩИХ глав мы знаем, что экономическая история мира до 1800 г. представляла собой циклы и волны умеренных изменений. Реальная заработная плата росла и снижалась, производительность сельского хозяйства и доходы в одних частях Европы росли, а в других — падали. К 1800 г. в отдельных частях Европы наблюдался значительный прирост в производительности сельского хозяйства, но население росло опережающими темпами, так что доходы рабочих начали падать даже в Лондоне во второй половине XVIII в. и в Амстердаме в первой половине XIX в. А в 1848 г. фитофтороз, поразивший картофель, привел к голоду по всей Европе.

Между тем производительность сельского хозяйства в Азии, хоть она и оставалась очень высокой, не только перестала расти, но после 1800 г., судя по всему, начала снижаться. А после стремительного роста населения в Азии в XIX в. доходы резко упали. Если бы на рис. 5.1 были приведены данные лишь за 1800–1849 г., мы, скорее всего, сказали бы, что мировая экономика в конце XIX — начале XX в. будет развиваться примерно так же, как и в предыдущие пять веков. Многие регионы — Италия и Австрия в Европе, Китай и Индия в Азии, скорее, были близки к тому, чтобы поставить новые рекорды в падении уровня жизни, чем в достижении новых высот.

Однако эта мрачная картина не объясняет нам, что же произошло в XIX в. Как мы видели, в конце XIX в. произошел резкий разрыв с прошлым, когда реальные доходы в Европе внезапно устремились вверх, причем раньше всего он начался и достиг наибольшей величины в Британии. Как это могло произойти?

Многие исследователи призывают нас искать ответ в правилах, по которым жили люди — иными словами, в их правительстве. «Институционалисты», как называют данных исследователей, утверждали, что правила, в соответствии с которыми люди владели собственностью, или свободы, которыми обладали люди в получении денег и их вложении, являлись решающими компонентами, сделавшими экономический рост возможным. Считалось, что цензура, высокие налоги, произвол правителей, власть духовенства и раздутая бюрократия были препятствиями на пути к изменениям и прогрессивным технологиям. Были ими и привилегии, даровавшиеся цехам или производителям, которые удушали конкуренцию, а также высокие пошлины, препятствовавшие торговле. Напротив, как утверждали институционалисты, свободный и открытый рынок, низкие налоги и компактность бюрократии, безопасность собственности, содействие развитию торговли и ограничения власти правительства были необходимыми условиями быстрого экономического роста.

Поэтому эти исследователи утверждают, что для понимания возвышения Запада необходимо выделить специфические черты европейских государств. Было ли что-то особенное в этой группе средних по размеру государств, часто находившихся в состоянии войны и всегда конкурирующих, и в природе их правительств, содействовавших экономическому прогрессу? А главное — что было особенного в британском правительстве (ведь именно Британия возглавила Европу в процессе индустриализации), что благоприятствовало экономической модернизации? Может ли быть так, что именно политические революции, свергшие королей в Британии в 1640 г. и во Франции в 1789 г., проторили путь для шедшей за ними промышленной революции со всеми вытекающими последствиями? Эти вопросы мы рассмотрим в данной главе.

Была ли военная и религиозная конкуренция в Европе более острой, чем в азиатских империях?

Одним из явных различий между историей европейских государств и крупнейших цивилизаций Азии является отсутствие крупных империй в Европе, в особенности в период с 1500 по 1800 г. Хотя различные европейские монархи стремились установить свою власть по всей Европе, Британия, Франция, Германия и Испания (крупнейшие страны Западной Европы) не контролировались каким-то одним правителем. В 1800–1815 гг. Наполеон был близок к этому — он (или его родственники) контролировал Италию, Испанию и Францию, однако был разбит сначала в России, а затем союзом британских, русских и немецких войск. В отсутствие доминирующей державы, способной установить порядок, Европу постоянно сотрясали войны между государствами на протяжении большей части XVI–XIX столетий (на самом деле — вплоть до 1945 г.).

И наоборот, в XVI–XIX вв. большая часть Северной Африки и Ближнего Востока находилась под управлением Османской империи, большая часть Индии — империи Моголов, а весь Китай управлялся империями Мин и Цин. Эти империи безраздельно господствовали в подвластных им регионах и вводили единое правление на территориях с населением, равным либо превосходящим по численности всю Западную Европу.

Ряд ведущих европейских исследователей, таких как Эрик Джонс и Дэвид Лэнде, предположили, что наличие множества конкурирующих государств сделало Европу более открытой для инноваций. Эти исследователи отмечали, что в группах соперничающих государств — со времен древнегреческих городов-государств до итальянских государств эпохи Возрождения и государств доиндустриальной Европы — необычайно динамично развиваются искусство, политика и военная технология. Конкуренция между государствами заставляла правителей улучшать военную организацию и технику и идти на уступки своим подданным, снижая налоги для получения их поддержки. Кроме того, даже если в системе конкурирующих государств один правитель подавлял новые идеи, они могли развиваться в других странах.

В отличие от этого, как утверждают исследователи, в крупной объединенной империи правитель больше заботится о том, как сохранить контроль над существующей империей, чем о том, как отражать угрозы со стороны конкурентов. Методы поддержания жесткого контроля — в частности, насаждение строгой религиозной ортодоксии и духа повиновения правителю либо обложение высокими налогами для поддержания деспотического государства — были важнее, чем открытие новых путей увеличения экономического благосостояния или усовершенствования вооруженных сил. Даже если ценная идея возникала или просачивалась из-за границы, в крупной империи она могла попросту раствориться, не имея никаких шансов на развитие.

Но хотя теория и выглядит привлекательно, в сущности, было бы чрезмерным и ошибочным упрощением утверждать, что, начиная с XVI в., в Европе существовала система соперничающих государств, а в Азии целые империи развивались без конкуренции. Правильнее было бы сказать, что в Азии существовало несколько государств, которые были крупнее любого европейского. Если мы посмотрим на карту Азии начала XVII в., когда империи Мин, Моголов и османов уже сложились, мы увидим, что и Азия была разделена на целый ряд государств. На рисунке 6.1 показаны 22 крупных и малых государства (причем на этой карте не обозначены ни Оман и Йемен на Аравийском полуострове, ни Ява и другие государства Индонезии). Несколько крупнейших государств сталкивались с серьезными военными соперниками (османы — с Персией, Моголы — с Персией и южноиндийскими государствами), и карта в целом не сильно отличается от рис. 1.1, на котором показана Европа в 1500 г.

Государства Азии часто вели военные действия. Персы вторглись в империю Моголов и разорили их столицу Дели в XVIII в. Моголы также неоднократно вели войну против маратхской конфедерации. Османы периодически воевали с австрийцами, русскими и поляками. В Китае маньчжуры завоевали империю Мин в середине XVII в., основав свою собственную династию Цин. Затем императоры Цин провели сто лет в войнах с конкурирующими королевствами в Центральной Азии, ведя за собой вооруженные огнестрельным оружием армии и опираясь на невероятно развитую логистическую систему, протянувшуюся на тысячи километров через горы и пустыни.

Небольшие государства также оказывались серьезными противниками. Вьетнамцы вели многочисленные войны с Китаем и неоднократно вторгались в Камбоджу. В сущности, небольшие государства Индокитая — Аннам, Тонкин, Чампа и Кхмер (Камбоджа) — веками непрерывно с XII по XX в. воевали друг с другом, например, в период с 1771 по 1845 г. Аннам, Таиланд (тогдашний Сиам), Китай и Камбоджа вели войны между собой на протяжении 44 лет.

Европейские историки иногда с гордостью указывают на замки и фортификационные укрепления, возводимые с эпохи Средневековья до эпохи Возрождения, и на дух воинственности европейских государств. Историки Китая и Японии, напротив, часто подчеркивают придворную куртуазность и культуру элит в этих обществах, в которых важнейшее место отводилось учению Конфуция, живописи, каллиграфии и поэзии. Но мы вряд ли сможем игнорировать воинственный дух этих азиатских обществ, которые в XVII в. не только завершили строительство Великой китайской стены (крепостные стены и фортификационные сооружения невообразимого в Европе масштаба), но и производили лучшие в мире сталь и мечи, создали самую утонченную (и по сей день знамениты этим) технику боевого искусства, содержали огромные армии, вооруженные огнестрельным оружием и артиллерией, построили крупнейший и мощнейший флот и разработали грандиозные сети коммуникаций и снабжения. В XIV в. китайский флот использовал массивные, трехпалубные военные корабли с чугунными башнями, в каждой из которых находилось более 200 человек. В одном из столкновений участвовали несколько тысяч судов и 400 тыс. солдат и матросов. Европа смогла вести войны подобного размаха только спустя много столетий{25}.[9] Просто и Китай, и Япония были достаточно сильны в военном отношении, чтобы удерживать европейцев в небольших, удаленных от столиц приграничных пунктах на протяжении 300 лет, пока военные суда на паровом ходу из Британии и Америки ни прибыли к их берегам в XIX в.

Рисунок 6.1. Государства Азии в XVII в. 

Следует также признать, что конкуренция между европейскими государствами обычно не благоприятствовала свободе и плюрализму — в сущности, подобная конкуренция привела большинство правителей к резкому развороту курса против плюрализма в пределах подвластных им территорий, что означало конец всем инновациям и свободе мысли. К концу XVII в. монархи в католических землях — в особенности, Филипп IV в Испании, Фердинанд II в австрийской империи Габсбургов и Людовик XIV во Франции — изгнали протестантов и других инакомыслящих со своих территорий. Многие протестантские государства, как, например, кальвинистские Нидерланды и лютеранская Швеция, точно так же укрепляли свою религию в качестве официальной поддерживаемой государством религии. В середине XVIII в. лишь Дания, Пруссия и Британия поддерживали принцип веротерпимости, в отличие от более агрессивных и униформирующих религиозных практик в большинстве стран Европы.

Точно так же, как было бы неверно считать, что крупнейшие империи Азии всегда доминировали над своими соседями и были свободны от военной конкуренции, было бы ошибочно полагать, что они были закрыты для новых веяний и придерживались единообразных взглядов. В XV–XVIII вв. число и разнообразие государств в Азии способствовало расцвету международного обмена товарами и идеями, пересекавшими границы и обогащавшими различные культуры Индии, Персии, Тибета, Центральной Азии, Индокитая, Юго-восточной Азии, Китая, Кореи и Японии. Как и в Европе, здесь тоже имело место соперничество между различными конфессиями — главным образом, исламом, буддизмом, индуизмом и конфуцианством, — причем каждая из них имела множество разнообразных сект и ересей.

Конфуцианство, может, и стало более жестким и ортодоксальным в Китае при династии Цин, вытеснив буддизм, который преобладал в предшествующие столетия, но множество буддийских верований и практик прижились в странах Юго-восточной Азии, Тибете и Японии. Османы оказывали поддержку все более ортодоксальной форме суннитского ислама в XVIII в., но в независимой Персии (сегодняшнем Иране) процветала шиитская гетеродоксия, а различные суфийские и иные секты нашли приют в разных частях Ближнего Востока, Центральной и Южной Азии. Для Индии в эпоху правления Моголов было характерно сосуществование ислама и индуизма, а также процветание иных новых религий, например, сикхизма и различных школ индийской философии. Двор Моголов также покровительствовал развитию искусства и литературы, соперничая в этом с Италией эпохи Возрождения, что привело к появлению новых стилей художественного самовыражения.

Говоря вкратце, и в Европе, и в Азии были десятки конкурирующих государств. И там, и там множество государств находились в постоянном военном противостоянии, что позволяло расцветать самым различным убеждениям и религиям, несмотря на усилия отдельных правителей по насаждению религиозного единообразия в своих странах.

Циклы революций и восстаний в Европе и Азии

При объяснении возвышения Запада некоторые исследователи связывают экономические успехи Запада, по сравнению с Азией с тем, что жизнь в европейских странах была более динамичной. Западные социальные мыслители от Адама Смита и Томаса Мальтуса до Карла Маркса и Макса Вебера полагали, что азиатские империи не переживали сколько-нибудь значительных политических изменений на протяжении веков, с первых своих дней до встречи с европейским империализмом. Отдельные правители и даже династии могли меняться, могли происходить восстания и гражданские войны, но на самом деле, как считалось, все оставалось неизменным.

Однако утверждение о том, что для Азии были характерны неизменные политические структуры и экономика, глубоко ошибочно. В действительности, все крупнейшие общества Европы и Азии претерпевали периодические трансформации в XVI–XVIII вв. Могущество государства росло и снижалось, классовые отношения и соотношение власти в противостоянии центрального правительства и местных элит менялись, а административная власть реформировалась. Подобные изменения в политической, социальной и экономической организации обычно происходили в ответ на социальные и политические кризисы, повсеместно распространенные в Европе и Азии.

В конце XVI — середине XVII вв. гражданские войны и восстания случались во Франции, Британии, Нидерландах, Испании, Неаполе, Португалии и Богемии. Случались бунты и в Османской империи; в Китае массовые национальные восстания привели к свержению династии Мин, а в Индии начала распадаться империя Моголов. А затем вновь, в конце XVIII — середине XIX вв., по Европе прокатилась волна революций: во Франции, Италии, Германии, Австрии и Венгрии. В этот же период произошли восстания против османского правления в Египте, Греции и Сербии, восстание сипаев в Индии и крупнейшие волнения и бунты в истории Китая (восстание тайпинов). Во всех указанных случаях восстания и революции приводили к реструктуризации правительства, новым классовым отношениям, изменениям в экономической организации и переменам в доминирующей идеологической системе данных обществ — либо для защиты и восстановления старого порядка, либо для создания и оправдания нового.

Почему же все эти государства захлестнули восстания и бунты, и почему это произошло примерно в одно время? Причина довольно проста. Все крупные общества в мире в XVI–XVIII вв. зависели в основном от сельского хозяйства. Когда население росло быстрее производительности сельского хозяйства, цены на продовольствие шли вверх. А когда цены на продовольствие шли вверх, и элите, и обычным людям нужно было больше денег, как, впрочем, и государствам. На рис. 6.2 и 6.3 показано, что во всех крупнейших регионах Европы и Азии изменения в численности населения и ценах обычно следовали друг за другом, со временем двигаясь в одном направлении. Эти прозаичные тенденции оказывали удивительно сильное воздействие на политику аграрных государств.

Аграрные общества зависели от баланса между населением и сельским хозяйством. Сельское хозяйство обеспечивало пропитание и сырье для производства, а налоги на сельское хозяйство приносили подавляющее большинство доходов государству. Растущие цены и народонаселение, вкупе с неурожаями, могли привести к массовым лишениям. Аналогичным образом рост народонаселения перенасыщал рынок труда и делал рабочие места дефицитными, а крестьяне, скованные семьями или растущей рентой, лишались своих земель. По мере того как элиты становились все более многочисленными, а соперничество за ресурсы и положение в обществе ожесточеннее, между ними возникали расколы и росла междоусобица. Сочетание данных условий привело к ситуации, при которой одна искра могла разжечь пламя восстания.

Рисунок 6.2. Население в Европе и Китае, 1500–1850 гг. 

В одних странах религиозная рознь или региональные конфликты подливали масла в огонь, тогда как в других правители слишком усердно повышали налоги для увеличения своих доходов, угрожая элитам и вынуждая их восставать. Целая волна потрясений прокатилась по всей Европе и Азии в 1560–1660 гг. и вновь в 1770–1860 гг., с пиками активности и размаха в 1640-х и 1840-х. Таким образом, и Европа, и Азия испытали длительные всплески политических кризисов, чередовавшиеся с периодами стабильности, которые везде подчинялись одному ритму долгосрочных колебаний цен и роста народонаселения.

Рисунок 6.3. Цены на зерно в Европе, на Ближнем Востоке и в Китае, 1500–1850 гг. (1500 г. = 1) 

Однако европейские историки уже долгое время утверждают, что, несмотря на удивительное совпадение времени этих событий, они привели к совершенно различным результатам в Европе и Азии. Судя по всему, восстания и революции в Европе были нацелены прежде всего на достижение прав и свобод и приводили к кардинальным изменениям в полномочиях монархов и статусе знати. В Китае же и на Ближнем Востоке, напротив, по всей видимости, никаких серьезных изменений не происходило — императоры и элиты правили, как и прежде. Однако представление о том, что эти великие потрясения и восстания изменили все в Европе, но ничего в Азии, глубоко ошибочно. Вопреки сложившимся представлениям, изменения в Европе были не столь значительными, в Азии же произошли куда более серьезные сдвиги, чем принято было считать раньше.

Восстания в Европе

Может быть, участники восстаний в Европе XVII в. и убедительно выражали свое стремление к свободе, но, как правило, они не имели в виду индивидуальные свободы и права, известные нам сегодня. Скорее, они добивались привилегий для определенных групп, которые часто могли быть крайне деспотичными по отношению к отдельным членам общества. Таким образом, они стремились предоставить собственной группе свободу делать то, что запрещалось остальным представителям общества, а не заботились о свободах для индивидов или общества в целом.

Так, пуритане, проведшие Английскую революцию 1640 г., надеялись ограничить власть короля, который, по их мнению, слишком резко склонял церковь Англии к принятию религиозных традиций и практик католической церкви. Однако пуритане тоже славились своей деспотичностью по отношению к тому, что мы считаем правами личности, а сама революция завершилась установлением военного правления пуритан из армии Оливера Кромвеля над Англией, Шотландией и Ирландией.

Европейские кризисы XVII в., в сущности, не вызвали никаких долгосрочных изменений во власти королей или привилегиях знати. Фактически верно обратное: к 1687 г. католический король Яков II в Британии запретил свободные собрания в североамериканских колониях и заменил их королевскими наместниками, сформировал католическую армию, прогнал протестантов в Шотландию и попытался собрать преданный себе парламент для поддержки лояльных назначенцев, которыми он уже укомплектовал органы судебной власти. Во Франции Людовик XIV наложил запрет на свободу религии и изгнал протестантов из королевства точно так же, как испанский король изгнал мусульман и евреев из своего двумя столетиями ранее. Даже в Голландии, которая была одно время раем для вольнодумцев и представителей самых разных конфессий, суровые лидеры кальвинистской реформатской церкви изгоняли из страны своих оппонентов.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что с конца XVIII по середину XIX в. повстанцы вновь выступили с лозунгами свободы и демократии. И вновь — за исключением Британии и ее бывших колоний в Америке — восстания и революции обычно не достигали долговечных свобод и политических изменений. Во Франции за Великой французской революцией 1789 г. последовало императорское правление Наполеона, а позднее — Наполеона III, и стабильная демократия появилась только после того, как граждане Парижа поднялись в 1871 г., чтобы окончательно прервать вереницу королей и императоров, правивших страной с 1801 г. В Германии и Австро-Венгрии призывы к демократическому правлению были подавлены могущественными министрами и королями, жестко державшими бразды правления, пока не оказались вовлеченными в Первую мировую войну. В Испании и Италии короли и герцоги сохраняли свою власть до XIX в. Даже в Британии, хотя власть короля и была ограничена избираемым парламентом после Славной революции 1688 г., политическое участие было слишком далеко от подлинной демократии, поскольку узкие круги землевладельческой элиты сохраняли жесткий контроль над правительством до реформ избирательной системы 1832 и 1867 гг., когда были расширены избирательные права и круг людей, обладающих правом голоса.

Таким образом, идеалы демократии и индивидуальной свободы действительно не имели аналогов в Азии, но они не достигли особых успехов и в Европе — вплоть до конца XIX в., когда города наполнились промышленными рабочими, объединившимися затем с промышленниками для свержения власти землевладельческой элиты и традиционной королевской власти. Иными словами, хотя идеалы свободы и имеют долгую историю на Западе, окончательный триумф демократии и личной свободы в Европе, судя по всему, во многом обязан современной промышленной экономике, увеличившей численность и экономическую власть обычных рабочих. Таким образом, не либеральные революции проторили путь для современной промышленности, а современная промышленность пришла во многие страны (включая Германию, Россию, Австро-Венгрию и даже Францию и Британию) задолго до того, как они достигли полноценной демократической свободы.

Восстания в Азии

Крупнейшие восстания Азии действительно привели к полномасштабным политическим, социальным и экономическим изменениям, но они не создали какого-либо мощного движения в поддержку современной индустриализации. В Османской империи бунты XVII в. привели к существенному и перманентному снижению контроля над турецким сельским хозяйством со стороны центрального правительства в Стамбуле. После бунтов правительство вместо военных сил, служивших ему в обмен на земельные пожалования от султана, стало опираться на относительно независимых местных военачальников и земельную элиту для поддержания порядка на местах. Однако государство расширяло набор наемной профессиональной армии (янычар) для ведения войн за границей. В результате местные элиты резко увеличили свою независимость, а центральное правительство приобрело более эффективные и сильные вооруженные силы, которые оно использовало для поддержания наступательной политики в Южной Европе и на Ближнем Востоке.

В конце XVIII — начале XIX вв. османы прошли еще один этап модернизации, реорганизовав государство и вооруженные силы и пригласив западных банкиров для управления государственными финансами. Эти изменения — создание надежного банка, усовершенствование государственных финансов, ликвидация коррупции в армии и рационализация бюрократии — помогли сохранить Османскую империю как военную и административную величину до 1920-х гг. Однако эти изменения не укрепили ее экономику настолько, чтобы она могла конкурировать с индустриализованными европейскими державами конца XIX в. или противостоять им на поле боя.

Установление в Китае правления маньчжуров в 1644 г. привело к невиданному росту производительности, основанному на масштабных изменениях в классовой структуре и властных взаимоотношениях. В последний век империи Мин местным землевладельцам в богатейших частях Китая удавалось уклоняться от уплаты налогов, вступая в сговор с чиновниками, контролируя все больше земель и создавая огромные поместья. Эти помещики предлагали крестьянам защиту от налогов, поглощая их земли и присоединяя их к собственным землям, но на практике, как только крестьяне отдавали свои земли, они попадали в зависимость от землевладельцев, оказываясь в положении, которое было ненамного лучше, чем положение крепостных.

Однако когда ослабленное государство Мин было свергнуто маньчжурами, новые правители начали укреплять свое правительство, радикально перестраивая взаимоотношения между государством и элитами, а также между элитами и землевладельцами. Во-первых, маньчжуры содержали свои вооруженные силы на местах для надзора за чиновниками, которые обязаны были отчитываться о собранных налогах и повиноваться новым правителям. Во-вторых, маньчжуры обложили огромными налогами все сколько-нибудь крупные поместья, сделав их содержание фактически разорительным. В результате землевладельцы поздней империи Мин были вынуждены освободить своих арендаторов, продавать земли или сдавать их в аренду по частям, тем самым создавая сельское хозяйство с преобладанием не больших поместий, а семейных наделов. В-третьих, маньчжуры установили строгие ограничения на местное налогообложение и дали ясно понять, что правительство не допустит вымогательства помещиками земли у крестьян. Таким образом, крестьяне были уверены в надежном контроле над своими семейными наделами. Появление частного предпринимательства на этих семейных или арендуемых участках способствовало распространению системы, позволявшей собирать несколько урожаев за год, новых подходов к удобрению почвы и других технологий интенсивного ведения хозяйства, увеличивших объемы сельскохозяйственной продукции настолько, что Китай смог утроить численность населения за последующие два века.