Моисей

Однако другие комментаторы убеждены, что речь идет об обычном человеческом страхе: Аарон испугался не за народ, а за себя — за собственную жизнь, за жизнь своей семьи. А потому, прекрасно сознавая преступность требований толпы, вместо того чтобы попробовать вразумить ее, предпочел сделать вид, что полностью подчиняется их воле. На самом же деле он решил любой ценой тянуть время в надежде, что Моисей вот-вот вернется, и тогда все само образуется.

Именно поэтому он потребовал, чтобы для изготовления идола были собраны серьги из ушей жен и детей — он был уверен, что женщины не захотят так просто отдавать свои украшения. Так все и оказалось, однако мужчины были настолько охвачены религиозным экстазом, что, не слушая возражений, вырывали серьги из ушей своих жен, а также — чтобы быстрее завершить сбор необходимого количества золота, отдавали Аарону свои собственные украшения.

Затем Аарон отправил все собранные украшения на переплавку, чтобы затем вырезать идола из получившейся болванки. И тут снова версии расходятся. Одни мидраши утверждают, что во время этой переплавки золото — то ли под влиянием все того же Сатаны в облике хананейского жреца, то ли благодаря кому-то из египтян, владевшему колдовством, — само собой приняло форму тельца. Другие источники утверждают, что находившиеся в стане египтяне изначально поместили золото в форму тельца — хорошо знакомого им Аписа, бога плодородия, одного из воплощений Осириса.

Согласно третьим мидрашам, в результате переплавки получилась вытянутая золотая болванка, которой Аарон резцом стал придавать форму тельца — что вновь позволяло ему потянуть время.

Четвертые настаивают на том, что евреи с самого начала требовали у Аарона сделать идола именно в виде тельца, так как во время Синайского откровения среди множества видений, представших перед ними, было и видение тельца — духовного существа и в самом деле имеющего некое сходство с этим земным животным.

Как бы то ни было, когда телец был закончен, прибившиеся к евреям египтяне, опознав знакомый им образ, но стремясь внушить евреям, что это и их бог тоже, закричали: «Вот божество твое, Израиль, которое вывело тебя из Египта!»

В этот момент у сына Мириам Хура сдали нервы. Вспомнив наказ Моисея, он встал между народом и еще горячим от огня идолом и закричал:

— Опомнитесь, люди! Вспомните, что все мы слышали вон там, у Синая: «Да не будет у тебя других Богов, кроме Меня. Не делай себе изваяния и всякого изображения того, что на небе наверху и что на земле внизу, и того, что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им, ибо Я — Бог, Всесильный твой, Бог-ревнитель... Не навлекайте беды на себя и своих детей!..»

Но закончить начатую речь Хур не успел — чей-то метко пушенный камень попал ему в лоб, и он рухнул на землю. С залитым кровью лицом Хур поднялся, но тут же был сбит с ног новым камнем, ударившим его в грудь. Камни все продолжали лететь уже и тогда, когда безжизненное тело Хура уже лежало на земле — сотни людей приняли участие в этой кровавой расправе.

Когда все было кончено, труп сына Мириам отнесли за границу стана и бросили там, даже не похоронив. Нам остается только догадываться, с каким чувством смотрел на убийство племянника Аарон, прекрасно сознавая, что на его месте вполне мог быть он сам.

И тем не менее начать немедленно служение в честь тельца Аарон отказался, отложив его на завтра и объяснив это народу тем, что ему еще нужно сложить для этого жертвенник.

Сооружение жертвенника заняло у Аарона весь вечер, а утром, едва занялся рассвет, самые ретивые поклонники нового «божества» стали будить народ «на праздник». Так и случилось, что уже до полудня в честь тельца были принесены многочисленные жертвы, затем начался грандиозный пир, пляски, а вслед за ним и разнузданные языческие оргии...

И вот тут, на три с половиной тысячи лет опережая приемы кинематографа, в тексте Пятикнижия стремительно меняется ракурс: ближний план сменяется дальним, и мы вдруг видим все происходящее с иной точки — не изнутри еврейского стана, а так, как это видится из Высших миров беседующим между собой Моисею и Богу.

Точнее, Бог, согласно библейскому тексту, действительно, словно на огромном экране, видит все происходящее в стане, и от Него не остается сокрытой ни одна, самая мелкая подробность. Моисею же, как становится понятным из дальнейшего, этого видеть было не дано, он мог только знать о происходящем со слов Бога, и это обстоятельство, как мы скоро увидим, является ключом к пониманию дальнейших событий.

«И говорил Бог, обращаясь к Моше: "Иди вниз, ибо растлился твой народ, который вывел ты из страны Египетской. Быстро сошли они с пути, который Я заповедовал вам, — сделали себе литого тельца, и пали ниц перед ним, и принесли ему жертвы, и сказали: вот божество твое, Израиль, которое вывело тебя из страны Египетской"...» (Исх. 32:7—8).

Эти слова Бога звучат как речь прокурора, уличающего подсудимого в нарушении закона. В самом деле, разве евреям не было сказано «Не делай себе изваяния и всякого изображения» — а они сделали золотого тельца! Сказано им было «не поклоняйся» — а они «пали ниц перед ним»! Заповедано им было «не служи им» — а они принесли ему жертвы! Наконец, самая первая заповедь звучала как «Я — Бог Всесильный твой, Который вывел тебя из страны Египетской, из дома рабства» — но никто из евреев не возразил, когда перед ними провозгласили «Вот божество твое, Израиль, которое вывело тебя из страны Египетской»!

И дальше Бог вроде бы готов вынести смертный приговор еврейскому народу, а заодно делает Моисею... весьма заманчивое предложение:

«А теперь оставь Меня и воспылает Мой гнев на них, и уничтожу Я их, а от тебя произведу великий народ!» (Исх. 32:10).

Отказавшись менее чем через сорок дней от взятых на себя обязательств перед Всевышним, евреи вроде бы вполне заслужили такую участь. С другой стороны, если Всевышний произведет новый великий народ от Моисея, то Он никак не нарушит обетование, данное ему праотцам еврейского народа Аврааму, Исааку и Иакову о том, что он сделает их потомков великим и вечным народом — ведь Моисей тоже является потомком этих трех праотцев.

Но вот тут-то и оказывается, что Моисея такое изменение хода мировой истории никак не устраивает. Истинный глава народа, он не мыслит себя без народа и вне народа; его личная судьба неразрывно связана с судьбой его народа — и тем самым Моисей являет нам пример поведения вождя нации на все времена. Одновременно в самих словах Господа Моисей слышит скрытый намек на просьбу удержать Его от столь радикальных действий — ведь тот, кто уже принял решение, не обращается с просьбой к собеседнику оставить его и отойти в сторону, чтобы привести данное решение в исполнение — он просто свершает то, что задумал. Если это справедливо по отношению к человеку, то тем более справедливо по отношению к Богу. И Моисей решает использовать данный ему шанс, но как?! Видимо, осознав, что просто просить Всевышнего за еврейский народ в данном случае малоэффективно, он приводит другие доводы.

Во-первых, говорит Моисей, подобным шагом Всевышний не только не будет способствовать осуществлению Своего трансцендентного плана о приведении всего человечества через евреев к признанию существования Творца и необходимости исполнять Его волю, но и породит искаженное представление о Нем.

Во-вторых, Моисей убеждает Всевышнего, что это будет прямым нарушением Его обетований Аврааму, Исааку и Иакову.

Но — самое главное! — в ответ на упреки Всевышнего в адрес Моисея о том, что это его народ сбился с пути, Моисей мягко и ненавязчиво поправляет Бога: нет, это — Твой народ, Ты сам назвал его Своим народом и таковым он и остается:

«И стал умолять Моше Бога Всесильного Своего, и сказал: "Зачем, Боже, гневаться Тебе на народ Твой, который вывел Ты из страны Египетской мощью великой и дланью могучей? Зачем допускать, чтобы египтяне говорили: на беду Он их вывел — чтобы убить их в горах и стереть их с лица земли. Отступись от гнева Твоего и передумай — не губи народ Свой! Вспомни Авраама, Ицхака и Яакова, рабов Твоих, которым Ты поклялся Самим Собою и говорил им: умножу потомство ваше, сделав его многочисленным, подобно звездам небесным, и всю ту страну, о которой Я говорил, отдам вашим потомкам, и будут они владеть ею вечно".

И передумал Бог, решив не делать того зла, которым он угрожал народу Своему» (Исх. 32:11—14).

Но значил ли отказ Бога от намерения уничтожить еврейский народ, что Тот окончательно сменил гнев на милость и собирается по-прежнему исполнить данные праотцам этого народа обещания? Ответа в тот момент Моисей так и не получил — он очнулся лежащим на жестких камнях горы Синай и обнаружил рядом с собой две сапфировые Скрижали Завета с выбитыми на них Десятью речениями. Согласно раввинистической традиции, эти, первые Скрижали Завета были квадратными, размером в шесть на шесть ладоней (48x48 сантиметров) и толщиной в три ладони (24 сантиметра). Эта же традиция утверждает, что они не были творением рук человеческих, а представляли собой трансформацию духовного, «небесного сапфира» в материальный сапфир, а потому вырезанный на них текст Десяти заповедей читался с обеих сторон одинаково.

Когда Моисей спустился с вершины Синая, его встретил Иисус Навин, и дальше они уже продолжили путь вдвоем. Вскоре их взору открылись шатры, стоявшие на окраине стана, и донесся гомон. Иисус пригляделся — и заметил неподалеку от одного из шатров брошенный на съедение диким зверям труп Хура.

— Что случилось? — спросил Иешуа учителя. — В стане идет битва?

— Не похоже, — ответил Моисей. — В шуме битвы боевой клич победителей всегда мешается с воплем терпящих поражение... Нет, я слышу только песнопения и крики восторга!

Чем ближе подходил Моисей к стану, тем мрачнее и тревожнее становилось у него на душе. Он вновь и вновь мысленно возвращался к своему разговору с Богом. И чем дальше, тем яснее осознавал, что сотворение золотого тельца означало крушение самой идеи единственности Бога, под знаменем которой и по большому счету ради которой и произошло освобождение евреев из египетского рабства. Даже если допустить, что евреи не отказались от веры в единственного Творца Вселенной и видели в тельце всего лишь «заместителя», «преемника» Моисея, это означало, что самому Моисею — человеку из плоти и крови — они приписывали некие черты божества, без которого Сам Всевышний, исключительно Своей волей, не может творить историю. И сама по себе эта мысль была посягательством на чистоту идеи монотеизма.

Но Библия утверждает, что в подлинную ярость Моисей пришел после того, как вместе с Иисусом Навином дошел до центра лагеря и увидел отвратительные языческие игрища вокруг золотого тельца. Дело в том, что слова «и поднялись забавляться» многие комментаторы трактуют как эвфемизм сексуальной оргии.

Но в чем именно заключалась эта оргия? По всей видимости, участники пляски вокруг золотого тельца начали совокупляться перед ним. А как известно, в языческих культах секс был одной из форм служения богам. Однако, если учесть, что еврейское предание настаивает, что в служении золотому тельцу принимали участие только мужчины, то выходит, что и... игрища вокруг его изваяния носили гомосексуальный характер. Если все так, то это полностью объясняет последующее поведение Моисея и его кровавую, крайне жестокую, расправу с участниками оргии — весь текст Библии однозначно свидетельствует, что Моисей был нетерпим к каким-либо сексуальным отклонениям и половой распущенности вообще и был убежден, что их носители однозначно подлежат смерти.

Дошедшие до нас описания египетских религиозных культов включают в себя сексуальные оргии, однако, что касается культа Аписа, то, согласно историческим источникам, служение ему заключалось в обнажении, неких сексуальных жестах и демонстрации половых органов (то есть своеобразной игре, «забавах») перед его статуей в образе быка. Не исключено, что именно эти игрища и имеет в виду Библия, когда говорит «...и уселся народ есть и пить, и поднялись забавляться» (Исх. 32:6).

Именно зрелище оргии вокруг золотого тельца привело Моисея в ярость, так как до того он лишь слышал от Бога о том, что произошло, однако сама картина происходящего, как уже говорилось, была скрыта — поэтому он представлял ее лишь умозрительно. К тому же Всевышний ни словом не упомянул, до какой мерзости, до какой степени нравственного падения скатились евреи в служении золотому тельцу. Словом, Моисею при виде «забавляющихся» евреев стало ясно, что дело обстоит куда хуже, чем он себе представлял.

Раввин Ш. Р. Гирш в своих комментариях дает блестящее объяснение, почему пляски и оргии в честь тельца были расценены Моисеем как деяние куда более худшее, чем само его изготовление. До тех пор пока народ требовал у Аарона отлить золотого тельца, мотивируя это теми или иными логическими доводами, это означало, что они в состоянии прислушаться к голосу разума, и на этом этапе их можно было вполне убедить отказаться от заблуждения с помощью той же логики. Но пляски и оргии означали, что с интеллектуального плана заблуждение перешло на эмоциональный, стало как бы второй натурой этих людей — и с этого момента они становятся совершенно глухи к доводам разума. На все доводы они теперь будут приводить контрдоводы, оправдывающие их скотское поведение, и при этом упорно не замечать, что в этих доводах отсутствует какая-либо логика.

О том, что происходило дальше, хорошо известно любому, даже никогда не читавшему Библию человеку — Моисей разбивает полученные им от Бога скрижали:

«И было, когда он приблизился к стану и увидел тельца и пляски вокруг него, воспылал гнев Моше, и бросил он скрижали, которые нес в руках, и разбил их о подножие горы...» (Исх. 32:19).

При этом обычно данная сцена воспринимается как еще одно доказательство, что в состоянии гнева Моисей совершенно не владел собой, а между тем впадал он якобы в это состояние достаточно легко и часто. Однако если задуматься и внимательно вчитаться в текст Библии и мидрашей, то становится ясно, насколько поверхностной является подобная версия событий.

Если бы Моисей впал в безудержную неконтролируемую ярость, он бы разбил скрижали тут же, как только увидел пляски вокруг тельца. Но он продолжает свой путь к главной площади стана, месту народного гульбища и, только оказавшись в его центре, более того, видимо, поднявшись на какое-то возвышение — подножие горы или холма, в гневе на глазах у всех разбивает Скрижали Завета.

Все это невольно наводит на мысль, что хотя Моисей, безусловно, гневался, и сильно гневался, он отнюдь не терял контроля над собой. Напротив — он прекрасно осознавал, что делает. Скажем больше: совершенно понятно, почему Моисей поступает именно так.

Если он в эту минуту начал бы взывать к толпе, попытался бы прочитать ей проповедь, то есть стал бы обращаться к ее разуму, его бы закидали камнями, как Хура — хотя само появление Моисея, которого считали погибшим, вне сомнения, произвело определенное впечатление. Но в тот момент, когда вместо каких бы то ни было слов Моисей поднимает над головой драгоценные скрижали и на глазах у всех с диким криком разбивает их вдребезги, это производит на разгулявшихся людей ошеломляющее впечатление'. На какие-то мгновения они впадают в состояние шока. В лагере устанавливается гробовая тишина, и Моисей спешит воспользоваться достигнутым эффектом: схватив золотого тельца, он бросает его в пылающий на жертвеннике огонь и подкидывает туда поленья, чтобы пламя разгорелось жарче.

Это повергает толпу в новый шок: люди завороженно следят за тем, как тот, кого они только что считали богом или символом бога, на глазах расплывается, теряет форму и превращается в сверкающую на солнце тягучую жидкость, а Моисей все продолжает и продолжает наращивать температуру пламени, пока эта жидкость не загорается и не превращается в темный порошок. Дальше Моисей бросает этот порошок в чан с водой, зачерпывает из него воду и протягивает ее столпившимся вокруг него людям, предлагая им выпить эту воду.

«Первый поступок Моисея состоял в том, чтобы посредством какого-то конкретного действия дать понять народу, что бог их заблуждений — полнейшее ничтожество, — комментирует эту сцену раввин Ш. Р. Гирш. — Он не только разбил тельца, но и приказал каждому члену своей нации физически участвовать в полном разрушении этого бога. Люди должны были, так сказать, выпить своего бога... Тот факт, что никто и пальцем не пошевелил, чтобы спасти своего бога от рук "этого человека Моисея", и то, что ни один не отказался выпить прах своего идола, было первым знаком покаяния в народе и в то же время доказательством того, что более энергичное воздействие могло бы уберечь людей от заблуждения».

С этой точки зрения становится понятным, почему свои первые словесные претензии Моисей обращает не к народу, а к Аарону.

— Что тебе сделал этот народ, что ты ввел его в такой страшный грех?! — вопрошает он брата.

Это еще один вечный урок лидерства: с точки зрения Моисея, подлинные вожди нации никогда не должны искать объяснения тех или иных трагических событий в том, что толпа поддалась своим низким инстинктам и стала неуправляемой. Роль политического и идейного лидера как раз и заключается в том, чтобы уметь пресекать подобные вспышки, уметь вести за собой народ, поворачивать его настроения в нужное ему русло, а не потакать пагубным желаниям людей. Своим вопросом к Аарону Моисей провозглашает, что лидер всегда несет ответственность за деяния своего народа и за его нравственное и духовное состояние, и никакие отговорки здесь неприемлемы.

И Аарону не остается ничего, кроме оправдания и возложения, по меньшей мере, части вины за случившееся на людей.

— Ты же знаешь, каков этот народ, когда он одержим злом, — говорит Аарон.

Но пока Аарон подробно отчитывался Моисею о происшедшем, напряжение в стане нарастало. Шок прошел, и теперь те, кто решил, что служить таким идолам, как телец, куда приятнее, чем суровому Богу Моисея, начали явственно сжимать кольцо вокруг пророка и его брата, и их намерения не вызывали никаких сомнений.

В этой ситуации Моисей (тот самый Моисей, которого так часто на протяжении истории обвиняли в неумении владеть собой) проявляет поистине железное хладнокровие.

— Кто за Господа — ко мне! — выкрикивает он короткую фразу, и несколько сотен левитов, словно очнувшись от оцепенения, бросаются к нему на помощь.

И дальше Моисей произносит следующие слова, наверняка пугающе звучащие для слуха современного человека.

— Так сказал Бог, Бог Израиля, — говорит Моисей левитам. — Повесьте каждый свой меч на бедро и пройдите по стану, туда и сюда, от ворот до ворот, и убивайте — каждый своего брата и каждый своего друга и каждый своего родственника из тех, кто принимал участие в плясках вокруг тельца!..

Нигде в Библии мы не находим подтверждения тому, что Бог отдал Моисею такое распоряжение. Нет, в данном случае речь явно идет о решении, принятом им сугубо самостоятельно и ссылка на то, что «так сказал Бог» нужна ему лишь для того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в правомочности и справедливости отданного страшного приказа. В сущности, перед нами — одно из самых древних описаний гражданской войны, в которой брат шел на брата, сын на отца, друг на друга именно по идеологическим, а не каким-либо другим соображениям.

«И сделали левиты, как повелел Моше, и пало в тот день из народа около трех тысяч человек. И сказал Моше: "Сегодня посвятились вы для служения Богу, потому что каждый из вас показал готовность убить собственного сына и собственного брата по приказу Его, заслужили вы сегодня благословение"» (Исх. 32:28-29).

Можно, наверное, долго спорить о том, насколько прав был Моисей, отдавая приказ, приведший к убийству почти трех тысяч человек. Однако многие — не только теологи, но и историки — считают эти его действия вполне оправданными: если он действительно задался целью сформировать народ, верный идее единственного Бога, то только такие решительные и необычайно жесткие меры могли на том этапе истории убедить евреев, что Моисей может снисходительно отнестись к попыткам оспорить его право на лидерство, но никогда не позволит покуситься на данный через него Закон, на саму идею единственности Творца Вселенной и Его безграничной власти над природой и человечеством. Тем более, повторим, что, вероятно, служение золотому тельцу приняло формы, вызывавшие у Моисея такое омерзение, что он не испытывал к участникам этого служения и тени жалости.

Так — похоронами Хура и трех тысяч отступников — закончился жаркий и долгий день 17 таммуза 2448 года по еврейскому летосчислению, лета 1313 года до н. э.

Глава четвертая. ПРОЩЕНИЕ.

По поводу последовавших затем событий снова существует несколько мнений.

По одной из версий, на следующий день, объявив народу, что он отправляется к Богу умолять Его окончательно простить грех золотого тельца и повести их в Землю обетованную, Моисей снова поднимается на гору и проводит там восемьдесят дней подряд. Он опять покидает свое тело и поднимается в Высшие духовные миры, через сорок дней возвращается в физическое тело, но только затем, чтобы в тот же день вернуться для продолжения разговора с Богом, — согласно еврейской мистике, тело не может быть оставлено душой более чем на сорок дней; по истечении этого срока душа не в состоянии возобновить процессы жизнедеятельности, и тело окончательно умирает.

По другой версии, Моисей, поднявшись в первый раз к Богу, очень быстро вернулся на землю, однако отдалился от народа, поселился вне стана, поставив свой шатер у самого подножия горы Синай. Над этим шатром зависло облако, означавшее присутствие Всевышнего. Затем, спустя почти полтора месяца, Моисей снова взошел на гору Синай и уже оставался там в течение сорока дней.

Однако независимо от того, какая из версий ближе к реальности, Библия подчеркивает, что последующие восемьдесят дней были для Моисея днями наиболее напряженного общения с Богом.

И, пожалуй, нигде больше так ярко не проявляется натура Моисея, как во время его второго диалога с Господом. Напомним, что после того как Всевышний известил Моисея о создании золотого тельца и высказал намерение уничтожить весь народ, кроме него, с намерением, чтобы уже от него, Моисея, произвести новый народ, прощения за грех идолопоклонства еще не последовало. Да и не могло последовать, так как пока было непонятно, как люди поведут себя после возвращения в стан Моисея, устыдятся ли они содеянного и раскаются ли в нем.

И вот сейчас, когда стыд и раскаяние вроде бы овладели сердцами евреев, Моисей снова предстает перед Богом — на этот раз в надежде получить прощение и новые Скрижали Завета, играющие роль своего рода официального «оригинала» договора между Богом и еврейским народом, материальным подтверждением Синайского откровения.

Читателю Библии неизвестно, что сказал Бог в начале нового диалога с Моисеем, однако текст позволяет нам предполагать, что Он повторил угрозу уничтожить еврейский народ или просто бросить его на произвол судьбы, а Свой союз с Авраамом, Исааком и Иаковом продолжить через Моисея. Разумеется, если бы события повернулись именно так, мы бы имели иную, чем сегодня, Библию и, соответственно, несколько иную версию истории человечества.

Но, признавая греховность народа, Моисей не просто молит Бога о прощении, но вступает с ним в жесткий спор. Более того — в какой-то момент этого спора он начинает дерзить Богу и в определенной степени бросает Ему вызов:

«И вернулся Моше к Богу и сказал: "Совершил этот народ страшный грех и сделали они себе золотого идола. И потому простишь ли их? И если нет, — то прошу Тебя — сотри и меня из книги Твоей, которую Ты написал!"» (Исх. 32:31—32).

Во всей Библии есть только три эпизода, в которой Всевышний сообщает своим избранникам, что задумал тотальное уничтожение множества людей.

Первым, кто получил такое сообщение, был Ной. Но, узнав о грядущем Всемирном потопе, Ной и не подумал просить Бога о милосердии для современников. Он был праведником, но праведником только для себя и только «в своем поколении» — то есть по сравнению с другими жившими в его эпоху людьми.

Вторым таким человеком стал первый из праотцев еврейского народа Авраам. Когда ему стало ясно, какую участь уготовил Бог жителям Содома и Гоморры, Авраам вступил с Ним в спор, моля пощадить всех горожан ради живущих в этих городах праведников. Но когда Авраам получает ответ от Бога, что во всем Содоме нет и десяти праведников, он сдается и прекращает молитву.

Моисей же не просто спорит с Богом за свой народ — он идет в этом споре до конца. «Если Ты намерен уничтожить этот народ, то уничтожь вместе с ним и меня, ибо я часть этого народа; я не желаю становиться начатком какого-либо иного народа; моя судьба и его судьба неразделимы. Если Ты решил изменить свой план хода истории человечества, то меня это не касается, я не желаю быть частью этого нового плана — лучше сотри меня из той Книги жизни, в которую в момент Сотворения мира были внесены имена всех, кому предстоит пройти по земле!» — вот смысл слов Моисея.

При этом пророк не мог осознавать, что своим требованием стереть его из Книги жизни он ставит Бога в тупиковую ситуацию: ведь даже в случае появления альтернативного плана человеческой истории Моисею была уготована решающая роль. И потому ответ Бога на эту дерзость выглядит жестким и уклончивым одновременно:

«Того, кто согрешил передо Мной, сотру Я из Книги Моей!» (Исх. 32:33).

«Кто ты такой, чтобы указывать Мне, как Я должен поступать?! Если бы Я захотел, Я и в самом деле с легкостью стер бы тебя из Своей Книги и поставил бы на твое место кого-то другого! И главная Книга человечества вполне могла бы обойтись и без упоминания твоего имени. Но Я буду судить и тебя, и твой народ по справедливости, не обращая внимания на эту твою дерзость» — таков смысл ответа Бога Моисею.

И снова Библия уклоняется от передачи напряженного диалога между Богом и Моисеем во всех подробностях, но из его обрывков видно, что сначала Бог смягчается и отказывается от идеи уничтожения еврейского народа (на самом деле Он отказался от этой мысли еще прежде, чем Моисей начал спускаться со скрижалями с горы Синай), однако Он отказывается и заниматься дальнейшей судьбой этого народа, сохранить за ним его избранность.

Тогда Моисей силой своей молитвы убеждает Бога исполнить Свое обетование. И Бог соглашается это сделать, но отвечает, что теперь, после происшедшего, Он сам больше не будет указывать путь евреям и идти с ними, а определит для этих целей какого-нибудь ангела.

Но Моисею снова этого мало — он начинает настаивать, что тем евреи и отличаются от других народов, что вести за собой их должен сам Бог; никакого ангела в качестве своего поводыря и духовного учителя они не примут. И в итоге Моисей добивается того, чтобы Господь принял и это его условие.

Второй, немаловажной частью этих диалогов Бога с Моисеем стало сообщение и скрупулезное разъяснение последнему, как деталей строительства Переносного храма, который евреям предстояло соорудить на время пребывания в пустыне, так и тех законов, на основе которых они должны были строить повседневную жизнь.

И наконец, на Синае Моисею довелось пережить еще одно глубочайшее мистическое переживание, которое в научно- популярных книжках по библеистике обычно определяется как попытка Моисея «увидеть Бога». В ответ, пишут обычно авторы подобных книг, Бог сказал Моисею, что никто не может увидеть Его лица и остаться в живых, а потому Он разрешил пророку увидеть Его только со спины.

Действительно, в Библии есть строки, которые можно истолковать и подобным, крайне примитивным образом:

«И сказал Моше: "Пожалуйста, открой мне Славу Твою!" и ответил Бог: "Я проведу перед тобой все благо Мое, и провозглашу перед тобой имя Бога, но помилую Я лишь того, кого решу помиловать, и пожалею лишь того, кого решу пожалеть". И еще сказал Бог: "Ты не сможешь увидеть лицо Мое, потому что не может увидеть Меня человек и остаться в живых". И сказал Бог: "Вот есть в моем мире место: встань на этой скале. И будет так: когда будет проходить мимо тебя Слава Моя, помещу Я тебя в расселину скалы и укрою своей ладонью, и увидишь ты меня сзади, но лицо Мое не будет увидено тобою"» (Исх. 33:18-23).

Разумеется, подчеркивают комментаторы, этот текст не следует понимать буквально, так как основу основ еврейского монотеизма составляет положение о том, что у Всевышнего нет никакого материального образа. Антропоморфные выражения «Его длань», «Его лицо» и т. д. вводятся лишь для того, чтобы объяснять текст с помощью доступных для людей понятий и образов. Таким образом, речь в вышеприведенном отрывке идет о сложнейших мистико-философских понятиях.

Вот как комментируется данный отрывок в классическом издании Библии «Сончино».

«...Моше просит раскрыть ему то, что ни один человек не в состоянии постичь; то, что не может быть описано ни на одном языке. Причина его просьбы — не любопытство. Он должен знать, каковы цели Всевышнего, на основе каких принципов Он будет управлять народом и какие требования будет к нему предъявлять. Моше ожидает, что Божественное присутствие вернется к народу и раскроется на новом уровне... Всевышний отказывается исполнить просьбу Моше и говорит, что ни один живой человек не может выдержать того уровня раскрытия Божественного присутствия, о котором он просит... Моше, спрятавшись в пещере, сможет, скрывшись в момент приближения Славы Всевышнего, увидеть некий Его образ в момент удаления. Таким образом, он не увидит непосредственного проявления Всевышнего, которое можно назвать "лицом", он сможет увидеть только те изменения, которые оно произвело в окружающем мире. Такое опосредованное восприятие называется "видением со спины". Такое видение подобно восприятию человека, не успевшего разглядеть корабль, скрывшийся из его поля зрения. О размерах и скорости движения судна он может догадываться только по той волне, которую оно подняло».

Окончательно то, что Всевышний решил простить еврейский народ и возобновить Свой союз с ними, Моисей понял в тот момент, когда Бог велел ему изготовить вторые Скрижали Завета, — ведь, как уже было сказано, скрижали и являлись материальным подтверждением этого союза, своего рода «брачным договором» между евреями и Богом. Вторые скрижали должны были быть точной копией первых, но, в отличие от них, сотворенных на Небесах, Моисею самому предстояло вырезать их из камня. А после того как он справился с этой работой, на них, по распространенному преданию, чудесным образом возникли буквы, сложившиеся в Десять заповедей. Еврейская традиция настаивает именно на такой версии происхождения вторых скрижалей для того, чтобы подчеркнуть: Десять заповедей были начертаны на скрижалях самим Всевышним, без всякого участия Моисея, и потому ни один смертный уже не мог оспаривать то, что они несут в себе Высшую, а потому и неоспоримую истину.

При этом (все это, напомним, исключительно согласно еврейским преданиям) Господь открыл Моисею местонахождение залежей сапфиров, из которых тот должен был вырезать скрижали. Это месторождение находилось прямо под тем местом, где Моисей разбил шатер. Вернувшись с Синая в свой шатер, Моисей обнаружил, что имевшихся в нем камней хватает не только на изготовление скрижалей, но и для того, чтобы сделать его в одночасье необычайно богатым человеком. До этого, утверждает мидраш, у него, в отличие от всех остальных евреев, не было никакого личного имущества: ведь он пришел в Египет только с посохом в руке, а когда евреи просили у египтян «одолжить» им свое имущество и одежду, Моисей не последовал их примеру. Не последовал же он этому потому, что, не будучи в рабстве, не имел права и на компенсацию за него. Но самое примечательное заключается в том, что из самой бедности Моисея следует, что он выполнял свою миссию совершенно бескорыстно, не требуя за это никакой награды. Думается, таких лидеров-бессребреников в истории человечества было немного — если, конечно, они были вообще.

После того как вторые Скрижали Завета были готовы, Моисей снова в полном одиночестве поднимается на вершину Синая — и оттуда на сорок дней к Богу.

По одному из преданий, именно в эти сорок дней Всевышний продиктовал Моисею весь текст Пятикнижия, прочно запечатлев каждую букву в его памяти. Согласно другому, текст этот диктовался Богом Моисею и записывался последним на протяжении всех последующих сорока лет блужданий по Синайской пустыне. В эти же сорок дней Моисею была продиктована та часть Книги Исхода, в которой содержалось обещание Всевышнего отдать во владение евреям земли, заселенные хананейскими народами, и выдвигалось требование не заключать никаких союзов с этими народами; не вступать с ними (и вообще с представителями любых языческих народов) в браки; не только не участвовать в их языческих культах, но и проявлять по отношению к ним крайнюю нетерпимость; посвящать Богу каждого первенца из скота; соблюдать субботы и праздники и т. д.

Но — самое главное — проходя «мимо» Моисея, Всевышний сообщил ему тринадцать своих имен-качеств, взывая к которым можно пробудить Его милосердие:

«Господь, Господь — Бог Всесильный, Милостивый и Милосердный, Долготерпеливый; Тот, чьи Любовь и Справедливость безмерны; Помнящий добрые дела отцов для тысячи поколений их потомков; Прощающий грех и непокорность и заблуждение, и Очищающий раскаявшегося, но Неочищающий нераскаявшегося; Припоминающий вину отцов их детям и внукам, третьему и четвертому поколению...» (Исх. 34:6—7).

И вновь мы видим Моисея поднимающимся на Синай — на этот раз для получения Скрижалей Завета. Объявив народу, что он оставляет его на сорок дней, вверяя попечению своего брата Аарона и племянника Хура, Моисей в сопровождении старейшин и верного Иисуса Навина, ученика и телохранителя в одном лице, направляется к горе Синай. У ее подножия он прощается со старейшинами, обнимает каждого из них и дальше следует только с Иисусом Навином. Но вот они доходят до той черты, которую запрещено переступать и Иисусу, — теперь он идет один, неспешными уверенными шагами поднимаясь на вершину Синая. В тот момент, когда достиг вершины, густое облако снова окутало гору, а на восьмой день народ в стане явственно увидел над горой огненный всполох: это истекли семь дней подготовки Моисея к встрече с Всевышним и ему было разрешено подняться в Высшие миры — так комментаторы объясняют последующие слова Библии:

«И взошел Моше на гору, и покрыло облако гору, и осенила слава Бога гору Синай, и покрывало ее облако шесть дней.

Наконец отзвучали последние слова Бога и, придя в себя на вершине Синая, взяв новые Скрижали Завета, Моисей начинает медленно спускаться с вершины Синая вниз, где его с нетерпением ждут Аарон, старейшины и весь народ. При этом Моисей не подозревал, что за время разговора с Богом, из-за того, что, как говорит мидраш, через его тело постоянно проходил свет Божественного присутствия, лицо Моисея начало светиться. Оно испускало такой поистине ослепительный свет, что когда Аарон и стоявшая за ним толпа увидели это свечение, их обуял страх. Они решили, что свечение является проявлением гнева и готовности Моисея свершить возмездие, выжечь стан израильтян Божественным огнем, а значит, Бог не простил евреев и оставил вынесенный им приговор в силе. Вот почему люди долго не решались приблизиться к пророку и заговорить с ним. Моисею стоило немало усилий убедить Аарона успокоить народ и выслушать принесенную с Синая добрую весть о прощении. Но даже в те минуты, когда Моисей говорил о том, что Бог в своем безграничном милосердии простил евреев и сохранил Свой союз с ними, его светящееся лицо продолжало внушать им ужас. А потому, когда Моисей закончил говорить и, наконец, понял, что именно повергает евреев в такой трепет, то закрыл лицо плащом.

Библия утверждает, что с тех пор Моисей снимал плащ и открывал лицо только в своем шатре, когда общался с Богом. Выходя же из шатра для общения с народом, он снова закрывал лицо плащом, но в самый момент выхода из шатра люди замечали исходящий от его лица свет:

«И было: когда спускался Моше с горы Синай и держал в руке две скрижали союза, спускаясь с горы. — А Моше не знал, что лицо его стало светиться с тех пор, как Бог говорил с ним. И увидел Аарон и все сыны Израиля Моше — и вот: лицо его светится, и побоялись приблизиться к нему. И позвал их Моше, и подошли к нему Аарон и все вожди общества, и стал Моше говорить с ними. А потом приблизились к Моше и все сыны Израиля, и передал он им все повеления, которые дал им Бог, говоря с ним на горе Синай. И когда кончил Моше говорить с ними, то закрыл свое лицо. И, представая перед Богом, чтобы говорить с ним, открывал он лицо свое, пока не приходила пора удалиться; а выйдя оттуда, передавал он сынам Израиля то, что ему было повелено. И видели все сыны Израиля лицо Моше, которое светилось, а затем снова закрывал Моше лицо свое — пока не приходил он к Богу, чтобы говорить с ним» (Исх. 34:29-35).

С этим эпизодом Библии связана одна из самых знаменитых и весьма показательных ошибок ее переводчиков. Дело в том, что в иврите слова «керен» («луч света») и «каран» («рог») созвучны. Соответственно созвучны и глагол «испускал лучи света, светился» («каръан») и существительное «рога» («карнаим»).

Монахи-переводчики Библии — «Вульгаты» — на латинский язык, безусловно, неплохо знали иврит; более того, при переводе они часто консультировались со знакомыми евреями, чтобы добиться предельной точности. Но вот разницы в звучании между еврейскими словами «рог» и «луч» они не уловили, а потому и наделили спускающегося с горы Моисея не светящимся лицом, а... рогами. Именно поэтому на знаменитой скульптуре гениального Микеланджело и на работах ряда других европейских художников Средних веков и эпохи Возрождения Моисей изображается с рогами на голове, хотя на самом деле логичнее было бы изображать его с нимбом — как изображают святых на христианских иконах. Однако не стоит забывать, что больше всего Моисей опасался, что его канонизируют и начнут ему поклоняться, так что нимб его бы лично тоже никак не устроил.

Показательность же этой ошибки заключается в том, что на ее примере хорошо видно, как банальный промах переводчика может привести к построению целой псевдонаучной теории. Чтобы объяснить эти пресловутые «рога» Моисея, католические теологи выдвинули версию, что у него была корона с двумя рогами. Отсюда, как вы понимаете, уже не так далеко до другой версии — о том, что бык почитался древними евреями вслед за египтянами священным животным, и потому в качестве «заместителя» Моисея они и изготовили именно золотого тельца.

В каноническом синодальном переводе Пятикнижия на русский язык переводчик ничего не напутал, перевел слова «керен ор» так, как их следовало перевести, то есть как «сияние», и потому православным богословам подобные теории попросту не понадобились.