05-Мой престол - Небо (Дилогия)

— Я же говорил, что Хаим поправится! Я верил, верил!.. — Оставив еду, Рувим выбежал на улицу.

Иешуа и Петр, напротив, сели за стол. Мария поставила перед ними по миске с горячим чечевичным супом. Молчаливый спутник Рувима как ни в чем не бывало продолжал с наслаждением наворачивать похлебку — похоже, здоровье Хаима его не сильно заботило.

В комнату вернулся радостный Рувим и с грохотом пал ниц перед Иешуа. С грохотом — потому что на колени. Как бы мениски не выбил: Петр вправлять их не умел.

— Спасибо, Равви!

Петр быстро взглянул на Иешуа: было любопытно, как тот отреагирует на лежащего в его ногах благодарного человека — не смутится ли? Ничего подобного. Иешуа лишь приподнял бровь, посмотрел коротко, не переставая черпать ложкой похлебку.

Рувим заплакал:

— Равви! Ты спас моего сына! Равви! Как мне тебя благодарить? Вот, у меня есть… — Мужчина завозился, не вставая с колен, пытаясь достать что-то из складок одежды, но Иешуа остановил его:

— Не надо ничего. Лучшей благодарностью мне будет твоя вера в меня. Хорошо?

Рувим заплаканными глазами смотрел на Иешуа и, улыбаясь, кивал:

— Да, не сомневайся!

— И еще, — продолжил Иешуа, — никому пока не говори, что здесь произошло. Ты понял меня?

Иешуа переспрашивал, потому что безудержно ликующий Рувим не казался особо вменяемым. Он улыбался, по его лицу текли слезы, он часто и мелко кивал головой и громко всхлипывал.

Петр с сочувствием глядел на все это, думал: чего ж это он так рьяно благодарит Иешуа, если Хаим как лежал лежнем на улице, так и лежит, а первые признаки выздоровления появятся только через двадцать четыре часа? Если бы удалось сделать ему нормальную инъекцию, то тогда парень ожил бы уже к вечеру, а так — через сутки, не раньше. Верит, видать, папа Рувим в чудесное исцеление сына волшебником из Назарета.

Безымянный тем временем отложил пустую миску, хлопнул себя обеими руками по животу и громко произнес:

— Ну, раз дело сделано, нам пора отправляться назад. Поднялся, подошел к Рувиму, потянул за одежду: поднимайся, мол, пошли. Слегка поклонился Иешуа и Марии:

— Спасибо вам за все…

Рувим посеменил за ним, по-прежнему бормоча маловнятные благодарности.

Деловой мужик, подумал о его спутнике Петр. Интересно, на предстоящем пути, сотканном почти сплошь из чудес и волшебства, часто ли будут попадаться такие вот непробиваемые персонажи? Чудо? Хорошо! Мертвый воскрес? Замечательно! Пойдем — поедим… А может, к чуду так и надо относиться — по-потребительски, буднично?

Петр вышел из дома. Иешуа встал рядом. Впереди, метрах в трехстах уже, брели трое. Именно так — брели. Никто никого не нес. Лишь двое старших легонько поддерживали третьего, который пока неуверенно, но вполне самостоятельно передвигал ноги. И было предельно ясно: он дойдет…

— Почему ты ему запретил говорить об излечении сына? — поинтересовался Петр.

— Чтобы он немедленно всем об этом рассказал, — усмехнулся Иешуа. — Народ прост: чем страшнее запреты, тем слаще их нарушать…

Ну и что ж, что Петру это показалось довольно циничным? Ученик хотел известности, искал ее, а способ достижения — куда как безобиден. Маленькая хитрость…

В тот день Иешуа ни с кем почти не разговаривал — был занят своим первым ремеслом: правил лодку для одного рыбака из Капернаума. Конечно, в рыбацком городе были и свои плотники, но Иосиф, когда был жив, считался в округе самым лучшим в своем деле, и ради хорошей работы заказчики не ленились тащить на ослах, запряженных в повозки, свои прогнившие суда за тридцать с лишним километров. Или двадцать два поприща — как сказали бы здесь. Верили в то, что мастерство отца передалось по наследству сыну. Что в общем-то соответствовало действительности…

Лишь к вечеру, закончив работу, Иешуа подошел к Петру, сидящему на неизменном своем камне. Присел рядышком, потер покрытые мозолями ладони друг о друга, тихо спросил:

— Зачем ты помешал мне сегодня?

Петр слегка опешил: о чем это он?

— Ты что, Иешуа, я к твоей лодке и не приближался даже!

— Утром. Когда я хотел помочь юноше из Ципора, ты опередил меня. Ты сделал свое чудо раньше. Ты не дал мне даже попробовать! Думал, я не замечу? — Голос Иешуа постепенно повышался. — Ты не веришь в меня! А мне надо, чтобы в меня верили, понял? Иначе я ничего не смогу! — Иешуа теперь уже просто кричал. Лицо его покраснело, на шее взбухли вены. — Мне нужна людская вера! Твоя, Марии, Ашера! Вы должны в меня верить! Все! Ясно?.. Или не мешайте. — Последнее было произнесено тихо, почти шепотом.

Иешуа смотрел на Мастера прищуренными глазами, под кожей ходили желваки. Петра окатило холодной чернотой — зло, идущее извне, именно так его чувствовал Мастер.

Не знал Петр своего ученика — таким…

На крик сына из двери показалась Мария, но тут же скрылась в доме: мужчины спорят, женщина не суется.

— Хорошо, Иешуа. — Петр был серьезен и действительно озабочен. Матрица матрицей, но на нее все валить тоже не стоит. Иешуа обретает в себе — себя, это надо понимать не технически, а просто по-человечески. — Я не буду тебе впредь мешать. Но когда и если тебе понадобится моя помощь, знай: я рядом. Ты попросишь — я помогу. Не попросишь — не стану. Ладно? — Мастер говорил спокойно, одновременно посылая в сторону Иешуа успокаивающие импульсы.

Впрочем, безуспешно, он чувствовал, как они отскакивали от мощнейшей блокады, привычно уже выстроенной учеником.

Иешуа не ответил.

Так закончился день.

Наутро, встав пораньше, Иешуа, Андрей и Петр погрузили свежепочиненную лодку на специальную повозку, запряженную ослом, и отправились в Капернаум. Лодку следовало вернуть заказчику, получить с него деньги и, может быть, забрать следующую.

Предстоял полный день неспешного пути. Все это время Петр думал о том, что ему сказал Иешуа тем вечером.

Вера… Ему нужна вера людей в него. Чем больше людей, тем больше веры. Чтобы творить чудеса, ему просто необходима эта треклятая несчитанная вера! Что она для него значит? Как он может использовать ее? Как ее измерить, наконец? И вообще, есть ли что мерить? Вопросов больше, чем ответов! Впервые приходится сталкиваться с тем, что вера, как таковая, может помочь не духовному, но абсолютно материальному. Или это обыкновенное заблуждение Иешуа?.. В последнее время его ученик частенько стал темнить. Как знать, вдруг давешний его вопль о вере лишь плод фантазии или, что хуже, — хитрости? Как с запретом говорить о чуде….

Капернаум неожиданно открылся путникам, едва они взошли на очередной холм. Поселок, который тут почему-то называют городом, чуть больше Назарета, вплотную придвинутый горами к Генисаретскому озеру, озеру Генесар, которое тут почему-то называют морем. Уже отсюда, издалека, были видны лодки рыбаков, лежащие на берегу. Где-то там, в одном из рыбацких домиков, в изобилии раскиданных по побережью, жил хозяин той, которую Иешуа отремонтировал накануне.

День был слишком ветреным, и рыбаки не спешили выходить на промысел. На суше тоже работы хватало. Кто-то чинил сети, кто-то сортировал давешний улов по корзинам, чтобы отнести его на рынок, а там продать за бесценок. Рыбы в Капернауме слишком много, чтобы она стоила дорого. Петр давно отметил для себя любопытную вещь: в местном языке не существует названий видов рыб, всякая рыба — просто рыба. Большая или маленькая.

— А-а, плотник из Нацерета! Скоро же ты сделал работу. — Пузатый рыбак с радушно разведенными руками вышел из ветхого строения, служившего складом снастей и жильем одновременно.

Из соседнего домика тоже выглянул мужчина и крикнул куда-то в сторону:

— Эй, Яаков, иди сюда! Иешуа из Нацерета лодку привез! Очень скоро вокруг лодки собралась небольшая толпа — в основном рыбаки или их жены. Дружно сгрузили лодку с повозки, стали шумно обсуждать, как всегда, добротную работу известного плотника.

Иешуа отвлек мальчишка — оборванец, худющий, как скелет, он тянул его за край одежды.

— Что тебе от меня нужно, мальчик? — мягко спросил Иешуа.

— Ты ведь плотник из Нацерета? — Парнишка пытался выглядеть серьезно, хмурил брови, но хитринка в глазах была видна слишком отчетливо.

— А что ты хотел?

Парень не ответил. Хихикнув, он опрометью помчался куда-то в глубь города с воплем:

— Плотник из Нацерета уже здесь!

Внешне Иешуа никак на это не отреагировал, однако Мастер ощутил резкую перемену настроения своего ученика. Смесь каких-то непонятных чувств обуревала Иешуа. Неприятное предчувствие, неуверенность, может, даже боязнь чего-то. Петра вдруг осенило: Иешуа просто волнуется! Нервничает, как студент перед экзаменом. Учащенное сердцебиение, бледнота кожи, сумбур в мыслях… Все признаки. Вот только не из-за лодки это. За лодку Иешуа спокоен — он починил ее на славу: вон рыбаки все хвалят, никак нахвалить не могут. Значит, заплатят славно… Нет, здесь дело в другом.

Очень скоро Петру удалось подтвердить свою догадку. Рыбак, заказавший ремонт лодки — толстяк по имени Фома, — пригласил Иешуа, Петра и Андрея к себе в дом: поесть, отдохнуть с дороги и переночевать перед обратным переходом. На ужин (естественно, рыбный) пришло еще несколько мужчин — друзья Фомы. В самом разгаре пиршества, когда вино уже многим развязало языки и начались сугубо мужские разговоры, сдобренные крепкими выражениями и обычными для всех времен и народов физиологическими подробностями взаимоотношений полов, Петр заметил, что в дверях скромно стоит молодая женщина — крестьянка, а подле нее — ребенок. Непонятно только, мальчик или девочка — дитя было абсолютно лысо и настолько грязно, что определить пол не представлялось возможным.

— Полегче, братья, полегче! — Петр сказал это громко, чтобы услышали все. Непристойности прекратились. Мастер показал утихшим рыбакам на женщину. Давайте пощадим ее уши!

Всеобщий смех был ему ответом. Посыпались возгласы:

— Да она все лучше нас всех знает!

— Сама может рассказать и не такое!

— Эй, красавица, что тебе здесь надо?

Все время молчавший Иешуа произнес:

— Она пришла ко мне.

Хохот еще громче.

— К тебе, плотник? Зачем ты ей? Разве только починить руки ее дитяти?

Теперь Мастер заметил, что у мальчика-девочки совершенно сухие руки — две безвольно болтающиеся плети, тонкие, бледные. Кости, обтянутые кожей.

— Неужели вы думаете, что я могу чинить только лодки? — Иешуа встал и надменно — чужая для него реакция! — оглядел собравшихся.

— Погоди, я сейчас принесу тебе долото! — Один из напившихся вдрызг рыбаков попытался встать, но не удержался и повалился на сидящих.

Это вызвало новый приступ веселья. Да и шутка его многим острой показалась.

Иешуа, абсолютно не обращая на них внимания, выбрался из шумного дома, отвел женщину в сторону, за ним вышел Петр.

Ночь уже опустилась на рыбацкий поселок, с озера дул резкий ветер. Женщина ежилась от холода, закрывая полами одежды своего ребенка.

Придерживая растрепанные ветром длинные волосы, Иешуа спросил:

— Ты пришла ко мне? Можешь не отвечать, я знаю — ко мне. Скажи только зачем я тебе? Кто я, по-твоему?

— Ты Иешуа, чудотворец из Нацрата. Машиах. Ты лечишь немощных, избавляешь женщин от бесплодия и воскрешаешь мертвых. Так? Это люди говорят… — В голосе женщины сквозило сомнение.

Теперь Иешуа позволил себе рассмеяться. Посмотрел на Петра:

— Люди врать не станут! Так, Кифа?

Петр был ошеломлен. Вот тебе и беспроволочный телеграф — за два дня в разные концы Галилеи разнеслась весть об Иешуа-волшебнике, Иешуа-враче, Иешуа-еще-Бог-знает-ком. Да и обещание свое Рувим из Ципора, как и ожидалось, не сдержал: разболтал всем, кому смог, о чудесном исцелении сына. Мухой разболтал!

— Ты права, женщина, все так и есть. — Иешуа принимал игру: доктор значит, доктор!

Он присел возле ребенка, выпростал у него из-под одежды одну руку, внимательно изучил. Дитя глядело на собственную конечность, как на отвлеченную вещь, — пустым, ничего не выражающим взором.

— Я вылечу ей руки. — Иешуа, сидя на корточках, повернулся к Петру, смотрел пристально, серьезно. — Я сам вылечу ей руки.

На слове «сам», было сделано явное ударение. Впрочем, Мастер и не собирался вмешиваться в «чудотворение» Иешуа: дал обещание — изволь сдерживать, тем более что походная аптечка полевого агента Службы Времени была бы здесь бессильна. Ребенок родился с атрофированными руками — операция помогла бы, а так…

— Равви, это мальчик, — тихо произнесла женщина.

— Что? — Иешуа поднял на нее глаза.

— Ты сказал «вылечу ей», а это мальчик, Навот, мой младший сын.

— Мальчик, — рассеянно повторил Иешуа. — А какая разница? Скажи мне, женщина, ты веришь в меня?

Крестьянку вопрос смутил. Петр уловил недоумение: как это так? Что значит «веришь, не веришь»? Если лечишь людей и они выздоравливают, то чему здесь можно не верить?

— Ну… да… — нерешительно сказала.

— Послушай, — Иешуа встал перед ней в полный свой, немалый рост, — это простой вопрос, и мне важно знать правдивый ответ. Веришь ли ты, что я помогу твоему сыну?

Иешуа, прищурясь, вглядывался в растерянные глаза женщины. Усиливавшийся ветер срывал с ее головы платок.

Вообще, погода портилась. Причем стремительно. На озере зарождался настоящий шторм, низкие тучи, невидные в темноте, скрывали луну и звезды. Истерично кричали птицы, чутко реагирующие на изменения погоды. Иешуа выглядел если не грозно, то весьма величественно — высокий мужчина в светлых одеждах, с длинными развевающимися волосами, одухотворенным лицом, стоял ровно, незыблемо — неподвластный набирающей силу буре.

Очень кинематографично — Петр смотрел на эту картину глазами человека из будущего.

Из домика потихоньку выходили рыбаки — трое еще державшихся на ногах приятелей, интересовавшихся, куда подевался их дорогой гость. Увидев Иешуа, они оперлись о косяки двери, вглядываясь в ветреную темень, с пьяным любопытством ожидая, что же будет дальше.

Иешуа стоял к ним спиной. Вот он наклонился к женщине и, перекрикивая ветер, спросил:

— Так ты веришь?

— Да! — крикнула она в ответ.

Иешуа неожиданно развернулся к стоящим позади рыбакам и резким, как выстрел, указующим жестом невольно заставил их отпрянуть.

— Вы! Вы верите в меня? Верите, что я смогу вылечить сына этой женщины? Верите, что маленький Навот, возмужав и окрепнув, будет выходить с вами в море и тащить сети с рыбой? Верите, что он станет первым в Кфар-Нахуме силачом? Вы верите в то, что я сделаю его таким?

Иешуа говорил это громко, почти кричал, ветер относил его слова в сторону, но рыбаки все слышали. Они были ошарашены картиной медленно приближающегося к ним явно одержимого бесом человека, которого они всегда знали как добропорядочного плотника из Назарета. Теперь он смотрел на них, как смотрел бы сам Бог. Эмоциональное воздействие усиливалось вытянутой впе-, ред рукой, с перстом, указывающим на них, плюс бурей, штормом, гоном облаков по черному небу… И впрямь — кино.

Мастер искренне наслаждался зрелищем.

Впечатлительные капернаумские рыбаки, простые ребята, с трудом отведя взгляд от Иешуа, переглянулись, пожали плечами, перекинулись парой коротких фраз, утонувших в шуме ветра. Самый рослый из них — Яаков, чуть подавшись вперед, прокричал:

— Да! Иешуа, да!

— Люди верят в меня! — беглый взгляд на Петра. — Верят! Я чувствую! Воистину верят!

Преодолевая напор уже совсем разгулявшегося шквала, Иешуа подошел к Навоту, которого по-прежнему крепко держала мать, встал перед ним на колени, обхватил руками его голову. Держал так, будто хотел ее сдавить с двух сторон, как дыню. Мальчик смотрел на Иешуа испуганно, по щекам текли безмолвные слезы, тотчас мешавшиеся с каплями дождя, но вырваться он и не пытался. Отпустив мальчика, Иешуа, не вставая, оглянулся по сторонам, увидел, что под ногой у женщины застрял лист, обыкновенный лист, сорванный шальной стихией с какого-то дерева и теперь лежавший придавленным кожаной подошвой простой крестьянской сандалии. Иешуа осторожно взял его, расправил, положил перед Навотом на землю.

Тут уже Петру — не Мастеру Службы Времени из двадцать второго века, а страннику из первого — пришлось зримо, напоказ поражаться абсолютно ненаучному чуду, как какому-нибудь… ну, как, скажем, рыбакам из Капернаума, которые прямо рты поразевали.

Лист спокойно лежал на земле. Не придерживаемый, не придавленный ничем, просто лежал, будто и не выл кругом ураганной силы ветер, носящий вихрем по побережью Генисаретского озера тысячи его собратьев, таких же оторванных от родного дерева листьев.