Комиссар госбезопасности

— Дети есть?

— Умерла дочь. От скарлатины.

— Жена работает? Кстати, как звать ее?

— Юля, Юлия Викторовна. Сейчас не работает. Экономист она. Я ведь ее крепко любил. Все «Юляша» да «Юляша», «лебединая шейка»…

— Значит, и теперь любите… — мягко сказал Михеев и, видя молчаливое согласие, счел необходимым попытаться предотвратить семейный разлад сотрудника, потому решился предложить: — А что, если мне встретиться с Юлией Викторовной? Здесь или лучше у вас дома. Скажем, начальник управления завел такой порядок: знакомство с семьями и бытом сотрудников. Ваша мужская гордость никак не будет задета.

— Не надо так, вы уж напрямую с ней, — посоветовал Петров, обрадованный таким предложением. — К ней с тыла не подобраться, хитрющая до смерти. С ней только откровенно надо, это она ценит.

— Еще лучше, коли напрямую, — принял совет Михеев. — Только не предупреждайте жену о моем визите. Я загляну к вам завтра или послезавтра. Где вы живете?

— В нашем ведомственном доме, Кисельный переулок.

— Совсем рядом… Так я после перерыва, как только уйдете на службу, и навещу ее.

— Спасибо. Может, и склеится наша жизнь, — признательно выразил надежду Петров.

— Постараюсь убедить. Не отчаивайтесь. Моя бабушка говорила: праведная любовь не потеряется. Только и вы не напортачьте. Сказали — развод, держитесь за свое. Мужская твердость дела не напортит. Хотя бы до моего прихода, — заговорщически наставлял Михеев, но тут же спохватился, деловито поправился: — А коли вдруг Юлия Викторовна окажется больше вашего права, то ей скажу: «Соглашайтесь на развод».

И, уходя, смягчил:

— До этого, надеюсь, не дойдет. И, пожалуйста, больше по ночам не выясняйте отношений. Будьте на высоте.

…Вернувшись к себе, Михеев черкнул в блокноте памятку:

«Боевое руководство для армейских чекистов. Розыскная работа на местах. Петров — жена Юлия Викторовна».

Сделав последнюю запись, Анатолий Николаевич беззвучно засмеялся, невольно вспомнив произнесенное Петровым: «хитрющая до смерти».

* * *

В половине десятого вечера Плетнев размашисто прошагал по коридору, энергично открыл и закрыл за собой дверь кабинета начальника отдела, прямо от порога нетерпеливо произнес:

— Есть новости!

— Отдышитесь сначала, — указал рукой на стул Ярунчиков. — Бежали, что ли, от кого? Что стряслось?

Плетнев остро глянул на бригадного комиссара, пятерней поправил волосы.

— Ни от кого никогда не бегал… — самолюбиво ответил он. — Новость, говорю, приличная есть, потому спешу доложить.

— Другое дело, — отлегло на душе у Ярунчикова. — Вы иногда так внезапно появляетесь, что уж никак не ждешь добрых вестей.

— С недобрыми я не поспешаю. Новость вот какая. Около семи вечера по дороге с работы домой Рублевский зашел на почтамт, взял два бланка телеграмм, пошел к столу. Народу в зале было немного. На пути Рублевского был свободный стол, но старший лейтенант прошел мимо. Сел к дальнему столу в углу, возле окна, стал писать. А сбоку за тем же столом уже находился добрый молодец лет двадцати пяти, смазливый такой, прилично одетый, даже с форсом. Он сидел лицом к выходу, заканчивал письмо, рядом лежал конверт. Когда подошел Рублевский, молодец, буду называть его «красавчик», что-то сказал и снова склонился, но рука его застыла, было заметно, он следит взглядом за тем, что пишет старший лейтенант. Потом сам стал поспешно, этакой борзой скорописью что-то строчить, будто бы заканчивая письмо. Рублевский составил телеграмму, отодвинул бланк, быстро написал вторую, что-то сказал соседу и пошел в очередь к окошку приемщицы. Тем временем «красавчик» положил письмо в конверт, не спеша запечатал, при этом глазищами шарил по присутствующим. Долго писал адрес на конверте, пока Рублевский не отошел от окошечка, мельком проводил его до выхода, сунул конверт в карман плаща. Зачем положил в карман? Ведь тут же достал письмо и опустил в почтовый ящик.

— Не бросил ли он другое, хотите сказать? Не то, которое писал при Рублевском, — высказал догадку Ярунчиков.

— Вот именно, посмотрим, что покажет анализ чернил. Ручку также изъяли. Письмо бросил пустяковое, любовное. — Плетнев сделал паузу, слегка подался к столу и тоном большой важности сообщил: — Рублевский-то отбил одну телеграмму, поздравительную — с днем рождения, вымышленному адресату в Минск. Проверили, такой там не проживает. И обратный адрес дал с потолка под фамилией Коваленко. Вот штуковина каковская. Вторая телеграмма исчезла.

«Молодец! Тут жареным пахнет», — подумал Ярунчиков, а вслух произнес:

— Нащупали ниточку, чувствую, не зря взволновались. Не текст ли новой шифровки передал связному Рублевский? Пора уже, фиктивный приказ о передислокации авиационного полка успел пройти через его руки.

— Возможно, — равнодушно согласился Плетнев. — Передать он что-то передал, не в содержании главное. Важно, встреча состоялась. Нащупали связь Рублевского.

— Кто этот «красавчик», выяснили?

— Экспедитор «Заготзерно» Георгий Осин. Живет в своем доме за высоким забором. Это все, что пока о нем известно, — ответил Плетнев и добавил: — Ну еще узнали, что он бабник несусветный. Здоровый бычок, гладкий бочок.

— Добро, — азартно потер ладони Ярунчиков. — Завтра же этого «красавчика» берите в работу, следите за каждым шагом, глаз не спускайте. И все о нем разузнать. По возрасту, как я понял, Рублевский с Осиным почти годки. Надо проверить, не сходились ли где их жизненные пути.

— Все завтра доложу, — твердо пообещал Плетнев, отлично понимая, что́ необходимо выяснить.

Глава 5

В тихом переулке на окраине Львова, пересекающем Варшавскую улицу, за чугунной литой оградой стояло небольшое двухэтажное здание. Раскидистые каштаны скрывали его от глаз в глубине двора, но крохотная будка у ворот с дежурным красноармейцем выдавала какое-то армейское учреждение. Здесь размещался особый отдел 6-й армии.

Кабинет начальника отдела бригадного комиссара Моклецова находился на втором этаже в левом углу коридора. Рядом — кабинет заместителя. Наблюдательный человек с улицы мог бы заметить, что свет в окнах этого кабинета не зажигался по вечерам больше двух месяцев. Моклецов работал без заместителя.

Полный, с виду медлительный, говоривший мягким, вкрадчивым голосом, Моклецов, однако, был скор в решении возникающих вопросов и держал в голове все свои распоряжения. Его скрупулезная точность давно перестала удивлять сотрудников. Он мог сказать: «Доложите мне в тринадцать пятьдесят пять». И, верно, до этой минуты он был занят и принимал сотрудника с докладом точно в назначенную минуту. Его уважали и за то, что по натуре он был добродушным и незлопамятным.

Приезд нового заместителя Михаила Степановича Пригоды Моклецов конечно же воспринял с радостью. О таком помощнике — из центрального аппарата, совсем недавно толково проверявшем работу отдела, Моклецов и не мечтал. Встретились они как давние знакомые, поговорили о Москве, о том, как устроить Михаила Степановича с жильем.

— Ничего, перебьюсь пока в кабинете, на диване пересплю. Это даже лучше, не надо тащиться куда-то ночью.

— И то верно, теперь дома-то нас почти не видят, — между прочим сказал Моклецов и переменил разговор: — Выходит, после проверки вами нашей работы товарищ Михеев решил вас самого послать к нам исправлять недостатки.

— Да нет, я сам напросился. Тут дело в другом, — успокоил начальника Пригода. — Задачей номер один Михеев поставил усиление противодействия и изучение деятельности абвера, интерес которого к нашему округу, и в частности к шестой армии, известно, особый. А то, что мы еще находимся в центре подрывного оуновского подполья, удваивает нашу ответственность. Необходимо организовать проникновение в абвер, в его разведывательные центры и школы.

Моклецов задумался.

— Кой-какие возможности у нас, конечно, есть, — тихо сказал он. — Этим занимается оперуполномоченный Лойко. Он ездил недавно на семинар в Киев. Работает активно.

— Всего один? Не охватить ему весь объем предполагаемой работы. Надо подключить минимум еще двоих сотрудников. В округе для этого создано новое отделение.

— Где же взять этих сотрудников? — развел руками Моклецов. — Я считал, новое отделение в округе централизует эту особо секретную работу, мы же будем лишь подспорьем, не будем заниматься самодеятельностью.

Пригода дослушал, отрицательно покачивая головой.

— Не-ет, — возразил он. — Не на подхвате надо быть, а самостоятельно работать от начала и до конца. Имеется в виду определенное, цельное звено в особом отделе округа. Только так можно решить поставленную задачу. И приниматься за нее нужно немедленно.

— Понятно. У вас, чувствую, желание, даже вроде нетерпение взяться за это дело.

— Выходит, снова напросился, — шутливо развел руками Пригода. — Значит, руководство этой работой поручаете мне? Двоих оперативных работников подберу, возможно, в территориальных органах. Думаю, наше начальство с ними договорится.

— Неплохо бы, — как-то без уверенности одобрил Моклецов. — Ну что ж, может, пригласить Лойко? Он, кстати, занимается арестованным агентом абвера, вчера-таки схватил его с поличным. Подслушивал, гад, телефонный разговор. Карась его фамилия… Карту изъяли с множеством важных пометок.

— Очень интересно, — оживился Пригода, обрадованный тем, что может сразу начать работу с живым агентом абвера.

Алексей Кузьмич Лойко вошел, держа тоненькую папку с материалами на Карася. Молодой, большеглазый, с ярким румянцем на щеках, он выглядел здоровяком. Правда, симпатичное лицо его несколько портил искривленный нос — след увлечения боксом.

— Что нового показал Карась? — спросил Моклецов.

Лойко покосился на Пригоду, зная его по недавнему приезду к ним во Львов как работника центрального аппарата, подобрался, стал еще серьезнее. Деловито и четко доложил:

— Арестованный агент утверждает одно: выяснял, нет ли передислокации штабов соединений, которые помечены на карте. Их пять. А подслушивал разговоры попутно, на авось, без конкретного задания. Сейчас он сам пишет, где и чему учился, кто преподавал, как забросили к нам, с каким заданием, что выполнил и чего не успел.

— Как закончит показания, познакомьте меня с ним, — отдал первое распоряжение в новой своей должности Пригода.

— По-моему, агент раскололся, — продолжал Алексей Кузьмич. — У меня было подозрение, не наговаривает ли на себя этот сморчок. Туповат он для такого задания.

— Подтверждение о его прежнем месте жительства получили? — спросил Моклецов.

— Сказал правду. И фамилия подлинная. Жена с сыном есть — все сходится.

— Заканчивайте с ним быстрее, — поторопил Моклецов, отпуская Лойко, и снова обратился к Пригоде: — Значит, сразу быка за рога. А я предполагал дня три дать вам оглядеться, в части съездить…

Моклецов уже намеревался пригласить Пригоду пройтись по отделу, хотел представить сотрудникам нового своего заместителя, но тот вдруг спросил:

— А что у нас есть нового по делу группы «Выдвиженцы», начатому в Киеве?

— К сожалению, ничего.

— Почему «к сожалению»? — удивился Михаил Степанович. — Не можете напасть на след агента?

Моклецов поморщился:

— Нет у нас пока ни одной зацепки. Подозреваемый недавно в Киев откомандирован… Похоже, проморгали мы, отпустили безо всякого подозрения врага. Теперь задним числом проверяем, кто он, как служил, почему именно его рекомендовали на службу в штаб округа.

— Вы о Рублевском? — уточнил Пригода.

— Уже и в Москве о нем известно, — грустно констатировал Моклецов и с горечью добавил: — В Киеве, едва появился, Рублевский сразу попал на крючок. Тут же под носом восемь месяцев работал в штабе армии, и все было чин чином: исполнительный, толковый, серьезный, в быту скромный, в списке на выдвижение состоял.

Моклецов взял Пригоду под руку и увлек в коридор, сказав:

— Пойдемте-ка знакомиться с сотрудниками. Пусть уж о Рублевском у меня одного голова болит.

* * *

Экспедитора Георгия Осина сотрудники особого отдела уже привыкли видеть всегда подвижным, веселым, а для чекистского глаза — излишне общительным. Он задал столько работы своими служебными, личными и случайными связями — только успевай разматывать, что невольно подозревалось намерение «красавчика» сбить с толку возможную слежку. В то же время он не выказывал ни оглядки, ни попыток каким-либо скрытым способом обнаружить за собой хвост. Осталось думать — либо у Осина в это время не предполагалось тайных встреч, либо он не искушенный в конспирации агент, либо слишком самоуверен. Впрочем, неопытность в таком деле чаще заставляет озираться, а искушенность сама собой велит постоянно присматривать, нет ли хвоста. Как бы то ни было, предположение о том, что совесть у этого человека чиста, отпадало. После встречи с Рублевским на почтамте Осин опустил в ящик не тот конверт с письмом, которое готовил, а с иным, написанным другими чернилами и не остроносым почтовым пером № 86, а тупым «рондо».

Сегодняшний день Осин терпеливо высидел на работе, даже не ходил в соседний буфет выпить пива. Из конторы ушел пораньше — кто-то позвонил ему, и он, достав из железного ящика несколько фотографий, положил их в карман, запер свой неказистый сейф и удалился чем-то очень озабоченный.

На углу Осина встретила красивая молодая женщина. Белый берет и беличий воротник пальто очень шли к ее смуглому лицу. Она вышла навстречу Осину приветливая, улыбчивая, но при этом почему-то виновато разводила руками. Осин держался сухо, молча слушал спутницу, порой с чем-то не соглашался, отрицательно качая головой. Они шли, очевидно, куда глаза глядят, потому что, сделав два поворота, направились обратно по прежнему пути, а потом спустились на Крещатик, свернули в сквер и устроились на скамейке. За разговором Осин достал фотографии и, близко склонившись к женщине, стал показывать ей снимки один за другим. Женщина при этом вскочила с места, но тут же опустилась обратно на скамейку, растерянная, с приоткрытым в испуге ртом, потянулась дрожащими руками к фотокарточкам, но Осин быстро спрятал снимки в карман. Женщина без умолку о чем-то говорила, было видно, что она возмущалась и упрашивала. Слова Осина понемногу успокаивали ее. Она вздыхала, сокрушенно покачивала головой, нервно теребила ручку сумочки.

Из сквера парочка снова вышла на Крещатик. Осин повел себя оживленнее, выскакивал на обочину дороги с поднятой рукой, когда появлялась легковая машина без пассажира, но остановить ни одной не удавалось. Женщина при этом продолжала одна идти дальше; похоже было, что ехать она никуда не собиралась.

Но все-таки Осин усадил ее в остановленную «эмку», она откинулась к спинке заднего сиденья, обхватив руками голову. Видимо, женщина переживала что-то тяжелое, мучительное, не дающее ей ни минуты покоя.

Машина свернула к Днепру, проскочила мост, выехала на левый берег, миновала Дарницу и помчалась по шоссе на восток.

Солнце село, но было светло, только даль уже скрывала серая дымка. На шоссе изредка встречались машины, повозки.

Шофер ходко гнал машину, и через полчаса они въехали в Бровцы, остановились возле дома, в котором жил… Хопек. Осин попросил шофера, показав ему рукой, чтобы тот развернулся, а сам с женщиной вошел во двор, уверенно поднялся на крыльцо, хозяйски раскрыл дверь и пропустил спутницу в сени.

…Стышко весь напрягся, увидя таких гостей возле дома напротив. Грудью навалился на стол, прощупывая взглядом молодую пару. Память его мгновенно запечатлела их внешний облик, марку машины, лицо шофера. Записав номер «эмки», он вышел на улицу. Ему надо было немедленно увидеть Грачева, сообщить ему о приезжих и организовать за ними наблюдение, когда те поедут обратно. Василий Макарович не знал, что стоявшая возле магазина полуторка пришла в Бровцы следом за «эмкой», а дремлющий в кабине мужичок с усами и копающийся в моторе парень-шофер — его коллеги из особого отдела округа.

Встретившись с Грачевым, Стышко не успел заикнуться о том, что возле дома Хопека остановилась машина, как услышал в ответ спокойные слова:

— Не волнуйся, гостей сопровождают. Их, кроме того, еще поджидают у моста через Днепр. Оставайся на месте.

Ни о чем больше не расспрашивая, Стышко зашагал дальше по улице, стараясь понять, каким образом эти двое неизвестных, еще не ступив на порог дома Хопека, уже оказались под чекистским присмотром. «Не Плетнева ли это работа?.. — гадал он. — Мы тут все глаза проглядели, поджидая гостей, а они — здрасьте! — хвост из Киева привели… Но почему их двое? Женщина, видимо, для отвода глаз… Ловко сработал Дмитрий Дмитриевич. Так вклинился, что и мы на сей момент вроде как и вовсе не нужны…»

Мимо по дороге в сторону Киева промчалась «эмка». Василий Макарович выхватил глазами знакомый номер машины и перевел взгляд на сидящую на заднем сиденье молодую пару, успев разглядеть только белый воротничок женского пальто.

«Ну нет, теперь-то мы как никогда нужны здесь», — оценив происшедшее, решил Стышко. Он вдруг с изумлением заметил, что пошел снег. Редкие хлопья, будто затерявшиеся остатки ушедшей зимы, переваливаясь, вяло и отвесно падали на пристывшую землю. И пока Стышко добрался к своему дому, земля заметно побелела.

* * *

Юлия Викторовна — жена Петрова — встретила Михеева со смесью удивления и настороженности, теребила ворот цветастого халата и поспешно приглаживала темно-рыжие волосы.

— Вы к Леониду? А он только что ушел, — не дала она представиться Анатолию Николаевичу и отступила, догадываясь, что навестил их большой начальник.

— Я к вам, Юлия Викторовна, простите за то, что без спроса, — дружески начал Михеев, мысленно соглашаясь с Петровым в том, что у жены его действительно лебединая шея, да и сама она была привлекательной, с молодящими ее веснушками на лице. Она очень походила на киноактрису Серову из фильма «Девушка с характером», который Михеев недавно видел: такой же вздернутый нос, маленькие с пухлинкой губы и блестящие лукавые глаза.

— Ко мне?.. — кокетливо пропела она, пропуская гостя в квартиру, и, когда Михеев представился, деловито указала рукой на стул возле стола, а сама заспешила в другую комнату, предупредив: — Извините… Я только переоденусь.

Михеев просяще раскинул руки:

— Юлия Викторовна! Коли встретились ненароком, чего уж… Давайте попросту, по-домашнему. Да и времени у меня в обрез… Посоветоваться зашел.

— Вот как? — посмотрелась она в зеркало, накидывая на плечи гарусный платок. — Вы считаете нужным советоваться с женами сотрудников?

— Иногда. Со временем у нас действительно туго. Так вы это по своему мужу знаете.

— Да, знаю и чувствую. — Она присела к столу напротив Михеева, уперев белые кулачки в подбородок. — Я слушаю вас.

— Вопрос у меня житейский, я бы сказал, очень даже деликатный. А мы впервые видим друг друга.

— Пожалуйста, не стесняйтесь. Вы же хотели попросту, — положила она руки на стол, словно этим жестом ликвидируя возникшее затруднение.

Глядя в ее глаза — ожидающие и настороженные, Михеев все же не решился спросить напрямую, как советовал Петров, а поинтересовался наводяще:

— Вам очень трудно… с нашим братом чекистом?