Ворчливая моя совесть

— Сотворение огня! Назовем это сотворение огня! — ликующе кричал Пишта. Вырвав из кармана блокнот, он набрасывал уже по диагонали листа только что явившуюся ему, им мелодию, теребил волосы…

Пишта передал Бронникова и Бондаря с рук на руки Стефану, который повез их в Баньску-Быстрицу. Он сам в четырнадцатилетнем возрасте был партизаном в тех краях, всю дорогу, то и дело оглядываясь, рассказывал, рассказывал…

— Вот здесь, — показывал он подбородком — руки на руле, — вот здесь мы переходили… Через Рон… Вот здесь… Как раз в это время разлив был… Немцы нас ждали… — Он надолго замолчал, вздыхал только. — Смотрите! — внезапно оживился он. — Немецкий номер! Из ФРГ!

Чуть впереди, плавно приседая на амортизаторах, мчался бежевый «мерседес». Глянцевито сверкнула лысина… Щекастое, с густым сизым румянцем лицо… Два костюма — черный и светло-серый — в целлофановых мешках, чтоб не запылились, висели на плечиках, заслоняя приоткрытое окно.

…Когда поднимались по лестнице к зданию музея повстанцев, словно рассеченному незримым мечом времени на две равные части: прошлое и настоящее, встретили большую группу людей в слишком теплых пальто с меховыми воротниками, в ушанках. Люди молчали, думая об увиденном и услышанном только что там, в музее. Вздохи, суровость в глазах…

— Товарищи, вы русские? — громко спросил Бронников.

Словно солнце вышло. Лица встречных сразу прояснились, заулыбались.

— Да! Русские!

— Из Алма-Аты!

— Из Полтавы! Русские!

— Русские!

В Высокие Татры, в курортный городок, где должен был состояться юбилей знаменитого художника, Бронникова и Бондаря повез искусствовед из Праги, Густав. Такое было чувство, что загадочный Гловачек создал целый координационный центр передвижений Бронникова и Бондаря. Казалось, вся республика занималась ими. В каждом городе были у братиславского инженера друзья. И снова, один за другим, почти без пауз проносились вдоль шоссе города, городки, деревни. Со своим обликом, своей осанкой… Стояли в полях в извечной святой позе труда — в земном поклоне — люди. Плясали на свадьбе под белым шатром яблоневого цветенья, шли со стадиона, показывая пальцами тем, кто не был на матче, счет: 2 : 2… Незаметно стали выше и белей горы. Лыжники, лыжники запестрели на снежных склонах.

Юбилей Художника праздновали в галерее, где были выставлены его картины. Он и жил в этом доме. Густав представил ему Бронникова и Бондаря, Маэстро взглянул на них дымно-голубыми, выцветшими глазами, покивал. Понял ли он, кто они? И без того много людей нагрянуло к нему в этот суматошный день. И все как на подбор важные и значительные лица. «Хоть бы один с расстегнутым пиджаком», — мысленно вздохнул седоголовый маэстро. Сам он — ради праздника — повязал шею под шерстяной, чуть поотвисшей на локтях кофтой шелковым шарфиком, одолжил у жены. Бронников и Бондарь стояли в стороне, боком к одной из картин — ни к очередному докладчику, ни к этой замечательной картине поворачиваться спиной было неудобно. Приглядывались, прислушивались. Некоторые слова были им понятны, можно было предположить, о чем шла речь. «Динамично… Синтез… Диспозиция… Конструктивна… Ренессансна… Принцип…» Молоденькая фоторепортерка, увлеченно жуя резинку, несколько раз ослепила их «блицем». Невдалеке, одинокая, поскольку отпустила мужа произнести речь, стояла дама в шляпе с очень широкими полями. Виднелась только ее шея, но ясно было, что дама эта красива. Стояли кучкой несколько мужчин-бородачей. Был в зале и чешский офицер. С черными усиками, в зеленом мундире. Снял фуражку и держал ее на сгибе локтя. Были старухи без морщин, с нежным фарфоровым румянцем. Был и какой-то пузан, обтянутый тесным, будто резиновым фраком. Шушукались несколько очень юных девушек, ядреных, свежих, с разрумянившимися от волнения лицами. Все в разноцветных брюках. Актриса, маленькая, черноволосая, похожая на японку, прочла стихи. Похлопали. Скрипачка, статная, сильная, шумя тяжелым, с металлическими блестками платьем, вышла на середину, деловито подложила под подбородок на скрипку большущий носовой платок, заиграла. И резковатое звучание ее скрипки совершило чудо — все эти люди, только что казавшиеся незнакомыми, не монтирующимися, что ли, друг с другом, — девушки в разноцветных брюках, бородачи в застегнутых пиджаках, дама в шляпе с очень широкими полями, офицер, Бронников и Бондарь, застывшие боком к удивительной картине, высокопоставленные представители двух столиц, мечущийся между ними, блистающий влажным лбом искусствовед Густав, сам Маэстро, безучастно, словно не о нем речь, внимавший только что ученым докладчикам, — все они стали вдруг единым целым, задышали в унисон. Звучание скрипки, которое адресовалось ушам, придало свежей силы зоркости и глазам собравшихся. И уже не скрипка, а картины излучали музыку, излучали красоту, размягчая взгляды, делая всех чуть-чуть красивее, свободнее, похожими чем-то один на другого. И глаза Маэстро из-под седых лохматых бровей зорко обегали лица пришедших и приехавших к нему, искали что-то, искали и, кажется, находили.

…Ехали в Татры — только поднималось солнце, а возвращались — высоко над шоссе, над всем ночным, темно-фиолетовым миром светилась, слабо дымясь, круглая луна. Им вспоминалась та самая, во всю стену, удивительная картина: по огромному, частью заснеженному, частью распаханному, частью зеленеющему полю — люди, волы, трактора… И дети бегут… Люди работают, пляшут, целуются, пьют вино. Кишмя кишела эта картина людьми. Все времена года были на ней представлены одновременно, жизнь и смерть сидели в обнимку за пиршественным столом. И вот-вот должно было произойти на ней нечто такое… Нечто такое…

13

Среди пассажиров внерейсового «Ан-2» кроме Фомичева оказалась и Галя, жена Лазарева. С ребенком. И уселись они рядом.

— Мальчик? — проорал Фомичев, пересиливая гул двигателя.

Она расслышала, закивала.

— Нашего полу прибыло?

Она не сразу поняла. Он повторил. Снова не поняла.

— Мужского полу! Полу, говорю!..

Поняла. Закивала. Совсем поняла. Рассмеялась. Помолодела от смеха. Золотых серег в ее ушах почему-то не было. Темнели в розовых мочках крохотные проколы.

Публика в «Ан-2» оказалась разношерстная. Вот этот, скажем, ферт с усиками и в кепке клетчатой. Третьим в самолет ворвался, после Фомичева и Гали. У них это случайно вышло, господь бог помог. А ферт приложил все старания. Ворвался, сел, заоглядывался. Рядом с ним женщина место заняла, с девочкой. Лет тринадцать девочке. Ферт, собственно говоря, место девочки захватил. Протиснулся между ними, шлеп — занял.

— А? Что? Твое место?! А ты вот что, садись на коленки мне!

Нынешним тринадцатилетним по некоторым параметрам и двадцать три дать можно.

— Мерси, — надменно отказалась акселератка и уселась на колени мамы.

Ферт обратил свое внимание на Фомичева. Заулыбался. Море обаяния. Не рожа, а картофелина с усами и в кепке. И под левым глазом довольно еще явственный синячок.

— Выручишь?

Фомичев вопросительно поднял брови.

— Кореш мой, — кивок назад, в последние ряды, — во-о-он он сидит. В такой же кепке. Скучно ему там, без меня. Уступи! Что?

Фомичев поманил его поближе.

— Так ты бы сам к нему пересел. Там же свободно.

— Не, — покачал головой ферт, — качка там, — откинулся на спинку своего сиденья, закрыл глаза.

Фомичев повернулся к Гале. Попытался что-то сказать, что-то такое, ни к чему не обязывающее. Галя ему со скользящей, усталой улыбкой кивала. Фомичев представил вдруг, что моторный рев на минуту прекратился, а он — орет… Представил себе это, да так ясно, что тут же захлопнул рот. Мальчик на руках Гали завозился. Ожил сверточек, задергался. Растерянно поглядев вокруг, и на Фомичева в том числе, Галя стала демонстративно расстегиваться… Все вокруг тут же, не менее демонстративно, отвернулись, гордясь своей благовоспитанностью. А Фомичев нечаянно глянул. И остолбенел. Рот раскрыл. Ей-богу, не потому, что грудь… Лицо младенца!..

— А… А…

Отпустив почему-то сосок — наелся, может, а может, и впрямь с обдуманным намерением, — на Фомичева смотрел не кто иной, как Анатолий Серпокрыл. Копия его. В миниатюре.

— А… А как его зовут? — крикнул Фомичев.

Снисходительная усмешка тронула ее губы.

Заслоняясь, застегиваясь, она приблизилась чуть к его уху:

— Тима его зовут. Тимур…

— Тимур… Степанович?

— Пока Степанович.

«Пока? Как это — пока?»

Для того чтобы с соответствующей серьезностью обдумать это, Фомичев уставился в иллюминатор. Внизу, почти по курсу самолета, забирая влево, пересекая тундру, тянулась черная полоса. Трасса газопровода. Его еще только делали. Сваривали в одно целое разной длины плети.

— Посмотри, — послышалось сзади, — тут нефть будет струиться!

Смешно пошевелив усами, ферт с картофельной головой открыл глаза, тоже бросил в иллюминатор ленивый взгляд.

— Правильно! Возьми пирожок с полки!

Они еще долго перекрикивались через весь самолет, не обращая ни малейшего внимания на прочих пассажиров. Наконец тот, что с усами, снова задремал. Угомонился и тот, что сидел сзади. Фомичев поглядывал в иллюминатор. Тундра простиралась под крыльями, серовато-зеленовато-рыжеватый простор в частом накрапе озер, причудливо соединяющихся, сливающихся друг с дружкой, болота, болота… Чего больше — земли или воды? А реки до того извилистые — ненцы говорят: как утиные кишки. Реки, реки… Буровые вышки изредка проплывали внизу, с вытоптанной вокруг них, оголенной, истерзанной почвой. Красные, колеблющиеся языки газовых факелов… Значит, нашли, добурились!..

Вой двигателя стал душераздирающим, «Ан-2» трясся как в лихорадке. Удар. Толчок. Еще… Подпрыгивание… Замер. Тише, тише… Тишина. Из кабины, полусогнувшись, вышел один из летчиков, с виноватым видом развел руками:

— В Тарко-Сале пришлось сесть. Погода…

— Когда же в Салехард? — возопили пассажиры.

Проснулась и картофелина с усами.

— Что? Где начинается авиация, там кончается порядок? Да? — Усы его возмущенно топорщились. — Бен! Слыхал?

— Слыхал, — откликнулся его друг, — с такими темпами до Москвы мы знаешь когда доберемся?

Летчики ушли в порт. Узнавать. Большинство пассажиров выбрались наружу, топтались у самолета. Фомичев пригласил выйти погулять и Галю. Она отнекивалась сперва, дождь, но он выхватил из рюкзака японский зонтик.

— Бронников жене своей передать просил.

Выбрались из самолета, Фомичев раскрыл зонтик — алые маки по синему полю.

— Лазарев тоже такой купил, — сказала Галя, — такой и еще два. Прихожу вчера — а вся квартира в зонтиках.

— Что же ты не взяла, в дорогу-то? — Фомичев не мог оторвать взгляда от Тимура Степановича.

— Не сахарные, не растаем, — сказала Галя. Засмеялась. — Что? Похож?

Фомичев облизал пересохшие губы.

— Так это… — начал он нерешительно. — Это… Да?

— Да!

Улыбался ослепительным макам маленький Серпокрыл.

— А… А как же Лазарев? Он же… Он догадался?

Галя молчала.

— Теперь я точно… Теперь — знаю! — сказал Фомичев. — Уверен… Это Лазарев его… Толю… Толкнул или еще как-то, из мести!..

Галя не поняла. Наморщила округлый высокий лоб. И рассмеялась вдруг горько. Поняла.

— Фомичев, Фомичев!.. Чокнулся?

Тимур Степанович тоже засмеялся. Забулькал, показывая розовые десны. Словно сам Серпокрыл смеялся над Фомичевым. Галя поагукала сыну, счастливо поразговаривала с ним. Потом лицо ее снова затуманилось.

— Иду я с ним как-то, — произнесла она, глядя в сторону, — с Толей. И вдруг — Лазарев. Откуда он взялся — ума не приложу. Мы думали — нет его на буровой. Специально встретились — поговорить. Белая ночь… И вдруг Лазарев. Бежит. А Серпокрыл, Серпокрыл-то — попятился, попятился… Ка-ак бросится в сторону. Сапог в грязи завяз, остался, а он с одним сапогом убегает. Вроде тебя — как ты тогда, в первый день, помнишь? Тоже сапоги увязли…

— У меня оба, — облизал пересохшие губы Фомичев.

— А у него — один. Лазарев до сапога добежал, вытащил его из грязи и ко мне. Я думала — ударит сапогом. Степа, говорю, осторожней, я, Степа, в положении. А он: на, говорит, отдай ему, простудится. И протягивает, значит, сапог. Я взяла… — Галя все так же смотрела в сторону, не на Фомичева. — Летчики идут, — произнесла она буднично, — наконец-то…

— А я думал, что… Что его Лазарев…

Она снисходительно улыбнулась. Такое предположение снова показалось ей невероятным.

Подошли летчики. Виновато разводя руками. Погода…

— Погода… — разводили они руками. — А когда Салехард примет — неизвестно. Обратно летим, домой. Кто хочет, пусть остается в Тарко-Сале. Отсюда есть шансы выбраться. Три-четыре борта в день…

— Вернусь, — вздохнула Галя, — куда я тут, с Тимкой? А вдруг ночевать придется. Вернусь, — она поправила ребенку шапочку, — Лазарева все равно дома нет, — сказала она не совсем понятно, — да и в Салехард мне еще рано. Это я так… Терпежу не стало, вот и сорвалась. Мне туда дня через четыре надо, даже через пять. Так что…

Фомичев остался. Остались, разумеется, и друзья, увенчанные одинаковыми кепками. Пошли вместе искать буфет. Дружки переживали. Крыли улетевший «Ан-2» почем зря.

— Авиация — задохнись она! Быстро, выгодно, удобно! Так до Москвы нынче можно и не добраться!

— А что вы там забыли, в Москве? — хмуро глянул на их кепки Фомичев.

— Да пивка попить, — охотно раскрыли они свои планы. — К вечеру в Москве, перекантуемся ночку, а с утречка на проспект. Ну, знаешь — «Вставная челюсть» называется. «Синтетика» там, салон красоты, ресторан «Валдай», а сбоку, с торца — пивбар. Ребята говорят: а-а-атличным пивком там торгуют! Рыбка у нас, конечно, собственная! — похлопал главный из друзей, усатый, по рюкзаку. — Чебачок есть! Световой день в пивбаре отсидим, насосемся, а вечерком в Домодедово, к утречку, послезавтра, — дома. Нам, понимаешь, на вахту послезавтра, за баранку, шофера мы. Трубы мы с Подбазы возим, в рот ей полкило халвы!

— В Москву за пивком, — усмехнулся Фомичев. — Я думал, в Третьяковскую галерею.

— Если успеем, и туда заскочим, — заверил усатый. — Как говоришь? Треть… чего?..

В буфете друзья приобрели десяток сваренных вкрутую яиц, споро их облупили и, макая в соль, целиком запихивали в рот. Морщась, запивали шипящим, желтым, даже на вид приторно-сладким лимонадом.

— Ничего, Бен! Скоро пивка хватим!

У Бена — бледное, прыщеватое лицо. Восковые шрамы на запястьях рук. Вены себе от неудачной любви резал? Есть Фомичеву почему-то не хотелось, хоть и пора было. Буфетчица выдала ему с собой, завернув в газету, три яйца, три ломтя хлеба, щедро сыпанула в кулек соли. Прошел слух, что будет самолет в Тюмень. «Ан-20». «Может, в Тюмень сначала? — задумался Фомичев. — Изменение первоначального маршрута ничего, в общем-то, не меняет. Можно даже быстрей все поручения Бронникова провернуть. Почти все. В Тюмень, затем в Тобольск на день, затем в Салехард…»

В здании аэропорта шел ремонт. Девушки в заляпанных известкой робах перетаскивали с места на место высокие, сшитые из досок подмостки, козлы, забираясь на них, промывали потолки. Другие размешивали раствор, третьи, набросав его мастерками на кирпичную стену, штукатурили. Ни шатко ни валко, сказать по правде, работа у них шла.

Посетители, будущие пассажиры, хоть и рисковали испачкать свои плащи, из зала не уходили. Вдруг рейс объявят, вдруг билеты продавать начнут, не протолкаешься тогда. Вот и жались у касс, в дремотном и нудном ожидании. От нечего делать Фомичев заглянул в свой рюкзак. Хотя что, казалось бы, могло там найтись такого, что развлекло бы его? Отвлекло… Письма! Письма старшего Серпокрыла сыну. Чужие письма… Они, правда, оба были без конвертов. И следователь их читал, и, вполне возможно, еще кто-то. Все, кому не лень… На полях галочки, вопросительные и восклицательные знаки. Кое-что красным карандашом подчеркнуто. Не Анатолий же над отцовскими письмами так работал. Воровато оглянувшись по сторонам — вот черт, что значит некрасиво поступаешь, так и чувствуешь, что все об этом догадываются, — Фомичев прочел несколько отчеркнутых строк:

«…что ты всегда поступал и себе, и мне назло, боялся высоты, но лазил по деревьям, по стенам и башням Тобольского кремля…» «…Ну, хочешь, я вернусь на реку? Я же знаю, тебе не нравится, что я копаюсь после завода на грядках, что соседка называет меня «фермер», но ведь…»

Фомичев снова оглянулся по сторонам, и снова ему показалось, что на него устремлено множество укоризненно прищурившихся глаз. И все же не удержался, прочел строчку из другого письма:

«…Толик, пойми, когда я ночью поправлял тебе маленькому одеяло, ты спросонок называл меня «мама». И я…»

Всего два письма. Всего несколько строчек из них. А то, третье, разорванное Анатолием на клочки и пущенное с высоты кранблока по ветру… Что в нем было, в третьем письме? Важное что-то, по всей видимости. Какая-то тайна, быть может. «Редко я, по правде говоря, маме и папе пишу, — пришла вдруг Фомичеву в голову непоследовательная мысль. — Ну, кроликов они разводят, ну, на даче сиднем сидят… Ну, не совсем они мне родные. Ну так что?»

— Эй, ты! Читатель! — закричала в это время с подмостков одна из штукатурщиц. — А ну, тащи козлы вместе со мной. А то слезать-влезать — полсмены уйдет на это.

Фомичев сунул письма обратно в карман рюкзака, подналег плечом на козлы — даже не дрогнули. Еще бы — из сырых досок. Да и трение… Да и деваха — будь здоров, килограммчиков на девяносто.

— Эх, и мужчины пошли, — смеялась она, стоя на козлах, как на постаменте, руки в бока, на курносом лице ироническое выражение, — не мужчины, а эскимо на палочке!

Фомичев осердился, толкнул посильней, она потеряла равновесие, охнула, быстро присела. Козлы чуть-чуть подвинулись по цементному, заляпанному известкой полу. Кто-то еще из очереди подошел. Развлечения ради. Присоединились и усатый ферт со своим дружком Беном. После десятка крутых яиц с лимонадом сила в них так и играла. Пошли козлы, пошли-поехали, как по ледяному полю во Дворце спорта.

— Стоп! — выпрямляясь, весело закричала деваха.

Теперь пассажиры уже с нетерпением ждали ее команд. Да и подружкам ее многие пришли на помощь. Кто воду тащил, кто тряс носилки со стальной сеткой вместо дна, просеивая раствор, чтобы камешков в нем не было, а кто и за мастерок взялся. Лишь бы, как говорится, время убить. А может, и так — для души. Все-таки поработать — это иногда лучше всякого развлечения. Час, бывает, за минуту покажется. Фомичев не один раз в этом убеждался. Об обеде порой забудешь. Жалко даже бывает, что вахта кончилась. Странно, но есть люди, которые этому не склонны верить. Работа по ремонту зала Аэропорта пошла так здорово, со смехом и шуточками, что никто и не заметил, как водрузилась на свой высокий табурет кассирша.