Кукурузный мёд (сборник)

Лоринков оглядел гитариста. Тот выглядел отощавшим и правда отчаялся. А ведь элитой был, «золотой молодежью» был, с огорчением подумал Лоринков. Девочки, шампанское, бюджет… а быдлу про патриотизм прогонял, с огорчением подумал Лоринков. И как сломался. Матросом на рыбацкое судно… Лоринков вспомнил, как подобрал молодого оголодавшего парня на мостовой, и сунул его в ВИА, хоть тот играть на гитаре и не умел. И до сих пор не умеет. Гитара была с секретом, китайская, самая играла… Пропадет ведь, подумал Лоринков. Сделал последнюю попытку.

– Послушайте, Октав, – сказал он.

– Вы же пусть и бывший, но представитель молдавской золотой молодежи, – сказал он.

– Вы, стало быть, руками ни разу в жизни не работали, – сказал он.

– Да и головой, – сказал он.

– Ну, куда вам на судно? – сказал он.

– Кем вы там будете, носовой фигурой на корабле, что ли? – сказал он.

– Я уже обо всем договорился, – сказал гитарист.

– Я буду в кают-компании на склянках играть, – сказал он.

Лоринков помолчал. Со вздохом достал из кармана деньги, отсчитал двадцатку… Подумал, махнул рукой, сунул в карман гитаристу все, что было. Снял галстук-бабочку, завернул ее в последний носовой платок. Отдал. Перекрестил.

– Прощайте, Кассиан, – сказал он.

– Зла на меня не держите, – сказал он.

– Вы человек молодой, позвольте совет-с вам дать, – сказал он.

– Молдаване народ злой, неблагодарный и завистливый, – сказал он.

– Не поддавайтесь, не становитесь таким же! – сказал он.

– Сохраните сердце в чистоте и доброте, – сказал он.

– Спасибо вам, – сказал гитарист.

– Я не забуду вашей доброты никогда, – сказал он.

– Питор ты гребанный, – сказал он, когда Лоринков ушел.

– Членосос млядь, галстук он мне потертый сунул, – сказал он.

– Платок какой-то… на кой мне платок чмошный? – сказал он и шмыгнул.

– Фунты… почти сотня… зажал небось больше козел, – сказал он.

– Вафел мля, – сказал он.

Смачно плюнул вслед Лоринкову и ушел в море.

* * *

Лоринков брел по улицам Лондона, покачиваясь от голода и усталости.

Дома ждала семья, но домой не хотелось. Самое страшное в детях было то, что глядели они так, словно все понимают. Не просили, не ныли, не жаловались. Боже ты мой, думал Лоринков. Вспомнил, как дома, в Кишиневе, в прошлой жизни еще, все мальчишку отчитывал, если тот на что жаловался. Все боялся слабину дать, мужчину воспитывал. Вот и воспитал. Мальчишка сидел дома, – потому что одежда новая денег стоила, – да все в окно глядел, на улицу. Но не плакал никогда и ничего не просил, хотя видно было: того хочется, сего хочется… Сжал Лоринков зубы до хруста, вспомнив внезапно серьезное и взрослое лицо сына. Жена молчала, все понимала, да что толку-то с ее понимания, с внезапным озлоблением подумал Лоринков. Небось, все думает, почему не сдамся, не уедем в США или Канаду, как все люди, трудиться да жить, а все здесь, в Лондоне, в угаре, ждем чего-то, а чего? Кишинев, прежняя жизнь, писательство, книги… Не вернуть, не вернуть… Устал я, устал, подумал он. А, фунты же есть, подумал он. Сейчас еды куплю, а потом… Отдал же деньги гитаристу сраному, вспомнил он, и даже не расстроился. Машинально свернул к публичному дому, где в давали ему еще в кредит. Выбросил мысли о сыне, жене. Я скала, думал он, скала, человек-скала я…

В борделе выпил рюмашку кемпбеловки, – водка с кофе, – и лег на постель в обуви. Зашла мамка, тоже из молдаван. Усатая, жирная, Павличенку фамилия ее… Усмешку на жирном лице прячет.

– Кого сегодня изволите, Владимир Владимирович? – спрашивает.

– Англичаночку может? – спрашивает.

– Все твои «англичаночки» «гэкают» как Наташа Королева, – сказал Лоринков.

– Давай что-нибудь этакое… наше, – сказал он.

– Русскоязычную давай, – сказал он.

Мамаша кивнула, вышла. Зашла русскоязычная шлюха. Что в ней такого, подумал Лоринков. Шлюха как шлюха.

– По-русски говоришь хоть? – сказал он шлюхе.

– А как же, – обиделась она.

– Я всю молодость, знаете, провела в чтении, – сказала она.

– Орал, анал, интеллектуал, – сказала она.

– Критиком в «Литературной России» пробавлялась, – сказала она.

Лоринков лежал, шлюха старалась, да все тараторила.

– А из писателей, знаете, я предпочитаю Коэльо и Лоринкова, – сказала она.

– Интересно, как этот Лоринков выглядит? – сказала она мечтательно.

– Ну-у-у, – сказал Лоринков.

– Небось, жгучий брюнет, мачо, – сказала она.

– Э-э-. э, – сказал Лоринков и утер пот с лысины.

– Симпатичный молдаванин небось, – сказала она выгибаясь.

– Аа-а-а, – сказал Лоринков.

– А вы, кстати, кто? – сказала она подпрыгивая.

– Я болгарин, – привычно соврал Лоринков.

– Ясно, – сказала она разочарованно.

Подпрыгнула еще разок и затихла.

– Еще выпить желаете? – сказала она.

– Давай, кредит у меня открыт еще, – сказал Лоринков.

Шлюха встала к двери, крикнула:

– Еще выпить!

Лоринков и шлюха вернулись в постель. Глядя на шевелящуюся внизу простыню, Лоринков задремал.

* * *

Очнулся Лоринков от холода. Простыни на нем не было, шлюхи в комнате тоже не было, зато сидел в углу строгий седой человек в костюме, с пистолетом и волевым лицом.

– Вы, простите, кто? – сказал Лоринков.

– Уполномоченный эмиссар Кишинева, Ион Друце, – сказал мужчина.

– Евровичок, – сказал беззлобно Лоринков и рванулся было к оружию.

– Без шуток, – сказал мужчина и показал пистолет.

– Я прибыл предложить вам покинуть Лондон и вернуться в Молдавию, – сказал он.

– Ага, чтобы вы там меня в расход пустили как заложника, или на Вадуллуйводки сослали, – сказал Лоринков.

– Не дурите, – сказал Друце.

– Молодое молдавское правительство жаждет привлечь на свою сторону интеллектуальную элиту страны, – сказал он.

– Мы предлагаем вам пост главы союза писателей Молдавии, персональное авто, и возможности для свободного творчества, – сказал он.

– Пенсия, детский сад, дом, персональная обслуга, – сказал он.

– Все, что от вас нужно, это ваше возвращение на родину, – сказал он.

– Хватит шароебиться по кабакам за границей, – сказал он.

– Эмиграция все проиграла, народ их не примет, поймите, – сказал он.

– Многие уже вернулись, – сказал он.

– Хореограф Поклитару, драматург Есинеску, поэт Виеру, – сказал он.

– Вы говорили что-то об интеллектуальной элите страны, – напомнил Лоринков.

– А, да, – сказал мужчина.

– Вот вернетесь, и можно будет говорить об этом во весь голос, – сказал он.

– Будьте с нами, и мы простим вам ваши заблуждения, – сказал он.

– Вы великий писатель и мы ценим вам вклад в мировую культуру, – сказал он.

– И мы хотим, чтобы великий писатель Лоринков, великий сын своей великой страны, был с ней, – сказал он.

– Зря стараетесь, – сказал Лоринков.

– Я не падок на лесть, – сказал падкий на лесть Лоринков.

– Будьте с нами, хватит нищебродствовать! – сказал Друце.

– Да, но… поймут ли меня тут? – сказал Лоринков.

– А вам важно мнение этих аферистов, блядей, бывших министров и прочей сволоты, доведшей Молдавию до ручки? – сказал посланник Кишинева.

– Ну, знаете… – сказал Лоринков.

– Плевал я на них, но есть у меня честь, – соврал он привычно.

– Позвоните нам, – сказал Друце мягко.

Потянулся к выключателю, и в комнате наступила тьма. Лоринков, путаясь в простыне, вскочил, бросился к пистолету, и включил свет. Никого… Лоринков спешно оделся и выскочил в коридор. Тоже пусто. Умеют работать, черти, вежливо подумал Лоринков.

На выходе писателю сообщили, что его кредит в заведении исчерпан.

* * *

…дома Лоринков открыл неработающий холодильник, повесил туда рубашку на вешалке. Потрепал по голове сына, прикоснулся щекой к щеке жены, не глядя на них, пошел в комнату. Там, среди разбросанных бумаг, играла дочь. Лоринков привычно поднял ее на руки. Девчонка прислонилась к груди, подбежал сын, тоже обнял. Сказал:

– Папа, папа, а можно нам конфету?

– Ну, когда у нас конфета будет, можно нам ее будет скушать? – поправился он торопливо.

– Ну если твои шлюхи разрешат, – сказал он совсем быстро.

Лоринков в упор глянул на жену. Не выдержал взгляда, отвернулся.

– А что? – сказал мальчик, расстроившись из-за того, что расстроил отца.

– Конфеты нет… банан вот я принес, – сказал Лоринков.