— Может быть, вы правы, но все-таки…

— Чего вы боитесь, графиня? — спросила Доротея.

— Я боюсь, что вам это причинит лишнее огорчение. В конце письма говорится…

— О том, что мы обязаны ей сообщить, — решительно заявил граф.

Он вынул из бумажника и развернул письмо со штемпелем Красного Креста. Сердце Доротеи сжалось. Она узнала почерк отца. Графиня еще крепче сжала ее руку. Взгляд Рауля Давернуа стал еще сочувственнее. Внимательно слушала она, как граф читает письмо:

«Мой дорогой Октав!

Успокою вас прежде всего насчет моей раны. Ничего серьезного. Осложнений быть не может. Все скоро пройдет, так что и говорить об этом не стоит. Напишу лучше вам о моей поездке в Бар-ле-Дюк.

Не буду вас томить, Октав, и сразу же сообщу, что поездка не была бесплодной. После долгих и терпеливых поисков в груде разного хлама я нашел ее, драгоценную медаль. Покажу ее вам, когда немного поправлюсь и приеду в Париж. Чтобы вас заинтриговать, придержу покуда в секрете надпись на одной стороне медали, а что касается другой, то на ней выгравирована латинская фраза: „In robore fortuna“. Эти слова можно перевести так: „Богатство в стойкости души“, но слово „robore“, несмотря на некоторую разницу в написании (Roborey) заключает в себе, несомненно, намек на замок, где спрятано богатство (fortuna), о котором говорят наши семейные предания.

Итак, мой дорогой Октав, мы сделали еще один шаг к разрешению загадки. Нам повезло. Совершенно неожиданную и очень своеобразную помощь мы можем получить от одной молодой особы, с которой я недавно провел несколько восхитительных дней… Я говорю о своей милой дочке Иоланте.

Вы знаете, мой друг, как часто я жалею, что мне не удается быть таким внимательным отцом, каким я хотел бы быть. Я слишком глубоко любил мать Иоланты. После ее смерти я находил единственное утешение в скитаниях по всему свету.

Иоланта жила под наблюдением слуг, в воспитании предоставленная почти сама себе; деревенский священник давал ей уроки, но еще больше уроков взяла она сама у природы, играя с животными, возясь с цветами. Выросла девочка жизнерадостная и вдумчивая. Каждый раз, когда я приезжал в Аргонь, она меня удивляла бездной здравого смысла и начитанностью. Теперь я застал ее в Бар-ле-Дюке, в походном госпитале, куда она по собственной инициативе поступила сиделкой. Ей едва минуло пятнадцать лет, но вы не можете представить, каким влиянием и уважением пользуется она у окружающих. Обо всем она рассуждает, как взрослый человек, все решения принимает самостоятельно, умеет оценивать вещи и события не только по их наружному виду, но и по внутреннему содержанию.

„У тебя, — сказал я ей, — глаза кошки, которая видит и в темноте“.

Мой дорогой Октав, когда кончится война, я привезу вам Иоланту, и я уверен, что мы все, вы и остальные наши друзья, с ее помощью добьемся блестящих результатов…»

Граф остановился. Доротея печально улыбалась, взволнованная и смущенная словами письма. Она спросила:

— Это не все?

— Письмо на этом обрывается, — отвечал граф. — Оно датировано 15-м января 1916 года, но было послано только 30-го. По разным причинам оно меня сразу не застало, и я получил его лишь через две недели. Впоследствии я узнал, что у Жана д’Аргонь в тот же вечер, 15-го января, был сильный приступ лихорадки, явившийся результатом засорения раны.

Это и было причиной смерти Жака д’Аргонь… или по крайней мере…

— Или по крайней мере?.. — встревожилась Доротея

— Или по крайней мере такова официальная причина смерти.

— Что вы говорите?! Что вы говорите?! — вскричала Доротея. — Отец умер не от раны?

— Это не наверное.

— Но тогда от чего же он умер? Что вы предполагаете? Что подозреваете?

Глава 5. Убийство князя д’Аргонь

Граф молчал.

Доротея в мучительной тревоге прошептала:

— Так неужели же… неужели отца… убили?

— Все заставляет так думать… — Как?

— Отравление.

Удар был нанесен. Девушка плакала. Граф склонился над ней и сказал:

— Прочитайте… По всей вероятности, между двумя приступами лихорадки и бреда ваш отец успел нацарапать вот эти строки. Когда он умер, администрация госпиталя, найдя письмо и готовый конверт с моим адресом, не читая, переслала мне. Посмотрите… почерк больного… карандаш не держится твердо в руках…

Доротея вытерла слезы. Она хотела узнать и сама судить обо всем. Вполголоса она начала читать:

«Какой сон… А может быть, это и не сон? В кошмаре или наяву я видел все это? Другие раненые на кроватях. Мои соседи… Никто не просыпается… Легкий шум… Кто-то идет… Нет, идут двое… Тихо разговаривают в саду… Слышно через окно… Оно приоткрыто… Должно быть, потому, что в палате душно… Вот его снаружи кто-то толкнул… Для этого одному надо взобраться на плечи другого… Чего он хочет? Он пробует просунуть руку… Но отверстие узко… Около окна стоит мой ночной столик и мешает… Тогда он засучивает рукава… Голая рука пролезла… она что-то шарит на столике в моей стороне… ищет ящик… Я понимаю…

Там медаль… Я хочу закричать, но горло сдавлено… И еще одна вещь приводит меня в ужас… На столике стакан с моим лекарством… Рука влила в стакан несколько капель из флакона… Яд… Но я не буду больше принимать лекарства… ни за что… И я пишу сейчас, чтобы напомнить себе об этом… Ни за что… не принимать лекарства… Рука выдвинула ящик… И когда она брала медаль, я видел на ней повыше локтя… три слова…»

Доротея еще ниже склонилась над листками, так как почерк был совсем неразборчивым:

«Три слова выжжено татуировкой, как у моряков… Три слова… боже мой… Те же три слова, что и на медали… „In robore fortuna“.»

Все. По недописанной странице карандаш скользнул еще несколько раз, но уже нельзя было разобрать ни одной буквы.

Доротея долго сидела с закрытыми глазами, в слезах, поникнув головой. Тяжело было перенести смерть отца, но еще тяжелее узнать, что он умер не своей смертью.

Граф прервал молчание:

— Лихорадка вернулась, в новом приступе он машинально выпил лекарство. Вот более или менее вероятная гипотеза. Я уведомил Эстрейхера и отца Рауля, и мы все вместе отправились в Шартр. К сожалению, врач и фельдшер той палаты сменились, и единственно, что нам оставалось, — обратиться к официальным документам, которые объясняли смерть д’Аргоня заражением крови. Надо ли было искать дальше? Единственное доказательство — это письмо, но ведь могли сказать, что оно написано в бреду.

Доротея не шевельнулась. Граф стал оправдываться:

— Уверяю вас, что мы ничего не могли предпринять. Если бы мы занялись расследованием, то мы должны были бы иметь в виду один важный факт: кроме нас четверых, или, вернее, троих, потому что Аргоня — увы! — не было в живых, есть кто-то еще, тоже работающий над задачей, которую стремимся мы разрешить, и этот посторонний имел перед нами преимущества. У нас обнаружился враг, видимо, способный для достижения цели прибегнуть к самым низким средствам.

Такие соображения не позволили нам также отыскать вас, несмотря на самое горячее наше желание. Два письма, посланные на ваше имя в Бал-ле-Дюк, остались без ответа… Время шло. Жорж Давернуа был убит под Верденом, Эстрейхера ранили в бою у Артуа, а я сам был послан с миссией в Салоники, откуда вернулся уже после заключения мира. Как только возникла возможность, мы решили приступить к работам в замке. Вчера мы справляли тут новоселье, а сегодня судьбе было угодно привести к нам вас.

Вы, конечно, понимаете теперь, в каком чрезвычайном изумлении мы находились, когда вы сообщили о раскопках, производимых кем-то без нашего ведома, и о том, что выбор места для этих раскопок объяснялся словом «Fortuna», которое как раз имелось и на медали у вашего отца, и на руке, которая эту медаль похитила. Наше доверие к вашей проницательности было так громадно, что графиня Шаньи и Рауль Давернуа предложили даже посвятить вас во все дела. И я с удовольствием теперь признаю, что графиня проявила исключительную чуткость, так как оказалось, что это доверие должно было быть оказано Иоланте д’Аргонь, которую нам уже рекомендовал ее отец.

Совершенно естественно, что мы предлагаем вам принять участие в наших работах. Вы займете место Жана д’Аргонь, так же, как Рауль Давернуа занял место Жоржа Давернуа. Наш союз продолжается.

Граф Шаньи был очень доволен своей речью, но его смущало упорное молчание Доротеи. Она сидела неподвижно, устремив взгляд в пространство. Что с ней?

Графиня тихо спросила:

— Что с вами, дорогая? Вас все еще расстраивает письмо? Смерть отца, да?

— Да, — с глубоким вздохом ответила Доротея. — Это ужасно.

— Вы тоже думаете, что его убили?

— Конечно. Иначе в его вещах нашли бы медаль.

— Но если вы так думаете, не поздно еще начать дело. Вы можете рассчитывать на наше содействие.

— Нет. Я буду действовать сама и одна. Это лучше. Я найду преступника, и он будет наказан. Я обещаю это отцу… Я даю клятву.

Последние слова она произнесла суровым и твердым голосом.

— Мы вам поможем, Доротея, — сказала графиня. — Я надеюсь, что вы не уедете от нас. Я хочу стать вашим другом.

— Благодарю, мне очень приятно считать вас другом, но остаться у вас я не могу.

— Почему вы отказываетесь? — не без оттенка досады заговорил граф. — Мы предлагаем дочери нашего родственника Жана д’Аргонь поселиться временно у нас и жить в условиях, отвечающих ее имени и происхождению, а вы предпочитаете вести эту жалкую нищенскую жизнь.

— Она не нищенская и не жалкая, уверяю вас, граф. Я со своими ребятами к ней привыкла.

Графиня не сдавалась:

— Нет, нет… Так нельзя. Вы остаетесь. По крайней мере на несколько дней. Начиная с сегодняшнего дня вы живете в замке, будете у нас обедать, спать…

— Пожалуйста, графиня… Я вас очень прошу… Я так устала… Мне надо побыть одной…

Действительно, она выглядела утомленной и даже изнуренной.

Графиня уступила.

— Пусть так. Утро вечера мудренее. Отложим решение вопроса до завтра. Но ребят своих сегодня же вечером присылайте обедать к нам…

Доротея поднялась, чтобы выйти из оранжереи. Граф и графиня пошли за ней. Перед самой дверью она вдруг остановилась. Несмотря на печаль, ее мысли были заняты таинственной историей о раскопках и кладе. Ей хотелось осветить некоторые неясные пункты.

— Я уверена, — проговорила она, — что предания наших семей имеют под собой определенную почву. Где-нибудь действительно скрыты или зарыты богатства. Рано или поздно собственником их станет тот, кто владеет талисманом, каким является золотая медаль, украденная у отца. Вот поэтому мне хотелось бы знать, не слышал ли кто-нибудь из вас, чтобы к легендам о кладе примешивались указания на такую же медаль, которая была у папы. То есть существует одна или несколько медалей?

Ответил Рауль Давернуа:

— Недели две тому назад мой дед, с которым я живу вместе в имении в Вандее, рассматривал какую-то золотую вещичку. Когда я вошел в его комнату, он эту вещичку спрятал в ларчик для драгоценностей, и было ясно, что он не хочет показывать ее мне. А накануне моего отъезда обратился с такими словами: «Когда ты вернешься, я открою тебе одну важную вещь».

— Вы думаете, он намекал на то, что нас интересует?

— Да. Я рассказал об этом графу и Эстрейхеру, и они обещали приехать ко мне в конце июля, когда я надеюсь уже все узнать от деда.

— Это все?

— Все. И мне кажется, что это прекрасно подтверждает ваши предположения. Действительно, существует талисман в нескольких экземплярах.

— Да… да, — задумчиво говорила Доротея. — Несомненно, и смерть моего отца объясняется тем, что он был владельцем талисмана.

— Но, — заметил Рауль Давернуа, — ведь достаточно украсть медаль. Какой же смысл преступникам было… прибегать к большему?

— Потому что медаль, как вы помните, указывала средство отыскать клад. Лишая жизни отца, убийцы хотели уменьшить число тех, кто примет участие в дележе. Я опасаюсь, что были или будут совершены другие преступления.

— Другие преступления? В таком случае и моему деду угрожает опасность?

— Боюсь, что да.

Графу стало не по себе, но чтобы скрыть свое беспокойство, он с улыбкой спросил:

— По-вашему, выходит, что нам, живущим в Роборэй, угрожает особенно большая опасность?

— Бесспорно.

— Что же, нам надо принять меры предосторожности?

— Не мешает. Граф побледнел.

— Какие же? Что сделать?

— Я скажу это завтра. Завтра вы узнаете, чего надо бояться и как себя защитить.

Эстрейхер, который до сих пор молчал, хотя и очень внимательно следил за разговором, обратился к Доротее:

— Завтра надо непременно устроить общее свидание. Потому что, кроме всего, нам с вами предстоит еще разрешить задачу в связи с той картонной коробочкой. Вы не забыли об этом?

— Я ничего не забываю, — вызывающе ответила Доротея. Она вышла.

* * *

День клонился к вечеру. Доротея пришла на площадь, где стоял только ее фургон. Мальчики готовили еду, но Доротея, когда в замке зазвонил колокол к обеду, отослала их туда. Оставшись одна, она поела фруктов.

Стемнело. Ожидая возвращения мальчиков, она прошла к площадке над обрывом и остановилась там, облокотившись на перила.

— Доротея…

Кто-то шепотом произнес ее имя. Доротея вздрогнула. Еще никого не видя, она уже чувствовала, кто ее звал. Это был Эстрейхер.

Если бы перила были пониже, а овраг не так глубок, Доротея попробовала бы убежать. Так велик был ее страх перед этим человеком. Но она спокойно и сухо спросила:

— Что вам угодно? Вы же знаете, что я хотела остаться одна.

— Сказать вам несколько слов. Только и всего.

— Будет время завтра, в замке.

— Нет. То, что я хочу сказать, должны слышать только вы… Не беспокойтесь, я вас не оскорблю и не трону. Несмотря на враждебное отношение, которое вы проявили ко мне при первой же встрече, я испытываю к вам расположение и уважение. Не бойтесь слов и слушайте меня…

— Не хочу. Ваши слова могут быть только оскорбительными.

Видимо, не в натуре Эстрейхера было в таких случаях долго уговаривать.

— Нет, слушайте меня. Я приказываю вам слушать… и отвечать… И перестаньте, пожалуйста, строить вид угнетенной невинности… Так вот. Случай привел вас и поставил около того дела, которое я имею основание считать своим собственным. Я один играю в этом деле настоящую роль. Все остальные — статисты. Шаньи — хвастливый, тщеславный дурак. Давернуа — деревенщина… С какой же радости работать на них? Не лучше ли нам двоим, вам и мне, работать на самих себя? Какое прекрасное дело можем мы сделать, если будем вместе, в союзе. Моя энергия, решимость в соединении с вашим умом и наблюдательностью — лучшего не надо! А потом… потом… впрочем, больше я ничего сейчас не хочу. Я знаю, как разрешается загадка о кладе. Знаю я, и никто, кроме меня. Я уже хозяин. В моих руках все данные, за исключением одного-двух, но и они скоро будут добыты. Вот мое предложение. Помогите мне, давайте искать вместе, и мы в короткое время добьемся богатства, сказочного богатства, и в наших руках будет безграничная власть… Согласны? Отвечайте, согласны? Да?

Он подошел вплотную к Доротее и коснулся ее шали. Доротея, до сих пор терпеливо слушавшая и старавшаяся разгадать скрытые намерения противника, вздрогнула.

— Уходите. Оставьте меня. Я запрещаю вам дотрагиваться до меня… Чтобы я вступила в союз… с вами?! Вы мне отвратительны!

Эстрейхер вышел из себя:

— Значит… Значит, вы отказываетесь?.. Вы отказываетесь, несмотря на то, что я могу разгласить о вас… и разглашу… да, разглашу такие штучки, от которых вам не поздоровится… Потому что ведь серьги украл-то не один Кентэн. Вы тоже были там, в овраге. Вы были соучастницей. И доказательство этому есть… После этого вы смеете со мной так разговаривать, вы, воровка…

Он хотел схватить ее. Она пригнулась и скользнула вдоль перил.

Эстрейхер злобно прошипел:

— Грязная тварь! Я тебя приручу… Если завтра к двум часам ты не перестанешь ломаться, то коробочка будет открыта в присутствии жандармов. Выбирай сама, нищенка!

Он исчез в темноте.