Помоги проекту - поделись книгой:
Альберт, увидев Веру в тот памятный день, быстро прикинул шансы на успех во всех трех вариантах. Киноспособ показался ему в данной ситуации самым пригодным. Он вылез из машины и стал всматриваться в лицо приближающейся девушки. Оно показалось ему почему-то знакомым. Вера была уже в двух шагах, когда Альберт вспомнил фотографию, замеченную им в квартире Калинкиных во время собирания с папой материала для киносценария.
«Так это же Вера! — озарило его. — Ну, данных для знакомства достаточно! Все будет олл райт! Пупсик, можно сказать, уже на крючке!»
И юный Бомаршов уверенно подошел к девушке:
— Если не ошибаюсь, вы Вера Калинкина? Наконец-то я вижу героиню нашего с папой сценария!
И тут чуть не испортил дела какой-то пожилой гражданин. Он остановился возле белого лимузина и покачал головой, устремив осуждающий взгляд на Бомаршова-младшего:
— Сегодня на моих глазах вы пристаете уже к пятой девушке!
Наступила щекотливая пауза, но Альберт, удачно сославшись на галлюцинации и сплетни, отбился от пожилого гражданина.
А через пять минут Вера уже сидела в белом фаэтоне № 777 рядом с водителем — точно так же, как она сидела сейчас. Только тогда машина свернула налево, к парку, а сейчас они поедут направо — в загс…
Светофор менял цвета, как хамелеон. Из красного он стал желтым, потом зеленым.
Мелькнули рестораны «Эльбрус», «Тянь-Шань», «(Енисей», «Струи Арагвы». Швейцары, стоявшие у парадных дверей, почтительно приветствовали Альберта.
Вере льстила популярность ее жениха. Именно здесь, среди этих «Струй Арагвы» и «Енисеев», протекал короткий, но бурный период ухаживания Бомаршова-младшего за представительницей семьи Калинкиных. Вера влюблялась в Альберта под. звуки бывшего джаза, ныне выступающего под псевдонимом «эстрадный оркестр». Выстрелы бутылок шампанского казались ей салютом в честь их любви.
«Все мои сородичи недооценивают Альберта, — думала Вера, покачиваясь на подушках автомобиля. — А он так заботлив, так меня любит… Конечно, неудобно нам будет долго жить на деньги Дормидонта Сигизмундовича, но… я через два года уже кончу институт, может, сама буду зарабатывать… Альберт станет искусствоведом… Он и сейчас пишет что-то исследовательское… У меня по субботам будет собираться в квартире цвет красногорского общества… Правда, Вике не очень нравится мой брак. «Ну что это, сын писателя областного масштаба? По рангу это что-то равно замуправляющему трестом… То ли дело — руководитель республиканского союза писателей! Это уже начальник главка. Или член секретариата из Москвы. Это почти замминистра…» Да ну ее, Вику… Мама в конце концов поймет, что мой муж — идеальный семьянин, вдумчивый, самоотверженный, верный… Он может создать настоящее семейное счастье…»
…С каждой секундой машина приближалась к загсу. Вот еще проплыли рестораны.
«Трактирус» ассоциировался у Альберта с Лерой, Лорой, Лирой и Ларой… И кто бы мог подумать, что юный Бомаршов — свободолюбивый и независимый сын знаменитого драматурга — поедет сочетаться законным браком на двадцать третьем году жизни! И с кем! С девушкой, у которой из мебели, кроме бигуди и губной помады, ничего собственного нет.
Вот что значит натуральная любовь!
В этот момент из-за угла вышла женщина средних лет, с портфелем. Альберт тотчас узнал декана своего факультета.
«Не хватало только, чтоб она напомнила мне о моих академических задолженностях».
Встретившись глазами с деканом, Альберт малодушно свернул в переулок.
«Сколько в наши дни возникает препятствий для любящих сердец, — думал Альберт, держась за баранку: — партком, профком, комитет комсомола, даже деканат!.. И это не говоря уже о фельетонистах-газетчиках! Сколько энергии, ума и таланта приходится приложить, чтобы иметь право сочетаться законным браком с любимой девушкой! Разве мог бы я сейчас ехать с Верой в загс, если бы Лельку не распределили в глухую провинцию? Хорошо у них в горном вузе дело поставлено: если уж отправят, так далеко… Слава богу, на-днях Леля уехала, и руки у меня развязаны… Дернуло же меня в тот вечер, когда душа горела и пылала, дать ей обещание жениться. Да еще при свидетелях. А потом — здрасьте! — мне предстоит стать папой!.. И бывают же такие совпадения: именно в этот момент я понял, что Леля мне никогда не нравилась. Я человек откровенный, я прямо ей об этом сказал. Вот тут я и понял, что такое общественные организации. После первого же собрания, где вентилировался мой вопрос, я испугался. Во-первых, меня могли шугануть из вуза. А во-вторых, об эпизоде с Лелей мог узнать папа… А в таких случаях папа обычно топает ногами и кричит: «Ты опять опозорил славную фамилию Бомаршовых. Мне теперь остается только один выход — взять псевдоним!» А войдя в морально-этический раж, старик может даже снять единственного сына с денежного довольствия.
Поэтому в конце собрания я заявил, что Леля мне попрежнему нравится.
— Уж и пошутить нельзя! Сразу начинают прорабатывать, — сказал я в заключительном слове и публично облобызал бывшую любимую девушку.
Оставался единственный шанс: она кончает институт, ее посылают куда-нибудь подальше, и я… еду с ней. Так мы и договорились: она отбывает сразу, а я немножко погодя, так как мне еще нужно переводиться из института, продать машину и подготовить папу к самостоятельной жизни без меня… И вот наконец-то моя любимая Лелечка уехала… А я отправился в загс, потому что душа моя горит и пылает и без Веры я жить не могу. Вера не чета Сильве и прочим Марицам. А тем более Леле. Сегодня дадим в загс заявление, через неделю зарегистрируемся. А там нас уже никто не разведет. Тем более, что на лето все институтские общественные деятели разъедутся на каникулы… А осенью месткомы, профкомы и тому подобные «комы» спохватятся, да будет поздно: у меня новая семья! А семью разбивать нельзя…
С Верой жить мы будем неплохо. Она меня любит, она мне верит. С учебой ей, разумеется, придется проститься. На нашей квартире в городе ей прописываться не стоит — пусть сидит на даче, бегает по хозяйству, прихорашивается к моим приездам… Самому же, конечно, надо базироваться только на городскую квартиру…»
И Альберт улыбнулся при воспоминании о своих альковных делах…
«Какая у него чудесная улыбка появляется, когда он думает о нашем будущем счастье!» — восторженно наблюдая Альберта, решила Вера.
Загс был уже близко.
«Мы поедем с ним в свадебную поездку… — мечтала Вера. — На берег моря… Медовый месяц! Курорт… Фурор… Все будут спрашивать: «А кто эти молодожены? Они так верны друг другу!»
«Нет, чорт побери, — рассуждал Альберт, замедляя движение машины, — пожалуй, на городской квартире будет опасно женатому человеку… Там не развернешься — соседи по дому, прислуга… Жена нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь… Придется, видно, искать холостую базу! Лишний расход, но зато техника безопасности! А вообще женатому человеку легче вести свободный образ жизни. Если какая-нибудь девица будет предъявлять претензии, можно всегда ответить: а зачем ты встречалась со мной — ведь знала, что я женат. Хотела семью разбить?»
Фаэтон № 777 затормозил у зеленого особняка.
Из окон загса глядели какие-то женщины и восхищенно качали головами:
— Ах, какая чудная пара! Оба молодые, красивые! Вот будет образцовая семья!
Альберт взглянул в зеркальце, торчащее сбоку, поправил шевелюру и соскочил на землю. Ощерившись своей голливудской улыбкой (на шестнадцать зубов!), он тренированным жестом распахнул дверцу авто.
Вера радостно подала ему руку…
Фельетон восьмой. Разговор Поросенка с Чайником
Гроздья ламп у входа в парк сверкали так ослепительно, словно именно в этот вечер они хотели перегореть. Над кассами были сооружены антресоли. Музыканты в карнавальных костюмах — четыре осла, четыре козла, четыре проказницы-мартышки и четыре косолапых мишки — трубили «Входной марш». Этот же марш играли другие оркестры в глубине парка, и казалось, эхо, специально нанятое дирекцией на сегодняшний маскарад, повторяет одну и ту же музыкальную фразу по нескольку раз.
Белый круглоносый фаэтон № 777, похожий на летний модельный полуботинок, сигналил беспрестанно, но карнавальная толпа подавалась лишь на шаг и снова смыкала ряды. Наконец автомобиль, сообразив, очевидно, что все его лошадиные силы бессильны перед толпой, забился в щель между двумя ларьками и затих. Из-за руля вылез долгогривый молодой человек в пиджаке по колено и в яркоклетчатых брюках. Пощипывая тоненькие, похожие на крысиные хвостики усы, он недовольно оглядел вливающуюся в парк толпу.
— Пропал весь эффект, — пробормотал он, — придется итти пешком…
Двое юношей с полупогончиками горного вуза на плечах внимательно следили за владельцем белого лимузина.
— Я бы подошел к этому субтильному типу, — произнес худенький студент с озорными глазами, — взял бы его за шиворот…
— Подожди, — сказал широкоплечий, — посмотрим, куда он пойдет. Наверное, к тупику свиданий… Интересно, кто его очередная жертва?
Долгогривый собственник клетчатых штанов действительно стал пробираться к тупику.
Кругом шумел карнавальный прибой. Грохотали залпы хлопушек. Шипя, как змеи, сгорали карманные фейерверки.
Вздымались тучи конфетти, и молнии серпантина рассекали их.
Среди быстротечной маскарадной толпы выделялся табунок незамаскированных молодых людей. Юноши и девушки стояли смирно, занимая все пространство между электрочасами и оклеенным афишами забором. Это было традиционное место встреч, называемое «тупиком свиданий».
Тупик переживал напряженные часы. Он был наполнен влюбленными до отказа. Когда долгогривый молодой человек втиснулся в ряды ожидающих, то среди них произошло некоторое оживление.
— Салонный лев вышел на охоту! — довольно громко сказал кто-то.
— Грива львиная, а грудь воробьиная…
Владелец белого фаэтона презрительно передернул плечами.
— Это сынок драматурга Бомаршова, — объяснял какой-то старожил тупика свиданий своему компаньону. — Ну, того, о котором в газетах говорят, будто он написал что-то такое не то эпохальное, не то фундаментальное. Живет на папашины деньги. Известный трутень по имени Альбертик.
Окинув говоривших надменным взглядом, Альберт невозмутимо принялся читать афиши.
Афишные щиты несли большую общественную нагрузку: они служили средством связи. Если кто-нибудь не дождался любимой или хотел предупредить ее об отмене встречи, условиться о свидании или просто излить свои чувства, на помощь приходили афиши. Разумеется, надо заранее договориться на каких афишах вы будете писать. Так, например, одни выбирали себе рекламные плакаты филармонии, другие — афиши эстрадного театра. Всегда были целиком исписаны извещения о концертах теноров: есть поверье, что тенора приносят счастье в любви.
Альберт Бомаршов рассеянно просматривал законспектированные переживания влюбленных душ.
На плакате, возвещающем об астрономической лекции «Есть ли жизнь на планетах»:
«БЕЗ ТЕБЯ ДЛЯ МЕНЯ НЕТ ЖИЗНИ НИ НА ОДНОЙ ИЗ ПЛАНЕТ. ВАЛЯ К.».
На афише «Эстрадный концерт с участием чревовещательницы Турнепсовой-Ратмирской» было написано:
«ИМЕЛ ВСЕГО ДЕСЯТЬ СВОБОДНЫХ МИНУТ, ЖДАЛ ЧАС. МОЖЕШЬ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ ЗВОНИТЬ: МЕЖДУ НАМИ ВСЕ КОНЧЕНО.
ЗАВТРА В ТРИ БУДУ ОБЕДАТЬ ТАМ ЖЕ. КОЛЯ».
— Раньше условленного времени приехал, — вздохнул Альберт, взглянув на часы, — это не стильно. Стоять здесь и долго ждать — опасно для жизни. Могут произойти нежелательные инциденты. Не люблю незапланированных встреч. Пойду и куплю маску: в маске спокойнее.
Но как раз в эту минуту произошла встреча, которую юный Бомаршов никак не планировал. Сквозь толпу к нему протиснулись двое студентов в полупогончиках горного вуза.
— Гражданин Бомаршов? — спросил широкоплечий, отмахиваясь от худощавого, который возбужденно суфлировал: «Бери его сразу за шиворот…»
— Чем могу служить, синьоры? — Альберт вежливо улыбнулся, а крысиные хвостики его усов испуганно зашевелились.
— Нет, я его сейчас набальзамирую, — тоненьким от волнения голоском прокричал худощавый студент. — Можно? — и он встал в боевую позицию.
— Вася, не забывай, что ты член профкома! — сказал широкоплечий внушительно. — Сначала надо установить истину и поговорить с Дон-Жуаном… Узнаем этот почерк, гражданин Бомаршов? — и он извлек из кармана записку.
Альберт дрогнувшей рукой взял лист бумаги.
«Теперь я знаю цену твоим клятвам! Правы были мои подруги, предложив испытанный водевильный ход: лжеотъезд (направления на работу я еще не получила). В то время как ты думал, что проводил меня всерьез и надолго, я сошла на первой же станции, где живут мои родственники. Здесь я и узнала, что спустя трое суток после моего отъезда ты побывал в загсе с Калинкиной. А ведь всего неделю назад ты убеждал меня, что слухи о тебе и «какой-то Вере» — клевета. Довольно! Я не хочу больше ни слышать, ни видеть тебя. Но имей в виду: о твоих похождениях будут знать все. Тебе не удастся больше никого обмануть: об этом постараются мои друзья».
Альберт покрылся легкой испаринкой.
«Друзья постараются… — убито подумал он. — Будут знать все… лжеотъезд… Хотя Леля и пишет, что больше не хочет видеть меня, на самом деле легко она от меня не отстанет. Нет, свадьбу с Верой из осторожности придется отложить до Лелиного отъезда. Иначе будет шум… и с загсом, значит, надо подождать. А заявление пусть полежит».
Альберт вернул записку одному из своих собеседников и обиженно проговорил:
— Боже мой! Лжеотъезд… Слежка… Какое коварство! Я оскорблен в своих святых чувствах! Ах, Леля, Леля! Как я тебя любил! Но клевета легла между нами, и вот…
— А в загс с Калинкиной ездили? — спросил худощавый запальчиво. — Ездили или нет? Ну?!
— Тихо, Вася, — остановил друга широкоплечий студент. — Во-первых, ты член профкома, а во-вторых, мы выступаем сейчас как чрезвычайные и полномочные послы…
— Очень тонко подмечено! — делая шаг, подхватил Альберт. — Давайте держаться в дипломатических рамках… В атмосфере… этого… взаимопонимания…
— Нет, я хочу принять чрезвычайные меры! — засучивая рукава, волновался худощавый. — Я его сейчас набальзамирую!
— Папа! — закричал Альберт, делая скачок в сторону. — Папа! — и, пригнувшись, нырнул в толпу влюбленных.
— Не уйдешь! — вскричал худощавый и бросился в погоню.
Широкоплечий, крича на ходу: «Вася! Ты же член профкома!.. Не превышай полномочий!» — побежал следом за ними.
…Мартын Благуша и Юрий Можаев, пробившись к тупику свиданий, остановились у рекламного щита местного цирка: там было оговорено место встречи с Калинкиными. Нади и Веры еще не было.
— Стань на эту тумбу, Март, и служи путеводным маяком для Калинкиных, а я пойду обзаводиться карнавальным ширпотребом. Раз принято решение веселиться, то надо это делать во всеоружии!
И, задымив трубкой, Юрий ринулся к прицепному автофургончику, который торговал масками.
Деятели местной торговли не обладали могучей фантазией: они подготовили к карнавалу только два типа масок — «поросенок» (свиное рыло в ермолке) и «чайник» (горшок из папье-маше с носиком-хоботом). Но и за этими шедеврами стояла очередь, ибо те же торговые деятели распустили слух, будто в парк без масок не пускают.
Толпа напирала на автофургончик с такой силой, что он тихо катился по направлению к парковым воротам. Торговля производилась на ходу: за каждые полтора метра пройденного пути продавец успевал замаскировать минимум человек сорок.
Впрочем, были и недовольные.
— Десять рублей? — трагически восклицал какой-то дядя, вертя в руках горшок с хоботом. — За такую дрянь? Да ведь настоящий чайник и выглядит не хуже и стоит столько же! Да за десять рублей я в любом буфете так замаскируюсь, что меня родная жена не узнает! Сто пятьдесят, кружка пива…
— А я наоборот, — сказал другой мужчина. — Чтоб меня никто не узнал, пойду на маскарад трезвым…
Когда Юрий пробился к заветному окошку, он бросил взгляд вокруг и увидел, что карнавальная толпа уже процентов на семьдесят состояла из «чайников» и «поросят».
— Не буду терять индивидуальную внешность. Пожалуй, без маски оригинальней.
И, махнув рукой, он отошел.
Мартын возвышался над тупиком свиданий, как памятник неизвестному влюбленному.
— Сюда! — вдруг закричал он и замахал кому-то рукой.
Вера с Надей и Юрий почти одновременно подошли к каменной тумбе.
— А мы вас ждем уже четверть часа! — сказал Благуша, спускаясь на землю и теряя свою монументальность.
Поделиться книгой: