Пропасть Искупления

И опять-таки кто помоложе и поспортивней сумел бы продержаться до прихода спасателей, даже вися на одной руке. Но Вустад был пожилым, рыхлым и крупным, и он не привык пользоваться мускулатурой.

Вот его рука выпустила металлическую подвеску. На глазах врача Вустад рухнул на стальной пол; удар был почти заглушен непрерывным стуком и гулом машинного отделения. Ни крика, ни даже вздоха. Глаза Вустада были закрыты, но, судя по выражению лица, он умер мгновенно.

Грилье подобрал трость и, повесив ее на согнутую крюком руку, спустился по лестницам и мосткам. У подножия реактора он взял свой чемоданчик и отпер решетчатую дверь. К тому времени как он добрался до Вустада, вокруг тела уже собралось с полдюжины рабочих. Грилье хотел разогнать бездельников, но потом передумал. Пусть смотрят. Пусть знают, к чему ведет неподчинение службе крови.

Склонившись над Вустадом, Грилье открыл чемоданчик. Изнутри дохнуло холодом. Чемоданчик был разделен на два отделения. В верхнем лежали в зажимах шприцы с алым содержимым, только что полученные от лаборатории службы крови и промаркированные по серотипу и величине дозы. Предназначенный Вустаду шприц теперь достанется другому.

Грилье закатал рукав хормейстера. Есть ли слабый пульс или только кажется? Лучше бы был, тянуть кровь из покойника, даже из свежего, – занятие неблагодарное.

Грилье взял пустой шприц из второго отделения и ритуально поднес к свету.

– Бог дает, – проговорил генерал-полковник медицинской службы, вводя иглу в вену Вустада, – а иногда, к сожалению, Бог берет.

Всего он наполнил три шприца.

Грилье запер за собой дверь на спиральную лестницу. Приятно было оказаться в относительной тишине после агрессивного гула. Иногда ему казалось, что машинное отделение – собор внутри собора, со своим собственным неписаным уставом. Здесь он мог управлять людьми, но там, среди механизмов, лишался власти. Он взял от Вустада все, что мог, хотя каждому было известно, что генерал-полковник медицинской службы приходит не брать, а давать кровь.

Он остановился у одного из переговорных устройств и вызвал бригаду из службы крови, чтобы унесли тело. Потом придется дать объяснение, но это вряд ли испортит ему сон.

Грилье двинулся через главный зал, направляясь в Часовую Башню. Он намеренно выбрал длинный кружной путь, потому что после происшествия с Вустадом у него не было желания спешить к Куэйхи. Кроме того, прежде чем спуститься вниз или подняться наверх, он обычно обходил зал – это было традицией. Ну и наконец, это помещение да еще машинное отделение были самыми большими в соборе и здесь Грилье не досаждали легкие приступы клаустрофобии.

Главный зал перестраивали и расширяли много раз по мере того, как вырастал до своих теперешних размеров собор. Сейчас из этой перестройки мало что бросалось в глаза, но Грилье, свидетель перемен, замечал все. Небольшие шрамы на полу и стенах, где убрали внутренние переборки. Полосу наверху, где раньше был потолок. С тех пор как потолок подняли, минуло сорок или тридцать лет – на безвоздушной Хеле это была адская работа, в особенности потому, что прочие помещения оставались обитаемыми и собор, разумеется в течение всей реконструкции, продолжал двигаться, жизнь в нем текла почти нормально, все обязанности выполнялись и смертность среди строителей и ремонтников держалась на приемлемом уровне.

Грилье на минутку остановился у правого витражного окна. Мозаика разноцветных стекол вздымалась на десятки метров, разделенная множеством арочных каменных обрамлений. Наверху было круглое окошко-розетка. Архитектурный скелет, ходовая часть и внешняя обшивка корпуса по необходимости были сделаны из металла, однако внутри собор почти целиком был облицован разноцветными минералами. Частью они были местными, добытыми на Хеле, но многое – например, редкого бисквитного цвета камень и роскошный бело-розовый мрамор – привезли ультра. По слухам, некоторые камни поступили даже с земных соборов. Грилье воспринимал это с известной долей скепсиса, – вероятнее всего, материалы доставлены с ближайшего астероида. Примерно так же дело когда-то обстояло с реликвиями, хранимыми в освещенных свечами нишах, на которые он натыкался в своих обходах. Никто не мог сказать, сколько лет этим вещам, созданы они средневековыми ремесленниками или наспех слеплены в фабричных нанокузницах.

Но каким бы ни было происхождение окружающего каменного убранства, сами витражные окна представляли собой чудесное произведение искусства. При правильном освещении они не только восхитительно сверкали, но и заставляли величественно сиять всю обстановку зала. И не важно, в какой рисунок складывалась мозаика, – красота никуда не делась бы, выложиcь кусочки разноцветного стекла случайным калейдоскопическим узором, – однако Грилье знал одну особенность картины. Временами она менялась, ибо ею управлял сам Куэйхи.

Когда Грилье был не в силах понять настроение хозяина (что случалось все чаще), он смотрел на мозаику, и она позволяла как бы под другим углом заглянуть в душу настоятеля.

Взять хотя бы сегодняшний рисунок. Утром на стекле генерал-полковник увидел сияющее стилизованное изображение Халдоры, лик газового гиганта был выполнен кружащимися мазками охряного и светло-коричневого цвета. Планета висела на темно-синем фоне, усыпанном желтыми крапинами звезд. На переднем плане – каменный пейзаж спутника, составленный из контрастных осколков белого и черного; между скалами золотой силуэт рухнувшего с небес корабля Куэйхи. Сам Куэйхи, в рясе и с бородой, стоял на коленях рядом с кораблем, воздев в мольбе руки к небесам. Насколько помнил Грилье, в прошлый раз окно изображало собор, зигзагом спускающийся по Лестнице Дьявола, похожий на фоне бескрайнего мира на борющийся со штормом кораблик; другие соборы тянулись позади, а в небе висела чуть уменьшенная Халдора.

Еще раньше, если Грилье не путал, мозаика тоже изображала разбившийся корабль, несколько менее торжественно.

Сейчас смысл витражного изображения был ясен, хотя врач не взялся бы судить о значении картины для Куэйхи. На самом верху, в розетке, как всегда, виднелся знакомый лик Халдоры в обрамлении лент. Ниже шли два с половиной метра усыпанного звездами неба, оттенок которого менялся от темно-синего до золотого благодаря возможности управлять цветами мозаичных стекол. Дальше, занимая основную часть окна, высился огромный собор, хитроумная сбалансированная конструкция, изобилующая шпилями и контрфорсами, с линиями сходящейся перспективы, свидетельствующими о том, что она стоит прямо под Халдорой. Все так, как и должно быть. В том и заключается весь смысл собора, чтобы находиться точно под газовым гигантом, как и изображалось на мозаике. Однако собор в окне явно превосходил размерами все, что когда-либо существовало на Вечном Пути; это была настоящая крепость. Она как будто росла прямо из скал, в ее подножии был настоящий фундамент, а вовсе не ходовая часть машины. И ни малейшего намека на существование Вечного Пути.

Зрелище поразило Грилье. Изображение в окне строилось по воле Куэйхи, и его выбор всегда бывал довольно однозначным. Картины получались немного утрированными, с элементами нереального (например, Куэйхи вне своего корабля, в полном вакууме и без скафандра), но основа сюжета всегда была связана с реальными событиями. Однако теперешняя мозаика казалась чистой метафорой. Что означает этот огромный, твердо стоящий на земле собор? Возможно, он олицетворяет крепость веры Куэйхи.

«Ну, допустим, – мысленно сказал себе Грилье, – сегодня ты понял его посыл, но что, если образы станут еще более туманными?»

Врач покачал головой и двинулся дальше. Он прошел вдоль левой стены собора, по пути не заметив на витражах никаких странностей. Уже легче. Возможно, необычный рисунок – лишь временное отклонение от нормы, и дальше все пойдет как прежде.

Грилье подошел к передней стене собора и остановился в тени черного окна. Здесь фрагменты мозаики были невидимы; он различал только неясные очертания арок и колонн опорной кладки. Но рисунок этого окна, несомненно, изменился с того момента, когда Грилье видел его в прошлый раз.

Он двинулся обратно вдоль правой стены и, пройдя половину собора, оказался у подножия Часовой Башни.

– Дольше тянуть нельзя, – сказал он себе.

Рашмика возвратилась в свою комнату и вскрыла конверт, сорвав уже ослабленную печать. Бумага упруго развернулась. Она была высокого качества: толстая, кремового оттенка. На Равнине Вигрид Рашмика никогда такой не видела. Письмо было короткое, начертанное старательной, но безыскусной рукой.

Она узнала почерк.

Дорогая Рашмика,

извини, что так долго не писал. Я услышал о тебе в радиопередаче с Равнины – говорят, ты убежала из дома. Нетрудно догадаться, что ты поехала искать меня, решила выяснить, что со мной случилось с тех пор, как я отправил последнее письмо. Потом я узнал, что к Пути идет караван, и предположил, что ты сумеешь до него добраться. Я запросил список пассажиров и увидел в нем твое имя. И теперь пишу тебе.

Наверняка ты переживала, так долго не получая от меня вестей, и предполагала самое плохое. Кое-что действительно случилось. Как ты тогда говорила, так все и вышло. В самом начале никто не сказал правды, и, едва я добрался до Пути, мне впрыснули кровь настоятеля. Наверняка ты уже догадалась об этом из писем, которые я присылал раньше. Первое время я страшно злился, но потом понял: что сделано, то сделано. И поступи они честно, я бы не был теперь таким. Им пришлось лгать ради великого блага. Теперь я счастлив, счастливее, чем когда-либо раньше. Я обрел смысл жизни: он в служении долгу, чему-то большему, чем я сам. Я чувствую любовь настоятеля, как и любовь Создателя, который стоит за настоятелем. Я не надеюсь, Рашмика, что ты меня поймешь или обрадуешься такому известию. И хотя я не хочу никому причинять боль, но и лгать тоже не желаю. Лучше было бы ничего не писать.

Ты отправилась искать меня, это очень смелый поступок. Даже смелее, чем тебе самой кажется. Но теперь ты должна вернуться домой: не хочу, чтобы ты из-за меня попала в беду. Умоляю, поезжай обратно на Равнину и скажи родителям, что я счастлив и люблю их. Я очень по вас скучаю, но не жалею о своем выборе. Пожалуйста, сделай это для меня. Возвращайся, унося с собой мою любовь. Так будет лучше для всех.

Твой брат Харбин Эльс

Рашмика перечитала письмо, отыскивая в нем скрытый смысл, а потом засунула в конверт. Попыталась приладить печать, но та больше не держалась.

Грилье очень любил этот вид. С высоты двухсот метров, из мансарды Куэйхи, с самого верха Часовой Башни, открывался обзор из круговых окон. Отсюда можно было увидеть Путь на двадцать километров в любую сторону, с растянувшейся до самого горизонта вереницей соборов. Некоторые шли впереди, но основная часть – позади. Верхушки далеких шпилей сияли в вакууме с необычайной ясностью, обманывая глаз, представляясь гораздо ближе, чем на самом деле. Грилье был вынужден напомнить себе, что до иных соборов больше сорока километров. Чтобы добраться до места, где сейчас находится «Пресвятая Морвенна», им понадобится не меньше тридцати часов, почти целый световой день. Некоторые соборы шли позади так далеко, что не удавалось разглядеть даже верхушки их шпилей.

Верхний зал Часовой Башни был шестиугольным, с высокими окнами из бронестекла в каждой стене. Створки металлических жалюзи были готовы по приказу Куэйхи закрыться и преградить путь солнечным лучам с любой стороны. Но сейчас мансарда была полностью освещена, полоски света и тени лежали на всем живом и неживом. Тут было много зеркал на пьедесталах, их разместили, тщательно рассчитав углы отражения и линии видимости. Когда Грилье вошел, навстречу ему с разных сторон двинулась тысяча его отражений.

Свою трость он оставил в деревянной корзине у дверей.

Кроме Грилье, в зале были двое. Куэйхи, как обычно, возлежал в своем мудреном саркофаге, состоящем из приборов жизнеобеспечения. Сухонький, хрупкий, он походил на призрака и казался менее живым в ярком солнечном свете, чем в сумраке, который создавали полузакрытые жалюзи и который обычно царил в его покоях. Огромные темные очки подчеркивали смертельную бледность и болезненную худобу его лица. Умное ложе время от времени напоминало о себе, тихо жужжа, щелкая и булькая, доставляя своему подопечному дозы различных препаратов. Бо́льшую часть неприятных медицинских подробностей прятало алое одеяло, начинавшееся от тощей груди настоятеля, но временами пульсировали трубки питания, подведенные к локтевым сгибам настоятеля и основанию его черепа; по ним текло нечто химически зеленое или ярко-голубое, явно непохожее на кровь.

Здоровье настоятеля, мягко говоря, оставляло желать лучшего. В данном случае внешность вовсе не была обманчива.

Однако, напомнил себе Грилье, настоятель так выглядит десятилетиями. Куэйхи невероятно стар, он широко пользуется доступными средствами продления жизни, испытывает на себе новейшие технологии и медикаменты. Снова и снова идет на смертельный риск, но всякий раз остается жив. Казалось, что смерть – это порог, перешагнуть который у настоятеля уже нет сил.

Они были почти ровесниками, по крайней мере физически, когда познакомились на борту «Гностического восхождения». Теперь Куэйхи, проживший на Хеле сто двадцать лет, – глубокий старик. В отличие от настоятеля, Грилье бодрствовал всего тридцать лет из этого срока. Уговор был четок и довольно выгоден для генерал-полковника.

– Вы мне не нравитесь, – сказал ему Куэйхи, вернувшись на борт «Гностического восхождения». – Говорю на тот случай, если сами еще не догадались.

– Кажется, я вас понял, – ответил Грилье.

– Но вы можете пригодиться. Я не хочу здесь умереть. Во всяком случае, сейчас.

– А как же Жасмина?

– Уверен, вы что-нибудь придумаете. Она очень полагается на вас – ведь вы занимаетесь ее клонами, верно?

Этот разговор произошел вскоре после того, как Куэйхи вернулся с Хелы живым. Получив точные данные об удивительной постройке, Жасмина немедленно развернула «Гностическое восхождение», подлетела к спутнику газового гиганта и встала на орбите. Никаких ловушек на поверхности не обнаружили: впоследствии осмотр позволил установить, что автоматические пушки, среагировавшие на появление Куэйхи, управлялись роботами-часовыми. Не меньше ста лет назад кто-то обнаружил мост, установил защиту и бесследно исчез.

Как потом выяснилось, был еще один страж, но о нем знал только Куэйхи.

Потрясенный увиденным и пережитым – своим сверхъестественным спасением и ужасной гибелью Морвенны, – Куэйхи слегка спятил. Так считал Грилье, и ничто за прошедшие сто двадцать лет не разубедило его. Учитывая, что случилось с Куэйхи, и памятуя о наличии в его крови вируса, чье действие несколько меняло реальность, Грилье полагал, что тот еще чрезвычайно легко отделался. Куэйхи по-прежнему ясно и четко воспринимал окружающую реальность, понимал – и часто искусно использовал к собственной выгоде – происходящее с ним. Единственное отличие состояло в том, что мир он теперь видел сквозь дымку благочестия. Он посвятил себя вере.

Будучи рационалистом, Грилье понимал, что эту веру по большей части рождает находящийся в крови вирус. Но невозможно было спорить с тем, что спасся Куэйхи поистине чудом. Сохранившиеся в памяти «Доминатрикс» телеметрические данные ясно об этом свидетельствовали: сигнал бедствия с корабля Куэйхи был зарегистрирован лишь потому, что на долю секунды Халдора попросту перестала существовать. В ответ на сигнал бедствия «Доминатрикс» устремилась к Хеле, развив максимальную скорость, потому что воздух в «Дочери мусорщика» был уже на исходе.

Корабль, честно выполняя свой долг, добирался к Хеле с максимальным ускорением. Он снял ограничения, действовавшие, когда на борту находился Куэйхи. При этом примитивная сущность корабля не учла присутствия Морвенны.

Когда Куэйхи снова поднялся на борт «Доминатрикс», резной скафандр молчал. В приступе безумного отчаяния – понимая в глубине души, что Морвенна уже мертва, – он разрезал толстый металл и запустил в скафандр руки, рыдая над стекавшим между его пальцами кровавым месивом.

Изувечены были даже металлические части тела Морвенны.

Куэйхи выжил, но страшной ценой. Выбор, вставший перед ним, казался очень простым. Надо избавиться от веры, подвергнуться лечению, которое сотрет все следы вируса в кровеносной системе. Найти рациональное, научное объяснение случившемуся на Хеле. При этом необходимо примириться с тем фактом, что Морвенна – единственная его подлинная любовь – потеряна навсегда.

Другой вариант – который он в конце концов избрал – состоял в том, чтобы оставить все как есть. Он посвятит себя вере, смирится с реальностью явленного ему чуда. Вирус был просто катализатором, подталкивал к вере, давал шанс воспринять близость святого присутствия. Тогда на Хеле Куэйхи познал более глубокие и сильные чувства, чем все, что раньше давал ему вирус. Может быть, микроорганизмы просто сделали его более чутким к тому, что и так находится рядом? Искусственный по природе, вирус помог настроиться на слабый, но подлинный сигнал из окружающего мира?

Если так, все обретает смысл. Даже мост. Куэйхи стал свидетелем чуда: он молил о спасении – и спасение было ему даровано. А гибель Морвенны – часть неизбежного, но в конечном счете милосердного деяния, направленного на претворение в жизнь великого плана, в котором Куэйхи всего лишь ничтожный винтик.

– Я должен остаться на Хеле, – сказал он врачу, – до тех пор, пока не найду ответа. Пока ответ не будет мне явлен.

Грилье улыбнулся:

– Но вы не можете тут остаться.

– Я придумаю способ.

– Она не позволит.

После этого Куэйхи сделал Грилье предложение, от которого тот не смог отказаться. Жасмина была своенравной и непредсказуемой властительницей. Куэйхи прослужил у нее много лет, но она и по сей день поражала его переменчивостью своего настроения. Он уже устал бояться, ежедневно ожидая наказания.

– В конце концов Жасмина все равно разделается с вами, – сказал Куэйхи. – Она же ультра. Вам никогда не понять ее, не вникнуть в мысли. Для нее вы всего лишь инструмент – полезный, но легко заменимый. Взгляните на меня – я базово-линейный человек. Но я изгой, современное общество не принимает меня. Наверняка она считает, что у нас с вами много общего.

– Меньше, чем вы думаете.

– Мы можем не нравиться друг другу, – продолжал Куэйхи, – но действовать сообща.

– И зачем это мне? – спросил Грилье.

– Во-первых, я знаю ваш маленький секрет. Знаю, не сомневайтесь. Морвенна догадалась незадолго до того, как Жасмина засунула ее в резной скафандр.

Грилье внимательно посмотрел на него:

– Не понимаю, о чем вы.

– О фабрике клонов, – объяснил Куэйхи. – О проблеме со снабжением и требованиями. Ведь тут дело не только в непомерных запросах Жасмины, правильно? Вы же и сами пользуетесь клонами для своих скромных нужд. Но предпочитаете маленьких, не до конца развившихся. Забираете их из контейнеров, не дожидаясь, когда они станут взрослыми, иногда даже не даете им стать детьми и используете. Чего только не вытворяете! А потом возвращаете в контейнеры и объявляете нежизнеспособными.

– У них нет разума, – ответил Грилье, словно оправдываясь за содеянное. – Это что, шантаж?

– Нет, стимуляция. Помогите мне избавиться от Жасмины, посодействуйте еще кое в чем, и я позабочусь, чтобы никто и никогда не узнал о вашей фабрике клонов.

– Но у меня есть потребности, – тихо сказал Грилье.

– Если это плата за ваше согласие работать для меня, то я не против.

– Почему я должен предать Жасмину ради вас? Вы оба безумны, под стать друг другу.

– Может быть, – кивнул Куэйхи. – Отличие в том, что я не убийца. Подумайте об этом.

Грилье так и сделал и довольно скоро решил, что его ближайшие интересы выходят за пределы «Гностического восхождения». До поры до времени он готов сотрудничать с Куэйхи, но при первой возможности подыщет себе что-нибудь другое, не требующее полного подчинения.

Но минуло сто лет, а Грилье по-прежнему здесь. Как же он недооценил свои слабости! Что не удалось ультра, чьи корабли были полны древних, зачастую неисправных криокапсул, то удалось Куэйхи – он нашел отличный способ удержать при себе превосходного врача.

Но тогда, в первые дни их союза, Грилье не предугадывал своего будущего.

Их первым совместным предприятием была разработка плана свержения Жасмины. Он включал в себя три этапа, и каждый осуществлялся с максимальной осторожностью. Если бы заговор раскрыли, злоумышленникам пришлось бы заплатить ужасную цену. Но, как узнал впоследствии Грилье, королева даже вообразить не могла, что два заклятых врага способны объединиться против нее.

Однако не все у них шло гладко.

Для начала на Хеле был устроен лагерь. На спутник доставили жилые модули, аппаратуру и вездеходы. Некоторые ультра тоже спустились, но из-за своей инстинктивной нелюбви к планетарным условиям занервничали и при первой возможности вернулись на корабль. Куэйхи и Грилье это устраивало как нельзя лучше, теперь они могли без помех реализовывать свой непростой замысел. Довольно скоро они нашли нечто важное, пригодившееся для достижения цели. Ведя разведку вблизи базы, еще под присмотром Жасмины, они обнаружили первый артефакт вертунов. Это, по крайней мере, давало пищу для предположений, кто мог построить мост.

Вторым этапом плана было ухудшение здоровья Жасмины. Грилье, начальнику фабрики клонов, устроить это было совершенно несложно. Он повозился с клонами, замедлив их развитие, создав дополнительные аномалии и дефекты. Неспособная больше держаться за реальность с помощью доз причиняемой себе боли, Жасмина «поплыла». Ее мышление теряло ясность, восприятие слабело.

Тогда они перешли к третьему этапу. Он предусматривал бунт, захват «Гностического восхождения», установление на корабле новой власти. Среди ультра нашлись друзья Морвенны, сочувствовавшие Куэйхи.

Облетая Хелу во время строительства Первого Лагеря, Куэйхи и Грилье разыскали четвертого робота-охранника, точно такого же, как сбивший «Дочь мусорщика». Было решено сыграть на рассеянности Жасмины и заманить «Гностическое восхождение» в зону поражения. В самом начале королева отказывалась подходить к спутнику ближе чем на несколько световых часов, но, узнав о найденных артефактах и увидев мост, заинтересовалась до крайности и забыла об осторожности.

Ожидалось, что урон, причиненный кораблю, будет невелик и этого хватит, чтобы посеять панику в команде, что, в свою очередь, облегчит захват. Но выстрел оказался гораздо мощнее, чем предполагал Куэйхи. От точки попадания ударная волна распространилась по корпусу корабля и достигла сочленительских двигателей. В небе Хелы вспыхнули два новых солнца. Когда они погасли, не осталось ничего: ни Жасмины, ни ее могучего субсветовика, привезшего Куэйхи и Грилье в эту систему.

Куэйхи и Грилье оказались на необитаемой планете одни.

Но они не погибли. У них имелось все необходимое, чтобы прожить многие годы, благо временный лагерь уже был достроен. Они изучали Хелу, совершая дальние экспедиции на вездеходах. Они добывали останки и тщетно пытались реконструировать по ним облик вертунов.

Над головой – мистически исчезающая Халдора. Под ногами – непостижимая таксономия вертунов. Куэйхи с жаром отдался обеим головоломкам, будучи уверен в душе, что они взаимосвязаны и что стоит ему разгадать эти тайны, как выяснится, почему он спасся, а Морвенна была принесена в жертву. Он не сомневался, что обе загадки – дар Божий. Кроме того, Куэйхи был убежден, что только он способен с ними справиться.

Прошел год, за ним другой. Они обогнули Хелу по экватору, мощные вездеходы позволяли двигаться по пересеченной местности, прокладывая тропу. Они прошли по экватору еще и еще раз, и тропа становилась более заметной. Они предпринимали вылазки на юг и север, в сторону от экваториальной тропы, и там нашли места сосредоточения артефактов вертунов. Здесь напарники вырыли шахты и пробурили тоннели, собрав много фрагментов головоломки. После этого они вернулись на экватор, чтобы изучить найденный материал.

И вот однажды, на второй или третий год, Куэйхи вдруг понял нечто важное: он должен увидеть еще одно исчезновение.

– Если это снова случится, я должен стать свидетелем, – сказал он Грилье.

– Но исчезновение повторится без всяких на то причин, значит это не чудо.

– Нет, не так, – возразил Куэйхи. – Это Бог даст знак, чтобы у меня пропали все сомнения.

Грилье решил поспорить с ним:

– Но ведь у вас есть данные телеметрии с «Доминатрикс», они подтверждают исчезновение Халдоры. Разве этого недостаточно?

Куэйхи просто отмахнулся от этих слов: