В борьбе за Белую Россию. Холодная гражданская война

— К родственникам, — говорю, — уехала, в Одессу.

— В Одессу? С какого вокзала?

— С Московского.

— Ну? — «Страж порядка» довольно осклабился. — Так ведь не ходят с Московского поезда на Одессу. Как же так?

— Она через Херсон поехала.

— А-а-а…

Что, думал — поймал? Что мать забыла в твоей Одессе, на «Медвежьей» она.

Участковый разговор «за жизнь» продолжает: прописалась ли мать после возвращения из лагеря и когда думает это делать. И прочую канитель. А сам все пишет что-то. Потом говорит:

— Ну, раз так, на — подпиши!

Читаю. Это был донос на мою мать, от моего лица написанный.

— На основании чего?

— Вот, — он потряс в воздухе стопку листков из календаря, — у меня все документы на этот счет имеются!

— Можно посмотреть?

— Нечего тебе на них смотреть!

— Тогда и подписывать не буду.

— Щенок! Нашел где правду искать!

Удар. Я кубарем вылетел на улицу. Сам виноват — нужно было без официальной повестки не являться. Ударил не сильно. Приятеля моего Толика в отделении милиции до полусмерти избили. Другому приятелю хуже пришлось — его свернутым в жгут мокрым полотенцем стегали по голой спине. Это на милицейском жаргоне «морковка» называется. Синяков никаких, а боль — адская.

Значит, не оставят они нас в покое, если и милицию подключили.

* * *

Невский, 59… Двор… Знаменитый «59-й двор». Чем он знаменит?

Во-первых, овощным магазином. Во-вторых, ящиками, то есть тарой, которую из этого магазина выбрасывают во двор.

Идут по Невскому трое. У всех на уме одно — немного уединения и уюта, потому что бутылка уже в кармане. Гостеприимство «59-го» славится во всех прилегающих районах. Ворота двора всегда открыты, метро недалеко.

Один ящик — в центр, газетку расстелили, с трех других смахнули снег или пыль — в зависимости от сезона — расставили но вкусу. У грузчика из магазина можно огурчик-помидорчик выпросить. Осмотрелись — милиции не видно? Тогда можно начинать.

И разговор потечет, почти но Достоевскому: есть ли на свете правда и где ее искать, умер Брежнев или только притворяется, а то еще сложнее — соберем мелочи на продолжение разговора или нет? Может, на огонек местный житель Профиль заглянет. Это его за физический облик так прозвали. Худющий — анфас в темноте можно не заметить. Он одну песню очень любит, из кинофильма. Взмахнет рукой в фуфайке и затянет: «Русское по-о-оле! Мать вашу…» Строчка мата — и дальше поет.

На Невском — туристы, приезжие, фарцовщики, просто прохожие — суета. А тут — оазис душевного покоя в море городской толчеи.

Я уже заканчивал обучение ювелирному делу. Насколько его можно изучить за три года. Сделал для приятеля серебряный перстень с двуглавым орлом. Несложно — орла выпилил из дореволюционной серебряной монеты. Остальным друзьям такие же захотелось.

Деньги с них брать неудобно, договорились: перстень с орлом— бутылка коньяка.

Этот «двуглавый» перстень Толик впоследствии сломает в драке, но тогда — надел на палец. Подошел. Бутылку коньяка — на стол, народ собрался.

Коньяк кончился. Что бы такое придумать?

— Ну, — говорю, — берите машинку, бумагу — декларацию писать будем.

— Какую декларацию?

— Независимости!

Диктую, печатают:

«В соответствии с ленинским принципом о нраве нации на самоопределение вплоть до отделения, мы, граждане “Республики 59-й двор”, считая себя вполне сформировавшейся нацией, имеющей свою территорию; свой язык, не схожий пи с одним другим из известных лингвистам; неудержимое стремление к свободе, — заявляем о своем отделении от Советского Союза и провозглашении независимости “Республики 59-й двор”!

Требуем: немедленного вывода с территории республики всех оккупационных войск и приема нас в действительные члены Организации Объединенных Наций!»

Далее шли подписи членов правительства. Я стал министром иностранных дел, мой брат — министром сельского хозяйства, вечно нетрезвый Ханурик изъявил желание возглавить министерство путей сообщения. Лёник тоже приобрел какой-то пост и подписался на английский манер: «Леон Рэлтон». Копии декларации поделили между министрами и разошлись.

Толику с Артуром коньяка показалось мало. Они добавили на стороне и хотели поймать такси, чтобы добраться до дому. Вместо такси им попалась милицейская машина. Двух малолетних алкоголиков привезли в отделение, обыскали. На пол упала декларация.

Милиционеры всполошились:

— Здесь политикой пахнет! Кто такой Леон Рэлтон — иностранный резидент?

На следующее утро мать сидит и разбирает посылку с Запада. Через «канал» переправили пакет нелегальной литературы.

Братец открыл дверь своим ключом.

— А, вернулся! — Мать подняла голову и собиралась спросить, где его носило до утра, но тут все прояснилось само собой: вслед за Артуром в комнату вошли офицер милиции и серый в штатском. Матушка быстро прикрыла полами халата литературу и не вставала с дивана до окончания разговора.

— Мало того что сынок ваш пьет, так он еще и декларации распространяет! Здесь видна направляющая рука кого-то из взрослых: видите, как вся гладко сформулировано? Сынок ваш министром сельского хозяйства решил стать, а сам, наверное, думает, что молоко на нолях прямо в бутылках растет!

Вскоре вызывают мать в Большой дом:

— Юлия Николаевна, уезжать надо! У нас инструкция — чтобы до Олимпийских игр в городе таких, как вы, не осталось. Не хотите на Запад — поедете на Восток!

Под конец разговора выкладывает на стол нашу декларацию:

— Что это такое?

— Это — шутка.

— Мы понимаем, что это — шутка. Но в нашем городе, Юлия Николаевна, так шутят только ваши дети!

* * *

Кольцо сжимается. В училище моем странные вещи начались. То — в отличниках ходил, а то — двойки посыпались, хотя до диплома оставалось совсем недолго.

Поднимаюсь по лестнице, один из учителей за рукав хватает:

— Никому не говори, но в учительскую из КГБ звонили, про тебя что-то рассказывали такое, что завуч охала и за сердце хваталась!

Все ясно — серые опять пакостят. Вызывают меня к завучу. Типичная классная дама советского образца — губы поджаты, на носу — очки.

— Придумывать ничего не буду — учишься ты хорошо. Но нам прислана бумага, согласно которой мы обязаны тебя исключить. Причина тебе известна?

— Догадываюсь.

— Тогда дело упрощается. Твои документы — здесь.

Все оказалось очень просто. Пока учился, у меня была отсрочка от армии. После исключения — могут призвать в любую минуту. Афганистан уже начался…

По возвращении из лагеря матушка увлеклась феминизмом. Еще оправдывалась. Смысл, дескать, в том, что «наш феминизм» — совсем другой. Это на Западе тамошние обалдевшие бабы борются за право мочиться в мужском писсуаре. Мы должны поднять вопросы о положении женщин, о состоянии родильных домов, о занятости женщин на неженских работах…

Вроде все правильно. Они с подругами начали самиздатский журнал выпускать, этим самым проблемам посвященный. Серые всполошились.

По ходу дела выяснилось, что «русский феминизм» каждая из основательниц понимает по-своему. Одна пытается на первое место поставить социальный аспект, другая — религиозный, третья —…

Муж одной заболевшей феминистки прибежал на заседание их клуба. Его не пускают — «только для женщин».

Он вспылил:

— Нельзя же отвергать человека из-за маленького физического недостатка!

А матушка ему отвечает:

— По поводу вашего маленького физического недостатка передайте наши соболезнования вашей жене!

Другая феминистка прислала статью в эмигрантскую газету. Заканчивалась она такими словами: «По всей Европе стоят памятники неизвестному солдату. Но нигде нет памятника девушке, изнасилованной неизвестным солдатом!»

Все правильно, тетеньки. И власти на вас обозлились — тоже правильно, потому что вы с ними не но правилам играть вздумали. И сажали вас, и высылали…

Только если бы вы тогда занялись оппозиционной филателией, вас бы тоже посадили!

* * *

Этот последний обыск мы назвали в честь скучнейшего советского телесериала — «Семнадцать мгновений весны». Он длился ровно семнадцать часов.

Я ночевал у бабушки. Утром — звонок в дверь. Открываю — стоит отец, с ним — два типа в меховых шапках. Отец смеется:

— За тобой!

Они и вправду за мной.

Пока одеваюсь, один серый спрашивает:

— Что, Андрей, придется тебе на Запад отъезжать. Чем там заниматься собираешься?

— Не знаю.

— Ну, смотри, будь осторожнее. Не забывай, что отец твой здесь остается. Будешь хорошо себя вести — с ним ничего не случится.

Ну, думаю, не на того напал.

— Ладно, отец. Придется тобой пожертвовать!

Отец смеется:

— Жертвуй!

Гебист шутки не оценил, торопит. В нашей квартире на Жуковской обыск идет полным ходом. Все вверх дном перевернули. Над подносом с песком, что для рыжего кота в углу поставлен, — портрет Андропова висит. Гебисты сняли своего шефа, перевернули и читают «дарственную надпись»: «Юлии Николаевне Вознесенской за нашу совместную работу в общем деле № 62» и подпись: «Юрий Андропов». Вертят они портрет в руках и не знают — что с ним делать. Решили конфисковать, хотят в протокол занести, а мать им говорит:

— Так и запишите: «Конфискован портрет шефа КГБ».

Они задергались, портрет в сторону отложили. Я стою на кухне. Выходит из комнаты еще один серый — и к посудному шкафу. Открывает, а там — гора кастрюль и пакет полиэтиленовый. Гебист брезгливо потряс одну кастрюлю — звенит, потряс другую — тоже звенит, пакет — такой же звон. Он шкаф закрыл и ушел в комнату. Их интересовало то, что шуршит, — бумаги искали.

Можно дух перевести: в пакетике том звонком — летучая мина, запчасти к автомату и винтовочные патроны. Сувениры из Мясного Бора. Хорошо, что КГБ работает как и вся советская экономика, а то бы для них сейчас повод найти и обвинить нас всех в терроризме — лакомое дело.

Рыжеватый подполковник протокол пишет: «Конфискован листик машинописного текста, озаглавленный “Донос в КГБ”».

Текст данного документа гласил:

«Я, ниженеподписавшийся, считаю своим долгом сообщить, что некие Артур и Альбина решили написать протест “В защиту всех униженных и оскорбленных”. Прошу Вас не допустить этого акта вандализма и засадить обоих в тюрьму “Кресты”, вместе с моей соседкой Гранькой, за то, что она, падла, свет за собой в уборной не гасит. А холодильник мне ни к чему, так как я плавать не умею».

Наибольшую озабоченность вызвал у серых найденный за диваном сверток написанных от руки тетрадных страниц. Это мы в пьяной компании друзей играли в подобие «чепухи»: пишешь фразу, передаешь соседу, тот дописывает свою, загибаешь листочек так, чтобы первой не было видно, и передаешь следующему. Так — пока лист не кончится. Можно себе представить художественный уровень этих литературных произведений, если творили подвыпившие подростки, а главными действующими лицами были «Мент поганый» и «Гебист посратый»!

Подполковник пишет: «Обнаружено несколько листков рукописи непристойного содержания, озаглавленной…» И замер: все заголовки — матерные, как же обозначить эту антисоветчину?

Лейтенантик сидит на диване и разбирает гору папок — страниц по сто в каждой. Ему, бедному, каждый листик записывать! Он быстренько посмотрел на начальника своего — тот в протокол углубился. Тогда ленивый лейтенант папку на пол роняет и ногой ее — под диван. Потом вторую — туда же. Не сидеть же еще десять часов над этой грудой. Ему тоже домой хочется.

Делать нечего — во время обыска с квартиры не отпускают. От скуки затеял политическую дискуссию с одним из мелких чинов. Тот через пять минут сдался и устало так говорит:

— А, что с вами спорить? Все равно у вас подготовка лучше!

Набрали мешок бумаг и ушли.

* * *

Мать прибегает к знакомым и говорит:

— Домой не возвращайся. За тобой с солдатами приходили. Я была в Большом доме, они требуют, чтобы мы уезжали, в противном случае меня — в лагерь, тебя — в Афганистан.

Какой Афганистан с моей биографией? Это они для устрашения. Призовут в армию, направят в строительные части и устроят соответствующую обстановку, чтобы жизнь сказкой не казалась. А так как я все равно служить откажусь… Выходит — сидеть?

Улица Канонерская, дом 18. Вечно закрытый пункт приема стеклотары. Железные ступеньки до уровня второго этажа — и дверь. Без номера. Потому что формально этой квартиры как бы и нет. Не живет здесь никто.