Убийство по Шекспиру

Обо всем этом думала Клава, сидя в последнем ряду и рассматривая спины коллег.

Эра Лукьяновна встала. Ее маленькие глазки метнули иглы недоброжелательства в каждого члена труппы, кроме Юлика, его она попросту игнорировала. Собственно, о каком доброжелательстве может идти речь, когда в театре происходят убийственные события? Эра Лукьяновна получила по почте подарок. Хорошо, что ее предупредила следователь, не стала даже вскрывать бандероль, боясь бомбы. Кто-то из них, артистов, прислал бандероль, а в ней, без сомнения, смерть. Тут еще новость: снимать ее собираются! Вечером сообщил надежный человек все подробности совещания в Белом доме, на котором обсуждался театральный вопрос. Однажды ее хотели снять, но она мэру заявила, что выбросится из окна, ибо без театра жить не может, он уступил. Сейчас ситуация во много раз хуже, угрозы вряд ли подействуют, но Эра намерена бороться! Она намерена доказать, что, несмотря на передряги, театр функционирует.

– Так, – сказала она. – В связи с известными событиями, в спектаклях следует произвести вводы. Производственный процесс останавливать не будем. В пятницу пойдет «Самоубийца», и этому не помешает даже Третья мировая война.

– У нас актеров не хватит, – подал несмело голос Кандыков Евгений, играющий в этом спектакле главную роль.

– Прыдупрыждаю, – властно произнесла Эра Лукьяновна, – прыдупрыждаю подпольщика, который запасся ядами: играть будете все равно! Я сама выйду на сцену, костюмеров и монтировщиков декораций заставлю учить роли, но спектакль состоится! Даже если вас останется два человека! В лицах пьесу расскажете, но спектакль будет! Времени у вас достаточно…

– Эра Лукьяновна, – подняла руку Люся Сюкина. На ее коленях находилась тетрадка, куда она записывала речь директрисы. – Завтра похороны Ушаковых и Галеева, мы все должны…

– Это меня не касается! – перебила Эра Лукьяновна в запале. – Вы обязаны продолжить работу, а похороны – в нерабочее время!

– Извините! – встал Кандыков, голос его задрожал, алая краска гнева залила лицо. Люся Сюкина быстро принялась строчить в тетради. – Вы что несете?!

– Женя! – взмолилась его жена Катерина. – Сядь!

– Отстань! – огрызнулся он. – Вы, Эра Лукьяновна, хоть иногда думаете, что говорите? Или у вас уже давно маразм в скрытой форме, а мы этого не замечаем?

– Что?!! – побледнела директриса.

– Вас это не касается?!! – понесло Кандыкова. Ему пришлось отмахиваться от назойливой жены. Катерина хватала его за полы пиджака, тем самым заставляя замолчать. – На кой черт вы нам тут нужны, раз вас не касаются погибшие актеры? А что вас касается? Тетя, не пора ли тебе на пенсию?

Вот она – бомба. Во всеуслышание оскорбить Эру Лукьяновну?! Назвать пенсионеркой, попросту старухой! У нее пропал дар речи, только цвет лица менялся: то багровел, то бледнел. А Кандыков тем временем продолжал, обращаясь уже ко всем сидящим в зале:

– Все, с меня хватит! Вы слышали, что сказала директор? Господа, это уже беспредел! Нам не разрешают проводить товарищей! Не на вокзал, не к теще на блины, а на кладбище! Вы что молчите? У вас Эпоха отбила остатки совести? Вы хотите, чтоб и за вашим гробом никто не шел? Прекрасно! Господа, вы превратились в марионеток! Директор и Швец вас – дерг, дерг, а вы покорно дрыгаете лапками! Гнусно, господа, гнусно! Ну, как хотите. Лично я и моя жена идем на похороны! Все.

Он сел на место, Катерина что-то зашептала ему на ухо с плаксивым выражением, Кандыков, не желая слушать жену, пересел в другое кресло. Тишина. Никто не поддержал патетическую речь Кандыкова.

Дело в том, что подобные выпады случались и раньше. То один взбунтуется, то другой. Бунты наталкивались на стену молчания, затем бунтовщика Эра Лукьяновна отлучала от ролей. Впоследствии бунтовщик раболепно склонялся, он сдавался, так как безработица не каждому по плечу. В одиночку еще никому не удавалось сломить Эпоху. Да и не только в одиночку. Но этот вторник оказался богат на сюрпризы. Встала Нонна Башмакова! Правда, ее речь была не столь яростной, скорее жалобной:

– То, что вы сказали, Эра Лукьяновна, чудовищно. Как вы этого не понимаете? Человек такое не может произнести. Я тоже иду на похороны… (Гробовое молчание со стороны коллег.) Ребята, мы же люди. Вы забыли об этом? Мы люди… нельзя так…

Глаза Нонны наполнились слезами. С места кто-то выкрикнул:

– Теперь тебе можно распроститься с ролями и с карьерой.

Не поднимаясь, выступила Люся Сюкина:

– Карьера? Смешно, честное слово. О какой карьере можно говорить в нашем городе? Кому здесь нужны артисты и спектакли? Только нам самим, актерам.

– Поэтому вы, Сюкина, торгуете в летний сезон на главной улице города цветочками и ягодами в банках? – уколола ее Эра Лукьяновна.

– А вот это вас действительно не касается! – взвизгнула Люся и подскочила как ужаленная. – Да! Торгую! Зато не ворую, как некоторые! Мне надо детей на ноги поставить! Я на паперть пойду, если потребуется. И не вам меня упрекать! Вы всегда жировали за чужой счет!

– Вы же актриса, – хлестнула ее Эра Лукьяновна. – У вас пенсия по инвалидности. Я еще выясню, как вам удалось заполучить рабочую группу. Вы же пышете здоровьем. Инвалиды дома сидят, а не на собраниях выступают! И в театре вы получаете зарплату, вдобавок продаете биологические добавки и… вы почти стоите на паперти со своими цветочками, не имея на то морального права!

– Кто б говорил о морали! – взволнованно выкрикнул Кандыков. – Вы нас и сделали аморальными, потому что мы для вас рабы. А рабы, как известно из истории, восстают, когда у них отнимают все. А вы отнимаете у нас главное – театр!

Его поддержала Нонна:

– Но это наша жизнь! Слышите, Эра Лукьяновна? Наша жизнь! Кто вам дал право разрушать нашу жизнь? Для нас люди, сидящие в этом зале, – все. Мы находимся на пике счастья, когда слышим овации, наполняемся новыми силами и творческими планами, а за порогом театра о нас забывают. Это ли не ирония судьбы, закинувшая всех нас в город, где не ценят божий дар? Да, не ценят! Иначе не допустили бы Эру Лукьяновну к креслу, не разрешили бы ей без зазрения совести нарушать законы этики и морали, не заставили бы артистов, чье дело служить сцене, служить Швецу и Эре Лукьяновне.

«Высокопарно, ничего не скажешь, – подумала Клава. – Видно, шекспировские страсти кипят не только на сцене». Башмакова оглядела присутствующих. А те потупились. Не найдя поддержки, Нонна опустилась в кресло, ее потускневший голос слышался во всех уголках зала – акустика здесь хорошая, театр построили до революции.

– Мы делили неделимое, каждый тянул одеяло на себя, в результате проиграли все. Нас наказывает бог. Сейчас у нас есть возможность искупить… хоть немного… а мы не хотим. Мы боимся. – И вдруг Нонна снова вскочила: – А я вас, Эра Лукьяновна, не боюсь! Вы свое отжили, грехов накопили и с успехом заставляете нас грешить! Потому что знаете: нам хуже смерти остаться без театра. Вы… сволочь!

Пауза. После длинной паузы, во время которой никто не шелохнулся и, казалось, даже не дышал, пробубнил Лопаткин, не обращаясь ни к кому:

– Да все пойдут на похороны, чего сотрясать воздух словесами?

Еще тягучая пауза, действующая на нервы всем без исключения.

– Спектакль должен состояться в пятницу! – холодно отчеканила Эра Лукьяновна, потом добавила: – Я думаю, состоится! Уже приказано художникам писать объявления, дали рекламу в газеты, на телевидение и на радио.

Положение спас Юлик. Он встал со своего места, развернулся лицом к труппе:

– Разрешите мне. Сейчас в Эру Лукьяновну было брошено множество обвинений, но, господа, загляните в свои души. (Глаза артистов труппы были опущены вниз, кто знает, может, именно сейчас они и заглядывали в свои души.) Не вы ли толкали директора на те или иные поступки? Не вы ли уговаривали ее убрать из театра зазнавшихся актеров? Зачем же теперь вешать на нее всех собак? Ну припомните. Гурьев поставил парочку спектаклей, занимал далеко не всех, это вызвало у незанятой части актеров обиду. Гурьевых убрали из театра вы же! Из меркантильных побуждений. И так далее. Вы все были согласны с политикой директора, голосовали за уменьшение состава труппы…

– Это демагогия чистой воды! – выкрикнул гневно Кандыков и обратился ко всем: – Слышите, как перевернул? Мы же еще и виноваты! Ангел из преисподней!

Ну наконец-то, наконец, в зале начался галдеж. Никто не хотел принимать обвинения, никто не считал себя виновным. А ведь Юлиан обвинил коллег, можно сказать, в преступном отношении к делу, обвинил в интригах. Швец вперил взгляд в Подсолнуха, мол, ты-то что молчишь? Но тот дотронулся пальцами до горла, дескать, я без голоса. Так всегда. Когда обостряется положение в театре, Сеня обязательно заболевает. То пузо у него болит, то геморрой, то артрит, а сегодня без голоса, когда его голос просто необходим. Опять же не он виноват, а Клавка, подравшая горло шлангом.

– А без демагогии, – повысил голос Юлик, перекрывая галдеж, – не надо во всем винить директора. Она действительно человек не театральный, многого не понимала, но подсказывали мы все сообща. И радовались, когда увольняла! Имейте мужество признать это. А теперь по сути. На похороны, разумеется, желающие пойдут. Поймите, директор тоже в состоянии шока, поэтому неточно выразилась. Но и спектакль должен состояться в пятницу. Нам не привыкать работать, сделаем вводы в ночное время. За правление Эры Лукьяновны мы не работали ночами, этот плюс почему-то никто не вспомнил. Но ввиду экстремальной ситуации нам предстоит подключить все ресурсы. В пятницу должен состояться «Самоубийца», а в субботу еще два спектакля: утренний и вечерний…

Юлику не удалось полностью выложить стратегический план в экстремальных условиях – в зал вошли Волгина и Заречный. Их появление – как манна небесная, они спасли от дальнейшего бунта, который угадывался по агрессивному настроению труппы.

– Мы не задержим вас, – сказала Волгина, очутившись лицом к лицу с труппой, а возможно и с убийцей. – Прошу всех, кто получил по почте бандероли, сдать их мне.

Кандыков и заведующая костюмерным цехом двинули к Волгиной. Достала из сумки бандероль и Эра Лукьяновна. Юлик, бросив в притихших коллег осуждающий взгляд, означавший «это кто-то из вас», выудил из кармана извещение:

– Я не получил еще, забыл.

– Вы сейчас поедете с нашими сотрудниками и получите, – сказала ему Волгина, изучая бандероли, которые ей передали. Их оказалось три штуки, ни одна не была вскрыта. – Степан, подойди ко мне.

Когда он приблизился, Оксана ткнула пальцем в обратные адреса. Сделав запись в блокноте, он вышел из зала. Юлик засеменил за ним, ему предстояло ехать на почту. Мария Рубан незаметно сунула Волгиной свернутый лист бумаги, очевидно, список тех, кого помогла убрать из театра, и ушла. Остальные члены коллектива разбрелись кто куда.

– У меня есть просьба, Эра Лукьяновна, – сказала Оксана, обратившись к директору. – Не могли бы вы дать распоряжение, чтобы актрисам вашего театра подобрали в вашей костюмерной… наряды? Это нужно для дела.

– О чем речь! – с готовностью ответила та. – Что за наряды?

– Прежде всего, цвет. Обязательно зеленый. Желательно пальто.

– Но у нас зеленых пальто в таком количестве вряд ли найдут.

– Ну тогда пусть это будут платья… брючные костюмы… что найдется. И для каждой женщины приготовьте желтые и оранжевые шарфы.

– По два шарфа? – уточнила Эра Лукьяновна. – Столько вряд ли отыщем, но я пошлю снабженца купить в магазине…

– Достаточно по одному шарфику. И пусть захватят солнцезащитные очки.

Эра Лукьяновна подозвала заведующую костюмерным цехом, приказала собрать актрис, чтобы те подобрали в костюмерной зеленые костюмы. Пока директор отдавала распоряжения, вернулся Степа, успевший побывать у заведующей кадрами. Заречный ничего не сказал Волгиной, только протянул записку. Та, читая, приподняла одну бровь, затем сунула ее в карман пальто и сказала директрисе:

– В пять часов вечера я бы хотела видеть у себя ваших актрис, с собой им необходимо захватить те костюмы, которые подберут. А сейчас мне нужны… Сюкина и Лопаткин. Они поедут со мной.

– Но у нас репетиция… производственная необходимость.

– Производственная необходимость часик подождет.

Эра Лукьяновна поняла, что «прокурорской кобре», как назвал Волгину Юлик, до лампочки ее проблемы, сегодня следовательша хозяйка положения, хозяйка в театре Эры. Она дала добро, только поинтересовалась:

– Все женщины должны явиться к вам?

– Да, – бросила через плечо Оксана уходя. – Катерина Кандыкова тоже.

Эра Лукьяновна обреченно смотрела ей вслед. Следовательша рубила ее под корень! Но спектакль должен состояться! Пусть придется унижаться перед поганцами артистами, просить их работать без сна и отдыха, выдать премию, наконец, лишь бы удержаться. Эра Лукьяновна действительно не мыслила себя без театра. О ней пишут в газетах, она выступает по телевидению, дает интервью, ее узнают на улицах, как артистку. Как от всего этого отказаться? Эра часто выходит на сцену, особенно на премьерах. На каждую премьеру покупает роскошное одеяние, укладывает волосы в парикмахерской, надевает украшения и выплывает на сцену по-царски гордо. Не в пример нищим артисткам, которые блекнут рядом с ней! В зале горят бра и люстра, публика рукоплещет… И тогда ей чудится, что все аплодисменты звучат в ее честь. А она их заслужила! Потому что режиссер, декорации, костюмы – за все платит она. Затем оплачивает банкет, где пьют и жрут все те же артисты да еще умудряются стащить со стола продукты. Эра может сказать своим бездарным артистам: «Нет денег». И все. Праздника не будет. Но этот праздник необходим, прежде всего ей, это ее жизнь. А Эру хотят выгнать! Отправить на пенсию! Кто? Лизоблюды? Они же ей пятки лизали. Ничего, Эра посчитается с ними, но позже. За свою жизнь – театр – она всех раздавит…

– Эра Лукьяновна, мне необходимо с вами поговорить…

Клавдия Овчаренко.

– Ой, сейчас не до тебя, – отмахнулась Эра Лукьяновна и застучала каблуками по центральному проходу.

Клава задумалась: а о чем, собственно, говорить, когда Эпохе уже все высказали? Может, оно к лучшему, что Эпоха не стала с ней разговаривать? «Нет, не к лучшему, – уговаривала себя Клава. – Я должна совершить хоть один поступок в жизни, хоть один…»

Пришлось немного подождать, когда вернется Толик, возивший Швеца на почту. Швец торжественно передал бандероль Волгиной и вошел в театр. В это время Оксана, пропустив вперед Лопаткина и Люсю, повернулась к Степе:

– Ничего, что я воспользуюсь твоим транспортом?

– Валяй, пока не отобрали, – и крикнул водителю: – Толян, после прокуратуры жди меня у Петровича.

– Степочка, – понизила голос Оксана, – позвони Гурьевой, попроси ее тоже приехать, только не говори, с какой целью. И пусть поищет зелененькую одежду.

– Это лишнее. Гурьевой в театре…

– …не было в момент смерти ее подруги, – закончила Оксана. – Ну и что? Пусть придет для количества. А знаешь, я почему-то была уверена, что появится новый отправитель бандеролей.

– Методом исключения, можно с уверенностью сказать, что он об этом не догадывается. Подстава.

– Поживем – увидим. Гони на почту. Операм скажи, чтобы забросили бандерольки Петровичу. Жду тебя к пяти. Пока.

9

На почте Степана ждало разочарование. Вторая приемщица не запомнила, кто отправлял бандероли. Сказала, что за последние дни не принимала ничего запрещенного, была напугана. Впрочем, бандероли Петрович уже потрошит, Степе не терпелось узнать начинку, поэтому после почты рванул к нему.

Кандыкову прислали уже известный коньяк, заведующей костюмерным цехом хорошее вино, музыкальной сигаретницей с сигаретами одарили Швеца, а Эре Лукьяновне предназначены были дорогие конфетки в резной шкатулке. Петрович с восторгом, нет, с маниакальным блеском в глазах занялся исследованием даров, а Степа ринулся к Вике, чтобы пригласить девушку на опознание.

Все это он рассказал Волгиной, прибыв в прокуратуру около трех часов дня.

– Ну а у меня сплошные нули. Лопаткин ни сном ни духом не знал о посылках, божился, что ничего и никому в последний год не отправлял. Сам он ни рыба ни мясо, вообще произвел впечатление шизофреника. Мало того, требовал посадить его.

– Да? И за что?

– Потому что он… цитирую: «предатель, подонок, тля, ничтожество». Рыдал, представляешь? А толком ничего не объяснил. Ему срочно нужно ложиться в психиатрическую клинику. Он больной. Теперь Сюкина… О! Эта столько говорила, что мне едва удавалось вставить слово. Вон, посмотри. Видишь стопку тетрадей?

Степа повернул голову, наверху шкафа лежало штук десять общих тетрадей. Он вопросительно посмотрел на Оксану, та рассказала:

– Это творения Сюкиной, вернее, запись собраний, приказов, разговоров и собственных выводов. Расписано по годам. Не поленилась, съездила домой и привезла. По ней тоже дурдом тоскует. Степан, я боюсь заразиться идиотизмом.

– Надежда только на Вику, – заключил Степа.

– Слабенькая, скажу, надежда, но надежда. Чайку попьешь?

– Попью. А бутербродик дашь?

– Я тебе и котлет с гарниром дам. Нам одна тетка возит блюда домашнего приготовления, я и для тебя купила. Причем налоги за это не платит. Представь, возит кулинарию в прокуратуру! Не смешно? Ее все покрывают, потому что дешево, вкусно и без халтуры. Только котлеты остыли.

– Без проблем. В данный момент я проглочу и сырое мясо.

До прихода актрис пили чай, болтали на отвлеченные темы, надо же иногда и расслабиться. Но вот пожаловали актрисы на допотопном автобусе «Кубань», который любезно предоставила Эра Лукьяновна. В кабинете сразу стало очень тесно. Оксана попросила женщин переодеться и поставила на стол тюбик губной помады:

– Накрасьте губы этой помадой.

Затем она и Степа вышли в коридор. Последней явилась Гурьева с сумкой, в которой привезла пальто. Ее попросили войти в кабинет. Два оперативника таскали стулья к Волгиной, а Степа и Оксана ждали опаздывающую Вику. Заречный заметно нервничал. Опоздала она на двадцать минут, извинилась. А виноват был Степа. В суматохе не договорился с начальством почты, чтобы отпустили Вику. Прокол в работе.

Дверь кабинета приоткрылась, Катерина Кандыкова, высунув в щель голову, сообщила, что все готовы. Волгина вошла и… обомлела. Вернее, в первый момент чуть не расхохоталась в голос, но сдержалась, давясь смехом. Актрисы подошли со всей ответственностью к заданию, встретили следователя стоя.

Анна Лозовская вырядилась в платье времен Петра Первого! Но зеленое. Но с желтыми кружевами и глубоким декольте.

Овчаренко оделась в стилизованную древнегреческую светло-зеленую одежду до пят.

Сюкина предпочла платье эпохи нэпманов из зеленой парчи, которое напялила поверх брюк.

Кандыкова Катерина обрядилась в русский зеленый сарафан, страшно тесный в груди, под него натянула зелененькую кофточку из шерсти.

Нонна Башмакова надела мужской сюртук девятнадцатого века.

Мария Рубан блеснула оригинальностью. Ее одеяние было в восточном стиле, обильно изукрашено вышитым орнаментом и стразами – эдакое воздушное платье из зеленого нейлона с атласным лифом. В совокупности с морщинистой кожей и яркой косметикой наряд Рубан выглядел безумно нелепым. Она единственная из женщин, которая обернула легкий шарфик вокруг головы наподобие чалмы, остальные держали в руках или накинули шарфы на плечи.

Еще две актрисы оделись в вышедшие из моды брючные костюмы, ничем не примечательные, на одной из них было еще и зеленое пальто.

Одна Гурьева выглядела прилично, правда, пальто на ней тоже было старое. Но губы… у всех одинакового цвета, почти черного, придали женщинам вид вампиров из фильма ужасов.

Маскарад умалишенных!

Волгина попросила намотать шарфики на головы и надеть солнцезащитные очки. Дамы выполнили просьбу. Оксана, больше не в силах сдерживаться, вылетела из кабинета, отбежала к окну и подала знак рукой Степе, дескать, подойди. Повернувшись к работнице почты спиной, она сотрясалась от беззвучного смеха.

– Ты что? – Степе показалось, что Волгина слегка тронулась.

– Когда… ты… на них посмотришь… – простонала Оксана. – Степа, это… дурдом «Солнышко» собрался на дискотеку. И все зелененькие… гуманоиды… ой, не могу… я сейчас умру… от смеха…

– Перестань, елки-палки! – зашипел Степа, толкая ее в бок локтем. – Ты же следователь. Не солидно. Прокурор идет!

– Где? – оглянулась Оксана и махнула рукой. – Да ну тебя! Он в баню поехал водку пить. Все, Степа, все. Не буду. Я пошла, а ты заведешь Вику минуты через две. – Она двинула к кабинету, уговаривая себя: – Только не смотреть на них, только не смотреть… И ты не смотри, Степа! Ни за что не смотри на них.

Уставившись в пол, Оксана прошла к рабочему столу мимо дам, чинно сидевших на стульях у стен. Достала бумаги, принялась что-то писать.

– Вика, – говорил в это время Степа, – там сидят женщины в зеленых одеждах. Вы сейчас зайдете, внимательно посмотрите на каждую, не торопитесь. Возможно, женщина, отправлявшая бандероли двадцать пятого октября, находится среди них.

– Попробую, – сказала Вика, заметно волнуясь.

Они вошли в кабинет… Вика остановилась, растерянно оглянулась на Степана. Да тот и сам застыл. Оксана была права: сдержаться оказалось чертовски трудно. У стен сидели зелено-желто-оранжевые существа, все в черных очках и с черными губами. Словно призраки разных эпох выползли на свет из склепов. Ужас! Он до боли сжал кулак и ободряюще подмигнул Вике. Девушка медленно продвигалась по кабинету, останавливаясь возле каждой женщины, те в свою очередь следили за ней, поворачивая головы. Прошло минут пять…