Ночная диверсия

— Да, пожалуй, это мне подходит. Но это еще не все. Мне хочется, чтобы вы помогли укомплектовать штат салона мастерами. Скажем, шесть-семь человек для начала. Очень желательно только девушек, ну, разумеется, по возможности хорошеньких. В нашем деле это очень важно, чтобы завоевать авторитет и клиентуру. Прошу вас помочь, за соответствующий гонорар, конечно. Мне бы очень не хотелось связываться с биржей труда. Еще дрянь какую-нибудь подсунут. А вы ведь человек здешний, людей знаете.

— Хорошо, постараюсь.

— И последнее. — Она в упор посмотрела на Самойленко. — Вы не смогли бы мне помочь приобрести гарнитур мебели карельской березы?

Андрей Михайлович чуть заметно вздрогнул и, стараясь выиграть время, сделал вид, что обдумывает ее просьбу.

Все так же глядя на него в упор, она повторила вопрос. И тогда Самойленко, чуть улыбаясь, ответил:

— Постараюсь. Если не будет карельской березы, может быть, подойдет мукачевский бук?

Это был пароль, установленный для связи с обкомом партии.

— Еще раз здравствуйте, дорогой Андрей Михайлович, — переходя на шепот, сказала посетительница. — Вам большой привет от товарища Ломова, — и, положив свою маленькую руку на его ладонь, представилась: — Ольга. Когда мы поговорим?

— Приходите сюда к трем часам, мы пойдем с вами смотреть дом.

Прощаясь, она сунула в руку Андрея Михайловича листок бумаги. Самойленко повернул ключ в двери и, сев к столу, развернул бумажку.

«Путевой обходчик расшифрован. За ним установлена слежка. Скоро состоится побег пяти военнопленных из лагеря. Один из них провокатор. Им будет произведено покушение на немецкого часового в районе железнодорожной будки с целью войти через обходчика в ваше доверие. Конечная цель немецкой операции — с помощью провокатора уничтожить подполье. Используйте провокатора для того, чтобы направить Говивиана по ложному пути. Впредь связь поддерживайте через Ольгу. Ломов».

Прочитав несколько раз записку, Андрей Михайлович сжег ее.

…Это распоряжение, привезенное Ольгой, и встревожило и обрадовало Самойленко. Он и раньше, располагая некоторыми данными об оберете Говивиане, не был склонен считать его слабым противником. Теперь он убедился, что игру приходится вести с опытным, изобретательным врагом.

Было ясно, что если засылка провокатора так тщательно и правдоподобно готовится, то она преследует далеко идущие цели. Что ж, сразимся, господин оберст фон Говивиан!

Через несколько дней Андрей Михайлович на заседании подпольного центра предложил новый оперативный план.

— Я думаю, товарищи, нам необходимо пойти Говивиану навстречу. Мы должны облегчить путь провокатора к нам. Но делать это нужно осторожно, так, чтобы не вызвать подозрений. Мы попробуем убедить оберста в том, что он разгадал нас правильно. А в дальнейшем постараемся сообщить ему точную дату операции. И ударим мы вот здесь. — Андрей Михайлович обвел карандашом зеленое пятно лесного массива. — По нашим данным, в этом месте расположен крупнейший на юге склад авиационных бомб. По-моему, уже сейчас нужно начать тщательное изучение системы охраны склада, а по возможности и людей, несущих охрану. Ты, Глеб Феликсович, обеспечил Эльзу Штрекке мастерами? Лена уже там?

— А как же. Сам бы сходил побриться к своей милой племяннице, да обслуживают там только господ немецких офицеров.

После долгого и тщательного обсуждения нового оперативного плана, предложенного Самойленко, он был утвержден.

— План нужно согласовать в обкоме. Придется Эльзе Штрекке, то есть Ольге, побывать там, — сказал Самойленко.

Салон-парикмахерская Эльзы Штрекке быстро приобрел популярность среди офицеров. Два больших свет-лых зала богато и со вкусом меблированы. Сверкают роскошные зеркала в массивной бронзовой оправе. На столах десятки журналов, газет. Офицеры в ожидании своей очереди перебрасываются новостями, шутят, смеются. А когда за конторкой кассы появляется хозяйка, Эльза Штрекке, всегда такая свежая, улыбающаяся, в белоснежном халате, с косами, уложенными вокруг головы в роскошную золотистую корону, — изощряются в любезностях.

Чаще других в салоне появляется капитан Пауль Вольф. С пунктуальностью, так свойственной немцам, он приходит ровно в семь, за час до закрытия парикмахерской. Поздоровавшись со всеми, погружается в чтение журналов, изредка нетерпеливо посматривая на молоденькую мастерицу Лену. Эльза Штрекке внимательно наблюдает за ним. Пауль Вольф почти никогда не принимает участия в разговорах офицеров, его явно коробят плоские остроты товарищей. Сидит, молчит, ждет, пока освободится Леночка. Только в ее кресло и садится. А Лена, работая, то и дело бросает на него лукавые взгляды.

Это невысокая, стройная девушка. Ее короткая, под мальчика, прическа открывает высокую белую шею, которая почти сливается с белоснежным халатом. Озорное, подвижное лицо все время светится милой улыбкой. Девушка очень молода, но работает быстро, аккуратно, со вкусом. Набрасывая салфетку, говорит:

— Господин капитан, вы же преотлично выбриты, да и прическа у вас безукоризненная.

Он смущенно проводит по подбородку ладонью.

— До завтра отрастет,

А потом, встав с кресла, долго осматривает себя в зеркале, смахивает с мундира несуществующие пылинки, медленно расплачивается, тайком посматривает на часы. Если до восьми часов еще далеко, Пауль Вольф прогуливается на противоположной стороне улицы, посматривая на двери салона. Ровно в восемь парикмахерская закрывается. Капитан догоняет Лену, несмело вышагивает с ней рядом. Идут молча или перебрасываются малозначащими словами. Чем ближе Леночкин дом, тем беспокойнее лицо капитана.

— Лена, нельзя же так. Вы мне разрешаете проводить вас только до калитки. Ни к себе не приглашаете, ни пойти никуда со мной не хотите. Лена, давайте сегодня хотя бы прогуляемся по городу. У меня как раз свободный вечер.

— Нет, нет. Сегодня не могу. Мама чувствует себя плохо. Может быть, в другой раз. — И видя, каким расстроенным становится его лицо, кладет ладонь на рукав мундира. — Не сердитесь, Пауль. Я вижу, вы порядочный человек. Не чета вашим товарищам. Вы так прекрасно освоили наш язык. У меня почему-то такое впечатление, что учили вы его не для того, чтобы стать захватчиком. Ведь правда, нельзя изучать язык другого народа, не познавая его культуру, его обычаи, его историю и мировоззрение, — продолжает девушка. — И, по-моему, нельзя не питать симпатии и уважения к тому народу, чей язык учили. Разве я не права? Я с удовольствием воспользовалась бы вашим предложением, но сегодня я действительно занята. У нас еще много времени впереди, Пауль.

И она уходит.

Пауль Вольф смотрит ей вслед до тех пор, пока каблуки Лениных туфель не простучат по ступенькам крыльца и не хлопнет дверь. Потом закуривает и медленно идет обратно.

Иногда в парикмахерскую заходит оберст фон Говивиан. Небрежно ответив на приветствия притихших офицеров, он направляется к конторке.

Вот и сейчас, поцеловав Эльзе руку, Карл Говивиан кивком головы разрешает офицерам сесть.

— Не желаете ли проведать супруга? — спрашивает он Эльзу.- Завтра утром я лечу туда. В самолете найдется свободное местечко и для вас,

«Неужели ловушка?» — мелькнуло в голове Ольги. Уж очень совпадало ее намерение с предложением Говивиана. Нет, вряд ли. Если бы он догадывался о чем-нибудь, то не церемонился бы с нею.

— О, господин оберст, вы просто чародей. Умеете читать чужие мысли. Я как раз хотела спросить у вас, не предвидится ли какая оказия, чтобы побывать у мужа. Вы опасный человек. Этак вы можете проникнуть в самые сокровенные мысли. — И она лукаво погрозила ему пальчиком.

В глазах Карла фон Говивиана на миг мелькнул огонек. Он невольно пробежал взглядом по фигуре Ольги, как бы ощупывая ее плечи, грудь, ноги. Но в следующий момент глаза его выражали только почтение.

Ольга, смутившись, присела за кассой.

— Я очень благодарна вам, господин оберст, за приглашение и с удовольствием им воспользуюсь.

— И прекрасно. Завтра к семи часам утра я пришлю за вами машину.

…Лена Сазонова не обманывала Пауля Вольфа, ссылаясь на болезнь матери. Последние дни старушка совсем расхворалась. Лена приходила домой и не знала, за что хвататься. Нужно приготовить ужин, согреть матери воду, повозиться с ней. А сегодня Лена спешила особенно. В половине девятого ей нужно быть у Андрея Михайловича.

Через полчаса картошка была готова. Ароматные, хорошо прожаренные в сале ломтики так аппетитно пахли, что Лена невольно глотнула слюну. Ужасно хотелось есть, но, взглянув на часы, она поняла — не успеет. Подвинув столик к постели больной, попросила:

— Не сердись, мамочка, я скоро вернусь, мне нужно…

Беги, беги, дочка, только будь осторожна. Боюсь я за тебя. Уж очень в опасное дело ты попала.

— Ничего, мамуля! Все будет в порядке. Ты же знаешь, иначе нельзя, иначе не могу.

…Когда вошла Лена, Андрей Михайлович и Глеб Феликсович ужинали. Перехватив взгляд девушки, брошенный на стол, Андрей Михайлович пригласил:

— Садись, дочка, поужинай с нами.

Лена це заставила повторять приглашение дважды.

С хрустом уничтожая малосольные огурцы, она ухитрялась болтать о всяких пустяках.

— Да покушай ты по-человечески, потом наговоришься, — сказал Витковский.

Андрей Михайлович не опасался встречаться с Вит-ковским у себя на квартире. Наоборот, он считал, что нужно это делать открыто, даже подчеркнуто открыто.

О том, что они долгие годы работали вместе, для немцев не было секретом. Сейчас оба работают в одном отделе. Вполне естественно, что встречаются часто.

Не могли вызвать подозрения и посещения Леной квартиры Самойленко. Как-никак — она племянница Глеба Феликсовича. Что же здесь удивительного, если она пришла к дяде?

После ужина мужчины закурили.

— Ну, а теперь, Леночка, рассказывай.

Лена сразу стала серьезной. Стараясь не упустить ни одной мелочи, она пересказала весь разговор оберста Говивиана с Эльзой Штрекке.

— О чем говорят офицеры?

Лена рассказала и это.

— Молодец! Память у тебя хорошая, уж никак не скажешь — «девичья». Теперь о капитане Вольфе. Постарайся, Лена, чтобы он и впредь не терял надежды встретиться с тобой наедине. Только не зарывайся, с этими людьми шутки плохие.

Самолет быстро набирал высоту. Ольга, не отрываясь, глядела в небольшое смотровое окно. Под плоскостями, подернутый легкой голубоватой дымкой, медленно таял приморский город. Словно огромная топографическая карта, далеко, насколько хватало глаз, простиралась родная земля. Реки и речушки. Долины, горы и предгорья. И море.

Летела Ольга не впервые. Но сейчас, как и всегда в воздухе, она испытывала такое чувство, как будто у нее у самой выросли крылья и она парит, парит…

Так было и в тот день, когда она поехала на аэродром с отцом. Как давно это было! И не по времени, нет. Просто между тем днем и этим многое легло.

Тот день был летним, погожим, солнечным. Группа спортсменов-парашютистов должна была совершить групповой прыжок. Втиснувшись в переполненный кузов аэродромовской машины, Ольга сразу же включилась в возбужденно-приподнятый, пересыпанный шутками разговор. Каждому, кому хотя бы раз приходилось прыгать с парашютом, знакомо это состояние, когда за шуткой стараешься припрятать непрошеную тревогу. Рубан в общий разговор не вмешивался, сидел, чуть улыбаясь, наблюдая за дочерью.

Перед самой посадкой в самолет Ольга подошла к нему. В комбинезоне с двумя парашютами, основным и запасным, она казалась неуклюжей, как медвежонок.

— Папа, ты знаешь, я даже не подозревала, что я такая трусиха. И прыгаю не первый раз, а страшно.

— Ничего, Оленька, ты у меня дивчина храбрая, все будет отлично…

— О, госпожа Эльза совсем задумалась. О чем, если это не секрет?

И Ольга вновь поймала на себе липкий ощупывающий взгляд Говивиана.

— Вы уже однажды доказали мне, что можете читать чужие мысли. Постарайтесь сделать это и сейчас.

Оберст самодовольно усмехнулся.

— Постараюсь. Но на сей раз боюсь ошибиться. Ведь вы летите к мужу, и мысли ваши уже там.

— Как знать?

И между ними завязался разговор, полный недомолвок и намеков.

К концу пути оберст Карл фон Говивиан был окончательно покорен владелицей салона-парикмахерской Эльзой Штрекке.

На аэродроме его уже ждала машина.

— Разрешите вас отвезти домой. Кстати, и вашего супруга буду рад видеть. Ведь мы старые знакомые.

— Нет! Лучше подбросьте меня до центра. Мне еще нужно кое-куда зайти. А вечером, если сможете, приходите к нам ужинать, Отто будет очень рад.

Глава пятая

Мрачный, дождливый рассвет пугливо пробивался сквозь законченные, в густой панцирной сетке, оконца. Старший лейтенант Рубан через прикрытые веки наблюдал, как штубендинст — старший полубарака, пристроившись у коптилки, давит вшей, извлекая их одну за другой из складок воротника и рукавов.

Стиснутый с обеих сторон спящими, Рубан с трудом поворачивается на спину, стараясь расправить сбившуюся в тугие упругие комки «гоцваль» — деревянную стружку из-под станков, служащую заключенным постелью. С трудом протиснув руку, он касается бедра. Рана, завязанная грязным тряпьем, отзывается на прикосновение острой, режущей болью.

«Только бы не гангрена», — думает Рубан, осторожно ощупывая рану.

Под окном раздаются тяжелые шаги, и тотчас же по бараку разносится:

— Встать!

Люди вскакивают с нар, толкая друг друга, бросаются в «туалетную».

Только бы успеть! Только бы не остаться последним! Каждый знает — тогда смерть!

Эту страшную забаву ввел блокфюрер Шульц. Остановившись у двери, он внимательно следит за выбегающими в «туалетную» военнопленными.

«Туалетная» — мрачный бетонированный каземат с огромной цементной нишей. В центре ее труба со множеством отверстий, из которых хлещут холодные тугие струи. В глубине каземата — чан с аварийным запасом воды. Он-то и стал местом «забавы» блокфюрера Шульца, на которую частенько собираются посмотреть немцы из других блоков. Шульц хищно поглядывает на пленных, поджидая очередную жертву. Завидев опоздавшего, Шульц отвешивает ему изысканный театральный поклон.

— О, вы изволили задержаться, сударь. Вам будет тесно под общим умывальником. Извольте принять персональную ванну. — И ударом огромного кулака сваливает на пол. Ловко перехватив несчастного одной рукой за ворот, другой сзади за брюки, окунает головой в воду. Под хохот и улюлюканье немцев держит заключенного в таком положении, пока он не захлебнется окончательно. Затем коротко бросает штубе:

— В крематорий! Да побыстрее!

И, довольный собой, сопровождаемый хохочущей толпой друзей, выходит из «туалетной». Уже дважды пытались пленные заступиться за товарищей, и дважды

Шульц и его приближенные разряжали свои пистолеты в их беззащитные головы.

Так начинается в лагере день.

А по бараку уже разносится очередная команда:

— На построение!

Здесь командует унтершарфюрер. Быстро построив пленных в пятерки, он исчезает в здании, где помещается начальник лагеря. Заключенные стоят, боясь пошевелиться, и лишь осторожно двигают пальцами в деревянных колодках, стараясь согреть коченеющие ноги. Пленные хорошо знают, что все эти долгие минуты, пока они ждут появления блокфюрера Шульца, он внимательно наблюдает за ними через какую-нибудь щель в окне. И горе нарушившему порядок в строю. Так проходит пять минут, десять, двадцать, час. И вот уже кто-то, не выдержав, падает от слабости, за ним другой, третий. Наконец появляется блокфюрер.

Внимание! Головные уборы снять! Ладонь прижать!