Заклятые подруги

Воротов не ответил. Положил протокол допроса Сафьяновой О.Н. в папочку, папочку в сейф спрятал. Вернулся на свое место. И снова уставился в окно.

— Ну-у, брат, — Кудряшов покачал головой, — так не годится. Как сказала бы моя бабушка…

— Избец котенку, — подсказал Игорь.

— Моя бабушка, — обиделся Кудряшов, — никогда бы так пошло не выразилась. Что людям — то и нам, говорила бабушка в таких вот случаях.

— Знаешь, Слава, — пропуская мимо ушей кудряшовские замечания, угрюмо вздохнул Воротов, — ведь Оксана эта Николаевна не стала здесь у меня Верещагину хаять. А могла же. Сам Бог велел — здесь-то всю подноготную верещагинскую выдать. Не стала.

— Умная, значит. Только и всего.

— Может быть, может быть, — поднял бровь Воротов. — Я так понял, вопрос про ключи задавать абсолютно бесполезно. Даже если у кого-то они и были — никто не признается. Даже если кто-то знает, у кого они были, — никто не скажет.

— А я Метелину в больницу отвез, — сказал Кудряшов тихо. — Вообще-то по-хорошему ее, конечно, в психушку надо. Но это подлость с моей стороны была бы. Я ее к Долгову в клинику пристроил. Пусть отдохнет, поест, поспит. А там видно будет. Мне знаешь еще что не дает покоя? — продолжал Слава. — Виталий Александрович, астролог этот, сказал же тогда: если Верещагина захочет, она вычислит убийцу и местонахождение архива. Но Верещагина молчит. Чувствую, знает ведь что-то. Но молчит. И разгром этот в ее квартире — она будто бы и не расстроилась особенно из-за него. Всю информацию из компьютера стерли. А она вяло только рукой махнула. Стало быть, есть дубликат. Но о нем не знают те, кто у Верещагиной в квартире побывал. Иначе какой смысл? Только для устрашения? Но за что так бедную девушку пугать-то? Трудно поверить, что женщина сама в собственной квартире такой бедлам устроила. Да и зачем это ей нужно? Я тут книжонкой одной разжился.

Слава достал какую-то книгу, открыл на заложенной странице.

— «Колдунам обоего пола, — с пафосом продекламировал он, — приписывались семь злодеяний. Первое: они влагают в сердца людей смрадные вожделения. Второе: внушают злобу и ненависть. Третье: делают паузы». Что такое «паузы», — добавил от себя майор милиции, — я еще не разобрался. «Четвертое: напускают болезни. Пятое: морят людей и скот. Шестое: отнимают разум. Седьмое: делают всякие низости своим недругам. Такова классификация колдовства, твердо установленная старыми демонологами». Ты только подумай, Игорь, как все укладывается в события последнего времени.

— Так, — строго посмотрел Воротов, — индуцируемся, стало быть, потихоньку. Ты с этим не шути, дорогой. Я из Сербского кое-какие бумажки притащил — почитаешь потом.

Кудряшов послушно кивнул.

Воротов смерил старшего оперуполномоченного подозрительным взглядом, но ничего тревожного не обнаружил, а потому предложил:

— Излагай свои соображения.

— Ты напрасно, Игорь, со мной, как с больным, разговариваешь. Сам же про энергию «ши» рассказывал.

— «Ци», — поправил Воротов.

— Ну «ци» — какая разница? — не сдавался Слава. — Сам говорил, без «ци» в бою победить невозможно. Что такое эта «ци», как не мистическая субстанция?

— Это вполне конкретная жизненная сила, — устало сопротивлялся Игорь.

— Вот именно, что конкретная, но только ее никто измерить не может, — сказал Кудряшов, но, глянув на друга, добивать его не стал. — А вообще, чувствую, надо специальный отдел образовывать, который бы с этими колдунами-ведьмами разбирался. Есть же у нас в МУРе отдел по угону автотранспорта, по изнасилованиям, по квартирным кражам, по антиквариату, по бандитизму, по проституткам даже есть. А по такому общественно-активному элементу, как нечистая сила, — нет. И это в корне неправильно. Поскольку тут нужна суперспециализация. Тут материал тонкий, руками-то не потрогаешь, головой не допетришь…

— Но поколе его нет, будем по старинке работать, — угрюмо заметил Воротов.

— Соображения ума у меня имеются, конечно, — невесело отметил Слава, — но они опять же пока ни на чем конкретном не основаны. Поэтому погожу еще эфир забивать, успеется. А вот касательно компьютера Коляды — тут новости определенные. Компьютер для нее приобретал Агольцов Юрий Петрович. Знаешь такого? Неужели? Компьютер он покупал. Коляду он устроил в банк работать: банк решил создать кабинет психологической разгрузки — Агольцов Коляду им и подкинул вместе, так мне сдается, с идеей эту саму психологическую нагрузку разгрузить. Ну, через подставных лиц своих, разумеется. Коляду-то в банк подсунул. Со смертью Ткаченко Владимира Агольцов этот банк под себя подомнет — только так. Играючи. Поскольку шпиона там имел полгода последних. Ну и потому, что заемщики банка кредиты возвращать сейчас, ясное дело, не собираются. Ждут, чем дело кончится. Кроме того, когда Транскомбанк организовывался, не было никаких ограничений на вхождение в состав акционеров. Брали всех подряд, у кого только капиталы водились. Ткаченко тогда прошелся по Союзу, как снегоуборочная машина, — все, что можно, под себя загреб. И держал всех во где, — Кудряшов смастерил из сложенных вместе пальцев здоровенный кулачище, — во где держал. Но тут Беловежское соглашение приключилось. Акционеры на Украине стали представителями иностранного капитала. И они продали свои акции неким российским структурам. Каким — догадываешься?

— Это все понятно. Но компьютер-то тут при чем? Почему ты считаешь, что Агольцов покупал компьютер именно для Коляды?

Кудряшов стиснул зубы. А разжав, изрек:

— Ты меня, Ворот, не перестаешь удивлять. Наивностью своей. У вас тут, — Кудряшов обвел глазами стены, — все такие. Потому и в стране бардак, — вышел на другой уровень обобщения Слава.

— Прокурора нынче каждый обидеть норовит, — поспешно согласился Воротов. — Я же не спрашиваю тебя — откуда узнал.

— Информация у меня есть, что Агольцов примерно год назад просил ему компьютер подыскать, маленький, ноутбук. И учебников попроще, для начинающих. И программное обеспечение — поэлементарнее. Настаивал специально, чтобы все проще, проще было. А у самого-то давно ноутбук имелся. Сколько одному человеку компьютеров надо, как ты думаешь? Вот у меня ни одного нет, я и то не страдаю. То есть страдаю, конечно, но обхожусь. У меня, может, скоро голова лопнет от информационной перегруженности. Но ничего — терплю покамест. Может, мне тоже Агольцова в спонсоры взять? И мне хорошо, и ему приятно — на визитках будет писать: «Являюсь спонсором Московского уголовного розыска». А что? Идея.

— Язык у тебя, Слава, без костей, — поморщился Игорь. — По компьютеру все? — уточнил.

— Крючкотвор ты, Воротов, — в сердцах сплюнул Кудряшов. — Пока я, можно сказать, черту душу закладываю, пока я рыщу, как голодный волк там, где не видно ни зги, ты тут сидишь и выдумываешь, как еще меня прижучить гаденько. Нехорошо. Не по-товарищески. Не по-пролетарски. Не по-нашенски. А еще, гражданин прокурор, добавить хочу, что Агольцов, по моим, по оперативным данным, уж извини, Игорек, не буду тебе рассказывать, что это такое, ты все равно не поймешь, — уел? — самостоятельное расследование проводит. Тоже желает знать, кто же его возлюбленную так некрасиво урыл.

— А архив ее он не разыскивает? — не обращая внимания на подколки, спокойно спросил Воротов.

— Вот архив почему-то не ищет. И кстати, смертью капитана Мальцева также не озабочен. Что бы это значить могло? Скорее всего ничего, — сам себе ответил Слава, — просто Юра Цикорий в отличие от нас с тобой почему-то уверен, что тот, кто шляпку свистнул, тот и тетку пришил. Вот как ты думаешь? На чем эта его уверенность основывается?

— Скорее всего на том, Слава, что архив этот на фиг ему не нужен. Потому что информация, в нем содержащаяся, у Юры Агольцова имеется. А капитан… Капитан, похоже, вообще как кур в ощип попал. Случайно.

— Ага, — догадался Кудряшов, — стало быть, ты считаешь, что речь здесь все-таки не о шантаже идет?

— К сожалению.

— Я, разумеется, тоже безмерно опечален. По шантажу работать мне тоже легче было бы. Но я твой пессимизм пока что не разделяю. Поскольку в свете последних событий шантаж мы сбрасывать со счетов тоже не можем. Вот мне, например, любопытно было бы взглянуть на то, что Коляда там, в банке этом, накопала. А тебе? Ну да ладно. Мы люди простые, перебьемся. Главное, чтобы нас не взрывали. Я даже знаю, кто следующим будет.

— Я тоже, — глядя прямо в глаза Кудряшову, проговорил Игорь.

— Ну и Бог с ним? — спросил Слава.

— У тебя есть какие-нибудь другие предложения?

— Ты старший в группе. Тебе решать.

— Боюсь, что мы сделать ничего не сможем. Попробуем, но сам понимаешь…

— Теперь что касается бабской линии, — помолчав, попытался сосредоточиться Кудряшов.

— Излагай, — разрешил Игорь.

— Как я и предполагал… Ты же знаешь, я всегда прав. Ты хоть похвалил бы меня, Игорь Владимирович. Не может человек существовать без тепла и ласки.

— Ты молодец, — безо всякой иронии заметил Воротов.

— Да, так вот, как я и предполагал, ключи от квартиры Коляды у Нины Приходько были. И она не раз приходила к Алевтине в ее отсутствие убираться. И Нина эта Ивановна — совершенно помешанная дамочка. Абсолютная клиника. Что там Таня Метелина — Приходько похлеще будет. Впрочем, — растерянно заключил Слава, — они все сумасшедшие. И все вокруг Алевтины толпились. Сонмы какие-то сумасшедших собрались — яблоку негде упасть.

— Это ты к тому, что новых фигурантов не накопал до сих пор?

— А что их копать, Игорюша, что их копать? Они ко мне сами толпами идут на Петровку. В очередь выстраиваются. И такие версии выдвигают — у меня у самого скоро крыша поедет. Нет, я их слушаю, конечно. Внимательно. Ребята мои их слушают. Скоро все управление будет спорить о том, кто Алевтину в окошко выкинул: Высший Разум позвал полетать или она порчу с кого-то сняла, а на другого перевести не успела и, как всякая уважающая себя ведьма, обязана была погибнуть в кошмарных муках. Или карма у нее такая приключилась, что она в прошлой жизни была Иваном Грозным, жен своих потравила, а теперь вот расплатилась за злодеяние. Ты не смейся. От нас теперь специальный человек в приемной сидит. Они день и ночь идут. Помочь хотят. Игорь, жить страшно — у нас, оказывается, сумасшедших столько, что никаких больниц не хватит. Может, и вовремя принудительное лечение в психушках отменили — разорилось бы государство только на транспортных перевозках, на эвакуации их от нас с Петровки.

— Ну, а если без гипербол? — остановил кудряшовский словесный поток Воротов.

— Если по-простому, я тебе кое-что в клюве принес, конечно. Вот, — Слава достал из портфеля и положил перед другом увесистую пачку исписанной бумаги, — почитаешь. Только на ночь не вздумай, — предупредил участливо.

— Аналогично. — Воротов вручил коллеге документы, добытые в институте Сербского. И возвестил парадно: — Медицинское заключение по делу Мальцева наконец приобщил.

— Эксгумации не будет?

— Подписали и проштамповали — газа никакого в легких Мальцева не обнаружено. Вообще ничего такого. Ни снотворного, ни тебе алкоголя даже.

— Ну, это они сразу сказали.

— Сказать-то сказали, — назидательно, поверх очков посмотрел Воротов, — а тут написали и к делу подшили.

— Шустро работают. Качественно. А главное, быстро. Жена Мальцева вспомнила, что муж что-то говорил ей о нечистой силе, якобы блуждающей в квартире Коляды. Но не страдал капитан суевериями. Значит, приметил нечто.

— Я тебе поручение дал все связи Алевтины Григорьевны проработать. А толку-то?

Кудряшов в задумчивости пропустил мимо ушей замечание коллеги.

— У Долгова алиби нет. Но слабый он в коленках больно. Конечно, его визит с утречка пораньше странновато выглядит. Но я уж теперь думаю, может, и в самом деле его Алевтина позвала? Ты меня сейчас опять индуцированным обзовешь, но ведь могла, вполне могла Алевтина уловить некое движение вокруг себя, подготовку некую. Даже без всякой мистики могла. Просто как баба ушлая, опытная. Могла позвать Леню Долгова — посоветоваться ли, помощи ли попросить. Да мало ли зачем. Но опоздала малость. Не подрассчитала время. Не учла чего-то. А у Сафьянова в ночь с девятнадцатого на двадцатое мая — алиби полнейшее. Он пьянствовал всю ночь у приятеля своего, Дракова Михаила. Да не вдвоем. До пяти утра. Безвылазно. В ту ночь, когда Мальцев умер, алиби у Сафьянова отсутствует. Впрочем, его вообще ни у кого нет. Спали люди одиноко в своих постелях. Что с них возьмешь? То есть я тебя понял, но если это убийство кто-то из дамочек заказал — то уж больно киллер изобретательный попался, тебе не кажется?

— Кто платит — тот и музыку заказывает.

— Ну да, ну да. Но это, знаешь ли, надо на уши встать, чтобы найти такого, кто с таким дурацким антуражем действовать бы согласился.

— Слав, — позвал тихонько Воротов.

Кудряшов встретился с ним глазами и потупился.

— Слав, это, конечно, не мое дело. Но ты до конца следствия хотя бы не мог подождать?

— Я у тебя что, уже из доверия вышел? — глядя в сторону, спросил Кудряшов.

— Да не об этом я, — разозлился Игорь, — что мы тут друг перед другом в реверансах застывать будем?

— Я все, Игорь, знаю. Но человеку поддержка моя нужна. Что я, человека оттолкну, скажу: погодь, дорогая, до окончания следствия… И не такой уж я ранимый, как ты думаешь. Переживу и эту радость, если что…

Леня Долгов шел по улице, пытаясь найти переход. Но уныло тянулись вдоль тротуара трамвайные пути, нигде не прерываемые светофором. Где-то вдали маячила группка людей, ожидающих просвета в сплошном потоке машин. Долгов добрел до них и пристроился. «У, какие ха-а-аро-шие», — сказал трем дворняжкам, крутившимся рядом. Собаки степенно подошли и деликатно обнюхали Долгова. Две рыжие и один черный пес — с быстрым, но спокойным взглядом.

Наконец образовался просвет на дороге, и люди ринулись в него. Леня Долгов, аккуратно повернув голову налево, как учили в детстве, достиг середины магистрали. Обернувшись направо, он увидел, как одна из рыжих собак подошла к черному псу, сбитому машиной. Тоненькая струйка крови текла из головы пса. Ни визга, ни шума — все произошло тихо, мгновенно. Пес лежал на дороге, машины объезжали его, стараясь не испачкать колеса.

Все. Только что эти быстрые, великодушные глазки оценивали мир. И так мгновенно выключились, никто вокруг не заметил, не вздрогнул, не вскрикнул. Только рыжий собрат по стае крутился рядом, рискуя тоже попасть под машину. Надеялся помочь? Пробовал на язык еще горячую кровь, тоскливым взглядом провожая несущиеся и несущиеся мимо авто. Долгов представил себе, что бы тут началось, если бы машина сбила человека. «А так, жалко, разумеется, но никакого тебе суда-следствия. Очень удобно».

Лариса занавесила в доме все зеркала. Она не хотела даже мельком, даже случайно вдруг встретиться взглядом с этим некрасивым существом, смывшим с лица вместе с краской все обаяние, наработанное годами. Вместо благополучия — серые, отекшие, с расширенными порами щеки курящей немолодой женщины. Но главное — глаза, пугали Ларису глаза: затравленные, дикие, суетливые.

Лариса сидела в квартире с наглухо зашторенными окнами и тихо напивалась. Коньяк был жесткий, Лариса морщилась.

Давненько у нее не было таких поворотов в судьбе, давненько. Раньше, когда ей бывало плохо, когда все рушилось вокруг, когда все, за что ни возьмись, превращалось в сыпучий песок, Лариса находила в себе силы не отчаиваться. Она знала: стоит только перетерпеть, не дергаться, впасть в некий анабиоз, пережить эту черную полосу — и за ней начнется другая, сулящая удачу, добро, радость. Все повернется к лучшему, безнадежность превратится в приобретение, тоска сменится ровным, спокойным фоном крепкого, бодрого настроения, бессилие улетучится, как дым. Так встали звезды при Ларисином рождении, таков был ритм ее судьбы. Не всегда Лариса могла владеть ситуацией, но зато четко улавливала этот ритм и обычно выигрывала. Но сейчас все было по-другому. Все смешалось.

Лариса впервые остро чувствовала одиночество. Нет, ей не было скучно. Ей никогда не бывало скучно наедине с собой. Скорее — с людьми. Они раздражали ее своим пустым щебетанием, чуждыми ей интересами. Не все, но слишком многие. «Понимаешь, — говорили они. — Волга впадает в Каспийское море. Понимаешь, — продолжали, — все хорошо, что хорошо кончается». Они словно ввинчивались со своей банальностью в Ларисину жизнь, вязко и долго толкуя о том, что не стоило и минуты внимания. Лариса всегда считала себя самодостаточной. Любовь? Да, она влюблялась иногда. И всякий раз с удивлением от того, что еще способна на это безрассудное чувство. Но ей всегда были слишком понятны все движения души своих избранников. Иногда ей хотелось зажмурить глаза и не замечать ничего. Но, увы… Любовь — чувство инстинктивное. Двоих бросает друг к другу неведомая сила, и пока они не пришли в себя, пока держатся один подле другого в слепой жажде быть вместе — начинается нечто иное, совсем иное, нежели любовь. Но Лариса никогда не была слепа. Поэтому иное нечто не наступало.

Но сейчас Лариса была в отчаянии не из-за этого. «Смерть Алевтины просто наложилась на мое внутреннее состояние, — утешала себя Лариса, — все пройдет. Но будет ли покой для меня? Удовлетворится ли моя совесть этим исходом?» Лариса налила рюмку и опрокинула в рот. Включила телефон. Не было больше сил оставаться одной.

Звонок не заставил себя долго ждать. Потом еще один. И еще. Ее постоянные клиенты не желали считаться с настроением своего астролога. Им необходимо было делать выбор. Ехать или лететь? Заключать сделки или нет? Рожать или делать аборт? Любить или ненавидеть? Все хотели знать возможные последствия своих поступков.

Глава 8

После разговора со следователем Оксана долго плутала по улицам, бродила, останавливая бессмысленный взгляд на мелькающих перед ней лицах. Она перебирала сказанные ею слова: «Все было достойно, — пыталась внушить себе, — все было достойно. Ну занесло немножко, совсем чуть-чуть. А так — достойно. В норме. В норме».

Город мешал ей сосредоточиться. Город, как сладкий наркотик, без которого уже нельзя обойтись, делал ее зависимой и ведомой. Она подчинялась его законам, хотя и не могла до конца в них разобраться. Но ей казалось, что она уже вполне адаптировалась к здешнему житью-бытью.

Оксана родилась в украинской деревне, где из каждого подворья на рассвете выгоняли белые облака овец, а грецкие орехи и абрикосы в пору спелости сами валились под ноги.

Оксана ненавидела свою деревню. Ненавидела запах навоза и клевера, ненавидела легких хохотушек подружек, ненавидела отца, который — года не прошло после смерти матери — мачехой привел в дом соседскую девчонку на год старше дочери-десятиклассницы. Оксана уехала в Москву не потому, что это была столица, — просто чтобы куда-нибудь уехать, затеряться в толпе, где не провожают сочувственным взглядом и не шушукаются за спиной. По лимиту так по лимиту. Страха перед тяжелой физической работой не было: после ведер-то комбикорма и воды, после вишенных-то солнечных ударов — конвейер АЗЛК раем казался.

Потом Оксана познакомилась с Вадимом. У него был тихий голос, мягкие манеры, интеллигентная речь и своя однокомнатная квартира. Уже накануне свадьбы Оксана поняла, что у Вадима не все в порядке с психикой. Но это ее не остановило. Она только решила про себя, что детей от Вадима рожать не будет.

Оксана честно тащила на себе груз жизни с этим человеком и расставаться с ним не собиралась. Нянчилась с мужем, когда его мучили галлюцинации, внимательно выслушивала рекомендации врачей из психоневрологического диспансера: конечно, больные шизофренией часто выпадают из ремиссии, но это не смертельный недуг, к тому же нередко болезнь замораживается на годы…

Однако с Вадимом этого не случилось. Он деградировал на глазах, его стали госпитализировать по три раза в год. Возвращался он из больницы тихий и испуганный, часами сидел на их пятиметровой кухне, глядя в одну точку перед собой, и слюни текли по его подбородку.

Оксана, закаленная в деревенской простоте борьбы за существование, готова была идти во всем до конца. Но это и был предел — дальше начиналось небытие. В хорошую, ясную минуту — такие случались все реже и реже — она сообщила Вадиму, что им надо разъехаться. Вадим удивительно спокойно отнесся к этому известию: шизофрения есть шизофрения, чувство реальности деформируется. Тогда Оксана сделала следующий шаг: она предложила обменять квартиру на две комнаты в коммуналках. Вадим безропотно согласился и на это.

— Но ведь ты меня не бросишь совсем? Будешь ведь ко мне приходить? — лепетал он, глядя испуганно.

— Конечно, — махнула Оксана улыбкой по его безвольному лицу.

Как только Оксана перевезла вещи в свою комнату, она перестала вспоминать о Вадиме. Больше они никогда не виделись.

Коммуналка, доставшаяся Оксане, была ничего себе — только две семьи жили еще в квартире. Это был свой угол, это был уже настоящий старт. С этого можно было начинать жизнь. Оксане как раз стукнуло двадцать восемь. К тому времени она окончила чертежный техникум, сменила грохочущий цех на чистую, тихую комнату с ровными рядами кульманов.

Оксана забиралась вечерами в свою конуру с чувством радостного умиротворения и отдыхала. Она отдыхала от ненависти к отцу и мачехе, от безысходной скуки деревенских посиделок, от приблатненных своих товарок по заводскому конвейеру, от грохота и пыли, от мужа-шизофреника. Она готова была отдыхать от этого всю оставшуюся жизнь. Оксана приходила в себя. Она не думала, что будет с ней дальше и что нужно делать дальше. Но почему-то точно знала, что это «дальше» будет обязательно и будет таким же тяжелым, как предыдущие ее годы.

В тот день она три часа протопталась в очереди за билетами на Московский кинофестиваль, билеты кончились перед самым ее носом, и она стояла и плакала от обиды. За ее спиной тянулся длинный ряд телефонов-автоматов, кто-то подходил к ней, спрашивая двушку, она отвечала, глотая слезы, что двушки у нее нет, начался дождь, но она и не подумала спрятаться под крышу. Стояла и плакала. Ей не достался билет в кино, у нее не было двушки, потому что некому звонить, и сейчас она, вымокнув до нитки, пойдет к себе, в свою комнатенку, и будет сидеть в одиночестве, отдыхая от жизни, которая, еще не начавшись, так утомила ее. Она будет сидеть, пребывая в оцепенении и страхе, в тревоге перед тем, что вот-вот случится что-нибудь ужасное, жуткое — что же еще может случиться в ее жизни?

Люди спешили мимо под раскрытыми зонтиками, с недоумением косясь на нее. Оксана не нуждалась в этом поганом прикрытии от стихии, она не боялась ничего и готова была ко всему. Там, где она родилась, никто не ходил под зонтиками.

Сквозь сплошную стену воды к ней пробились двое молодых людей. У них тоже не было зонта, они утянули ее под крышу и стали уговаривать не плакать. Потом повезли в гости к кому-то (в те времена газеты не пестрели криминальной хроникой и знакомство на улице не считалось опасным — впрочем, Оксане было тогда наплевать на опасность).

Они пили водку, сушили мокрую одежду, болтали, смеялись, и Оксана отвлеклась от обидных мыслей о недоставшемся билете в кино. Под утро, когда начало работать метро, они расстались, обменявшись телефонами.

Никто из них Оксане не позвонил, и она, пронадеявшись две недели, позвонила сама одному из них. Тому, кто обладал заставляющим сладко замирать сердце импозантным голосом, тому, кто так отчаянно философствовал и так тонко хохмил, тому, кто был таким величественным и значительным.

Когда Андрей в первый раз пришел к Оксане в гости, она поставила перед ним на застеленный газетой стол сковородку жареной картошки и два граненых стакана. Андрей ничего тогда не сказал. Он, привыкший к прибалтийской эстетике, никак не выразил своей брезгливости. Вовсе не утонченность и изысканность нужна была ему в те времена, а вот такая простая, деревенская сытность.

Да, Андрей Сафьянов любил красивые вещи, красивых, отмытых женщин, красивые, чистые города, но он жил в драной шумной Москве и был нищ, как церковная крыса. У Оксаны всегда можно было наесться досыта. Приходя к Андрею, она всегда приносила с собой авоську со свеклой, картошкой, морковкой. Впервые за многие годы Андрей чувствовал себя в безопасности. Оксана вовсе не была красавицей, от которой теряют голову, но она была надежна, как бетонная балка, она не требовала ничего и появлялась рядом, как только ее позовут. В Оксане была та самая надежность, которую всегда ищут женщины в мужчинах, но чаще мужчины находят в женщинах.

Оксана, как всегда, безропотно взвалила на плечи подвернувшийся груз. Ей, в сущности, все равно было, она точно знала: жизнь — надрыв. Так лучше надрываться рядом с Андреем, рядом с его, как казалось Оксане, блестящими друзьями, в другом, неведомом ей мире, где устают от напряжения мозгов, а не от махания лопатой, чем жить с каким-нибудь слесарем-ремонтником, с колхозником, с теми, с кем проходила до сих пор ее выморочная жизнь.

Они встретились, как две разбитые штормами каравеллы, и вместе, туго натянув паруса под попутными ветрами, устремились к берегу, ища спокойной гавани.

Однако Сафьянов к тому времени уже стал инвалидом семейной жизни. Никаких иллюзий по поводу этого гражданского состояния у него не наблюдалось. Андрей надорвался, принося жертвы на брачный алтарь, — у него уже не оставалось ничего, что можно было бы положить в эту окровавленную, пережевывающую все подряд, вечно алчущую пасть под названием «семейная жизнь».