Чудо купальской ночи

Вернулся Ставров из армии и сразу поступил в Санкт-Петербургский университет технологии и дизайна на специальность: кузнец. Жил в общаге, а в выходные уезжал к Петру Петровичу в поселок в области, где у того дом был и кузня рядом. И учился, учился Клим, без отдыха и продыха, но в радость, на подъеме душевном каждый день – осваивал тайны мастерства, которые передавали ему этот великий учитель и Аркадий Владимирович вместе с ним.

А заодно и зарабатывал. Так как прав был Петрович, утверждая, что хороший кузнец всегда востребован и заработает на достойную жизнь для себя и семьи своей. Любителей и ценителей настоящей ручной кузнечной работы оказалось довольно много, и заказы у них с Петровичем не переводились, а только множились.

Через три года после того, как Клим перебрался в Питер, умер дед Матвей Захарович. Клим тяжело переживал его смерть, но в себе, внутри, не на виду, никто, кроме бабушки Дуни, не догадывался и не понимал, как больно и тяжело ему от утраты. А она сразу почувствовала, только в глаза глянула Климу, когда он приехал к ней домой ночью прямо с вокзала.

Она ему открыла дверь. Клим переступил порог, бабуля обняла, прижалась к его широкой груди – маленькая, щупленькая, родненькая. Постояли так. Потом она отстранилась, посмотрела ему в глаза и сказала:

– Не горюй так, ему бы не понравилось.

– Пока не могу, ба, – признался внук, – но я справлюсь.

– Справляйся, – кивнула бабуля и повела его в теплую кухню, поить чаем с дороги.

Клим справился и понял, что отпустило, просветлело внутри, когда сам сделал деду памятник, по собственным эскизам и чертежам, и, не дожидаясь положенного года, поставил его на могиле. В весеннюю распутицу он привез памятник и позвал родных на кладбище. Вчетвером, еще с тремя рабочими, они воткнули его основание во временную бетонную подушку, а потом Клим снял закрывающую памятник дерюгу – и наступила тишина.

Настоящая звенящая тишина, только воронье каркало на разные лады. Клим отлил точный портрет деда барельефом в его военном кителе с погонами полковника медицинской службы и всеми орденами-медалями, а сзади у него за спиной его знаменитые тетрадки и складские амбарные книги записей, покрыл металл патиной и легким оттенком специальной краски добавил цвета, как на размытом фото. Долго родные стояли и смотрели, а потом мама ошеломленным шепотом спросила:

– Климушка, это ты сам сделал?..

– Да, – только и ответил он охрипшим голосом.

– Климушка, но ты же невероятный талантище, – сказала она тем же потрясенным шепотом и заплакала.

А Клим вдруг почувствовал, как некая тяжесть, которую он, оказывается, все эти годы, после решения стать кузнецом, носил и держал в себе и не догадывался, что живет с нею, растворяется и исчезает, как туман под солнышком, как пар. И почудилось ему вдруг, что откуда-то долетел легкий, радостный, знакомый смех деда Матвея. Ставров шагнул к маме, обнял ее и прижался щекой к ее макушке. И вот тогда он понял, что примирился с уходом деда и они с ним прямо сейчас, в данный момент, друг друга поняли и всегда будут вместе.

Через два года он окончил институт, и надо было решать, что делать дальше. Оставаться ли в Питере и начинать тут свое дело, тем более Петрович с Аркадием Владимировичем обещали ему всячески содействовать и помогать, или возвращаться в Москву, в родной город, к семье. Как ни странно, принять решение помогла бабушка Дуня.

В один из его приездов в выходные он пришел ее навестить. Они сидели за столом, пили чай, бабуля угощала его своими фирменными, «дырчатыми», как кружево, тоненькими блинами с малиновым вареньем, и Клим вдруг вспомнил, что они давно вот так не оставались вдвоем. Пожалуй что, со смерти деда. Обычно в его приезды либо бабушка приходила к родителям, где они собирались всем семейством, либо к ней бабушка Лариса с дедом Сашей приходили, либо она к ним, где и встречались с внуком.

– Я специально сегодня тебя позвала, поговорить хотела вдвоем, – объяснила бабушка Дуня, когда Клим спросил ее об этом.

– О чем, бабуль? – улыбнулся этой ее серьезности он.

– О многом и важном. Но сначала я хотела узнать, что ты намерен делать дальше?

– Ты спрашиваешь о моей работе? – не стал подшучивать над ней Клим, заметив, как важен почему-то ей этот разговор.

– Да, я хотела спросить останешься ли ты в Петербурге или вернешься в Москву?

– Я пока думаю, ба, взвешиваю все аргументы, – вздохнул он.

– А скажи, Климушка, что бы ты хотел для себя в идеале, ты знаешь? Что бы ты делал, если бы у тебя имелась возможность не ограниченного ничем выбора? – очень серьезно допытывалась она.

– Я бы, бабуль, хотел свое дело открыть, не просто кузницу, а несколько кузнечных цехов в ней для работы в разных техниках: ковки и литья, сварки, чеканки, да всех работ. Людей найти талантливых, увлеченных для работы и заниматься любимым делом.

– А где, в Москве или Питере? – выясняла бабуля.

– В Подмосковье, – улыбнулся он ей. – Я много думал об этом. В городе кузницу вполне можно организовать, но мне интересней и удобней ближе к природе и чтобы дом рядом был. Ну, и поближе к вам, понятное дело.

– Ты знаешь, Климушка, – каким-то особым тоном человека, высказывающего свои сокровенные, долго обдумываемые, вынашиваемые мысли, сказала она, – так получилось, что ты у нас один в семье сын и внук. И мы с теми твоими бабушкой и дедом давно стали родными и близкими людьми. За все эти годы мы ни разу не только не поругались, но между нами и тени недопонимания не возникало. Все вместе, всегда одной семьей и в горе, как говорится, и в радости. Родные. Мы тут подумали и решили, что надо помочь твоему великому таланту как-то.

– Ба, ты о чем? – насторожился такому вступлению Клим.

– А ты послушай, не перебивай, – чуть нахмурилась она, потом улыбнулась ему, погладила по руке и продолжила: – Я после смерти Матвея как потерялась – все мне неуютно одной и непонятно. Вот мы и решили с Ларисой и Сашей, что я к ним перееду. Скопом, втроем, выживать в наши годы легче и веселей. Они мне большую комнату отдают, и район мне их всегда очень нравился. Конечно, известно, что две хозяйки на одной кухне трудно уживаются, да еще в нашем возрасте! Да только Лариса прибаливает, руки у нее совсем слушаться перестают, тяжело ей по хозяйству, а я ничего, бодрая еще, вот и будем вместе поживать. Да и веселее втроем-то.

– Вот и хорошо, – порадовался за стариков Клим. – Поживете пару месяцев здесь, я вам там ремонт хороший сделаю. Потом переедете, а эту квартиру сдадим, и вам денежки будут капать. Хорошо решили.

– Нет, Клим, мы не так решили, – усмехнулась бабуля. – Эта квартира давно уже оформлена на тебя, ты знаешь. Ты ее продавай. – И, увидев удивление на его лице, повторила с нажимом: – Продавай, не жалей! А на полученные деньги открывай свое дело! Хватит на это денег-то?

– Надо считать, но должно… – и возмутился: – Да о чем мы говорим, ба! Не буду я ничего продавать!

– Продавай! – строго сказала она. – И делай свою кузницу! У тебя талант великий, и нечего ему ждать, когда он реализоваться сможет! Спокойно продавай квартиру и не думай ни о чем! Жилье у тебя в Москве есть, с родителями, да и мы не вечные, и от Ларисы с Сашей квартира останется. А сейчас делом своим главным займись!

– А если вы не уживетесь? – спросил он.

– Уживались почти тридцать лет и дальше душу в души поживать будем, – строгим тоном пообещала она.

А Ставров не стал больше спорить. Принял подарок. Продал квартиру. Вместе с Петровичем объездил все Подмосковье вдоль и поперек по тем местам, где выставлялись на продажу кузницы, цеха механические или автослесарные, где можно было налаживать свое производство. И нашли великолепное место, словно из мечты, из дум, желаний и еще не совсем четких картинок Клима материализовавшееся.

Кузнечные и слесарные цеха, собранные в компактное длинное одноэтажное здание на краю большого села, принадлежавшие раньше колхозу, потом фермерскому хозяйству, расположилось на пригорке, откуда открывался великолепный вид на всю округу. И село, уже наполовину ставшее коттеджным поселком, обзаведясь постоянно проживающими богатыми жителями, но не потерявшее собственной индивидуальности и бревенчатых домиков с хозяйствами, садами-огородами, коровами и живностью.

А главное! Рядом располагался дивный лес и речка. Ну, мечта.

И тут Петрович уведомил Клима, что собирается переехать сюда вместе с ним, помогать первое время ученику обустраивать производство и поднимать хозяйство кузнечное. Клим поразился такому непростому решению наставника, молча в пояс поклонился и обнял, благодаря.

У Петровича не было семьи. Из родни имелся только двоюродный брат, проживавший на Дальнем Востоке, с которым они поддерживали добрые братские отношения, и сын этого брата, двоюродный же племянник Петровича. Он приезжал к нему не один раз, и Клим его хорошо знал, нормальный парень, работящий, большой молодец. Но племянник дело хорошее, а одинокая холостяцкая жизнь в возрасте преклонном, это совсем не простая ноша.

– Перегулял я время семейное, – откровенничал как-то ночью со Ставровым Петрович, когда они делали непростой срочный заказ и вышли из кузни под звездное небо в тишину ночную передохнуть и отдышаться. – Была жена по молодости, соратница во всех моих мотаниях по стране. Я хипую, и она со мной, я дикарем на мотоцикле с палаткой в Крым, в Карелию, на Алтай, и она, боевая моя подруга. Детей не спешили заводить, а потом она умерла от воспаления легких. А мне как отрезало – никого больше не надо. Да и быстро к холостяцкой жизни привык. В этом, знаешь, особый кайф есть, отсутствие обремененности, ответственности и легкость на подъем. Сам себе хозяин, и голова дурная. А что, молодому здоровому мужику самое то: женщины любые, меняй в удовольствие. Работа у меня такая, что везде нужен, в любом городе и деревне находил и заработки немалые – вольная птица. А когда уж под шестьдесят подгребать стало, оглянулся, а ничего нет, ни семьи, ни детей. Спасибо, бог талантом и делом любимым не обидел. Да вот к старости учеником великим наградил. А это, знаешь, дорогого стоит, поймешь еще.

А тут сообщил, как отрезал:

– С тобой поживу, помогу дело наладить, на ноги поставить. Да и клиентов моих московских тебе сюда надо передать, знакомства-связи. А за кузней моей Аркаша приглядит, да племянника я вызвал, пусть дела принимает финансовые и административные. А мне новое дело интересно, да и тебя в деле хозяином хочу посмотреть, на что годен.

Перебрались.

Сняли дом в селе для проживания, недалеко от церкви, и просыпались с заутреней под звон колоколов. Самый простой деревенский дом со скрипучими ступеньками, крыльцом и половицами, погребом с позабытыми неизвестно когда банками закруток, выцветшими обоями и занавесками, мышами, приблудным драным боевым котом, с участком, обнесенным покосившимся серым забором, с яблонями, грушами и ягодными кустами.

За три года подняли бизнес, полностью реконструировали и укомплектовали цеха, наняли толковых ребят, большая часть из которых сами пришли наниматься, прослышав, кто тут дело открывает. Круг кузнечных дел мастеров не так велик, и все новости-молва в нем разлетаются быстро, но всегда имеют весомое качество, сплетнями кузнецы, как правило, не балуются.

Вот на этой молве и складывались, кирпичик к кирпичику, авторитет, постоянные клиенты-заказчики и коллектив талантливых людей. У Клима даже чеканщик знатный из Абхазии работает – с мира по нитке, а уникальных умельцев он набрал. Хотя и сам мог любую работу по металлу делать на высочайшем уровне.

А параллельно с кузницей и делом строил Ставров и дом, твердо намереваясь обосноваться здесь навсегда. С домом тоже получилось удачно. Выставили на продажу в их селе большой участок с фундаментом под коттедж. Ну, не сложилось у людей по деньгам или по обстоятельствам, бог знает. А Клим посмотрел, подумал, привез толкового строителя посоветоваться, что можно на этом фундаменте построить, да так, чтобы это совпадало с идеальной картинкой в голове у Ставрова. Придумали. И вполне себе совпало.

Взял он участок, и началось. Строительство дома, как водится, растянулось на годы. Деньги у него вроде были – и от начального капитала с продажи квартиры оставалось, да и за время учебы в Питере и работы с Петровичем в его кузне Клим поднакопил немало, но всем известно, кто сталкивался, что такое стройка – огромный пылесос денежных средств, улетающих с поразительной быстротой. Тем более что в приоритете вложение в развитие и становление бизнеса, вот и затянулась эта история с домом.

Ничего, сдюжил. К тридцати трем годам и бизнес наладил, и дом построил, и деревьев с десяток посадил на участке и возле кузни.

Что-то он совсем в воспоминания забурился – подумал, как опомнился вдруг, Клим. А казалось бы, Устюгов простой вопрос задал, а его вон как зацепило и потащило в воспоминания глубокие, переживания, или это так Степан Акимович его парком приголубил, что разморило душевно?

– Подумал я, – попробовал ответить Клим на вопрос Всеволода Ивановича, когда они, разнеженные, распаренные, сидели в предбаннике и потягивали вкуснейший бодрящий холодненький травяной настой с еле уловимой освежающей ноткой мяты и чабреца, – над твоим вопросом, Всеволод Иванович.

– Ну-ну, – оживился необычайным интересом историк. – Расскажи.

– В профессию кузнеца с детства приходят, от отца сыну знания-умения передают. И в детстве уже видно и понятно, кто к профессии склонность и талант имеет, а кто нет. А я впервые в кузницу попал в двадцать лет и молот первый раз в руки взял. Да только случилось что-то со мной в этот момент, точно вдруг понял, что это мое. Почувствовал, словно дома оказался. Долго, долго шел и наконец домой попал. Вот как-то так. И еще один момент, – он отпил настой из большой глиняной кружки, посмотрел на мужиков, внимательно его слушавших, и закончил мысль выношенную: – Мне очень повезло, что рядом в тот день оказались два замечательных мужика, и оба уникальные кузнецы. И они сразу увидели во мне что-то, разглядели. Мне просто повезло, и все.

– Ну а как же дорога в профессию? – спросил Костромин. – Понравилось и как дома оказался – это одно, а как и когда понял, что это дело всей жизни, призвание?

– Да так же, как все, – пожал плечами Клим. – Как ты, Павел Евгеньевич, как вон мужики, как все: чувствуешь, мое, созвучно все в этом деле с тобой, как поете вместе ты и работа твоя. Не умею я словами, мне делами проще. А дорога в профессию, думаю, тебе не хуже меня известна: пахота без поблажек и просвета белого, терпение и упертость, вот и вся дорога. Ну, и радость особая, когда что-то получается. Про это ты, думаю, лучше меня знаешь, вон какую вы здесь этническую красоту сотворили.

– Это да, – довольно подтвердил Костромин и спохватился, вспомнив о хозяйских обязанностях. – Ну что, мужики, с баней закругляемся и по домам, вечерить и к празднику готовиться, а к закату милости просим всех к реке, начнем гулянье. – И обратился персонально к Ставрову: – Тебе, Клим Иванович, рассказать, что и как у нас здесь будет происходить, и вообще о празднике?

– Нет, – улыбнулся, отказываясь Ставров, – у меня личный экскурсовод-проводник.

– А-а, – понимающе кивнул Павел Евгеньевич. – Поленька под свою опеку взяла.

– Да, – подтвердил Клим, – извини, Павел Евгеньевич, но как она рассказывает, мне нравится больше.

– Еще бы! – хохотнул Костромин. – Ты бы слышал, как она сказки детям рассказывает! Словно заговаривает всех, заколдовывает. Начнет перед двумя-тремя детишками говорить, а к ним тут же другие подтягиваются и взрослые за ними. А она шаманит! Голосом такое вытворяет и мимикой лица, жестами помогает, да еще выдумывает по ходу, дополняет от себя красоты всякой. Прямо туда и проваливаешься, в ее рассказ. Детям никакие гаджеты и телевизоры не нужны.

– Во-во! – подхватил Устюгов. – Однажды зашел в красную избу за бумагами по строительству, а она сказку там рассказывает детям. Я и притормозил, прислушался, да так про Серого Волка и прослушал все до конца, вместе с детьми чуть не принялся требовать еще, а меня у дома строители стоят и ждут. Все на свете забыл!

– Поленька у нас кудесница. Однажды в экспедиции застряли мы в одном селе из-за морозов, да еще и свет пропал. Порвало провода ураганом, так она два дня детишкам и взрослым сказки разные и книжки рассказывала, полдеревни в красной избе как зачарованные сидели и слушали, и чуть не плакали вместе с детьми, когда свет дали и нам пора было уезжать. Вообще умница великая и талант необыкновенный, уникальный, – и похвалил Костромин ученицу, и вроде как предупредил Ставрова, мол, под присмотром девочка. Не шали.

Все, что предназначалось ему, Клим услышал, усмехнулся совсем легко и чуть-чуть кивнул: понял, мол, вашу непрямую речь.

А предмет их разговора стояла у забора и болтала с какой-то незнакомой женщиной, видимо, хозяйкой этого дома и бани.

– Ну, Полина, – спросил Клим бодряком живеньким, подходя к девушке, – что у нас далее по программе?

– Далее мы идем вечерять, – тихонько рассмеялась она его наигранной бравурности. – То есть ужинать. А потом в луг, плести венки и пояса и петь подготовительные песни. Вам очень идет эта одежда. Удобно? – спросила она лукаво.

– Очень, – честно признался Клим.

На сей раз большой стол вынесли во двор и уже накрыли. Мест за столом стало больше, ждали гостей, как пояснила ему Полина, и показала, куда садиться. Оказалось, как и прежде, Клим самый почетный гость за этим столом и его место напротив хозяина. Клим подошел к мужчинам, стоявшим чуть в сторонке в ожидании, когда женщины объявят полную готовность к трапезе. И они продолжили банный разговор, только теперь про Устюгова и как у него все-таки получилось наперекор всем обстоятельствам сотворить такое чудо – создать эту живую историческую площадку.

Женщины пригласили к столу, принялись рассаживаться, тут и гости подоспели, родственники хозяев из-под Тулы приехали специально на праздник. Представили им Клима, и, пока родня шумно обнималась, здоровалась-целовалась, с детьми тетешкались, Полина придвинулась к Ставрову поближе, наклонилась к нему и принялась объяснять.

– Сейчас надо есть в запас, – обдавала она своим горячим дыханием его скулу, так, что у него мурашки по позвоночнику побежали. – Без спешки, но и не засиживаясь. Потому что гулянье продлится всю ночь, а следующая трапеза состоится только на рассвете, тогда столы накроют прямо возле реки. Я бы рекомендовала вам начать с легкой закуски: постные голубцы с грибной подливой, горох с заправкой. Это вкусно. А потом я вынесу пирог. И хоть и пост, но мы решили, что надо сделать рыбник.

– Ваш рыбник, который хвалила Алина? – уточнил Клим.

– Мой, – улыбнулась задорно она. – Вернее, он не мой, это рецепт одной замечательной женщины, Агафьи Кузьминичны. Она живет в деревне прямо на берегу Енисея, мы там были в экспедиции. Она меня многим интересным блюдам научила и другим народным приметам и вещам: например, шушукать в доме и семье – это как заговаривать от неприятностей всяких. А рыбник – это уникальный пирог. Во-первых, он готовится только в русской печи, я пробовала в духовке обычной, получается, и даже вкусно, но совсем не то. Совсем! Он ставится прямо на угли, при определенном их прогорании, и закрывается в печи. А во-вторых, он делается только из налима. Это уникальная рыба, и ловят ее зимой на живца, и не только леской, а и голыми руками, в любой мороз, выбрасывают на лед возле лунки, и она сразу замерзает. Налимов, как дрова в предбанниках, складывают, и всю зиму эта рыба всех спасает: и собак охотничьих ею кормят, да и сами едят. А у меня налим есть! Мне зимой привезли в подарок несколько «дровишек». Ой, – спохватилась вдруг она, – вы меня, Клим, останавливайте, я про наши экспедиции могу часами рассказывать.

– Не хочу останавливать, – растекался он внутри удовольствием теплым, – послушаю с радостью.

– Но не сейчас, – засмеялась она своим тихим потрясающим смехом и поднялась с лавки. – Пойду за рыбником. Пора.

Ставров был потрясен. Он пребывал во вкусовой нирване, плавился там и не хотел возвращаться. Ничего вкуснее он в своей жизни не пробовал! Это был подлинный шедевр кулинарии, «Оскар», что там еще? Восемь звезд Мишелен! Да все это пыль: Оскары, Мишелены! Это истинно русская, северная еда, совершенная в пропорциях подобранных и опробованных столетиями ингредиентов. Нежнейшее тесто, обалденные гарнир и приправы и нежнейшая, просто таящая во рту ароматная рыба!

– Ну, что? – взволнованно спросила Полина, внимательно присматриваясь к его реакции. – Как вам пирог?

– Ничего не спрашивайте и ничего не говорите, – потребовал он и спросил заговорщицки: – А можно мне еще кусок?

– Да, конечно, можно, я их два сделала! – обрадовалась девушка и тут же подскочила положить угощения ему в тарелку, взяв при этом самый большой и смачный кусок с противня: из середки, без краюшков. – Вот! Пожалуйста.

– Поленька, – откусив большой кусок и немного прожевав, высказался наконец Ставров, – у меня слов нет! Я готов за этот пирог, как сказала Алина, и жизнь отдать. Он стоит того. Это фантастика. Шедевр настоящий. Вы кудесница.

– Ну вот, а вы утверждали, что неразговорчивый. Смотрите, как у вас красиво и приятно для меня получилось, – засмеялась колокольчиком серебряным она.

– Вы совершенно потрясающая девушка, – вдруг абсолютно серьезно произнес Ставров и добавил: – И очень талантливая.

– Спасибо, – скромницей поблагодарила Полина, но румянец на ее щеках предательски полыхнул.

Они сидели на лугу. Вернее, сидела Полина на специально принесенной с собой подстилке, а Ставров развалился рядом на боку, подперев голову рукой, и смотрел на девушку и на то, что она делает. Все желающие плести венки, в основном молодежь, после ужина отправились в луга.

Сначала собирали травы, и Поля все посмеивалась, указывая Ставрову, какие и как надо рвать, а ему было удобнее захватить в кулак побольше и рвануть, чем по одной выдергивать. Потом расселись прямо на лугу, и женщины затянули длинную, состоящую из множества куплетов и переходов неспешную тихую песню, сопровождающую монотонную работу. И так она замечательно звучала, как речка текла, то затихая, то набирая силы.

– Вот это очень правильная традиция, – сказал Ставров, сам себе поражаясь: разговорился он тут у них – не удержать! – После такого ужина посидеть, песни попеть, веночки поплести.

– Абсолютно во всем, что делается в этот праздник, есть глубокий смысл и продуманность действий. Хотя он и считается самым бесшабашным, – умело сплетала травы и говорила Поля.

– А вот скажите мне, Полина, вот что, – приступил к своей роли любознательного экскурсанта Ставров. – Насколько мне известно, это праздник летнего солнцестояния и этот день происходит двадцать второго июня. А сегодня у нас шестое июля. Почему так?

– Все правильно, – улыбнулась она и, не отвлекаясь от работы, начала рассказывать: – Только это двадцать второе июня по старому календарю. А по-новому пятое июля. Но все дело в христианизации Руси, то есть в крещении. Священники, хоть и были против языческих праздников, но ничего поделать с народом не могли. Поэтому наложили на древний славянский праздник день рождения Иоанна Крестителя, то есть Иоанна Предтечи, который крестил Христа в реке Иордан, а двадцать четвертого июня празднуется его день рождения. Но по последним научным исследованиям оказалось, что Земля, которая не застывший организм, а живой, и она то ускоряется, то замедляется, сужается, расширяется и меняет свои полюса, поэтому меняются и многие природные явления на ней, и сейчас самая короткая ночь в году сместилась именно к этим числам. К тому же купальский праздник отмечается не один день, а шестдницу, то есть шесть дней. Праздник, который с приходом христианства стал называться Ивана Купалы, всегда отмечали как праздник солнца, зрелости лета и зеленого покоса. Это праздник в честь свадьбы бога солнца Перуна и светоносной Заряды, красной девицы, она же Заря-Заряница.

– Припоминаю, что вы мне обещали поведать какую-то легенду об этом? – любуясь ею и погружаясь в ее голос, как в сказку, напомнил Ставров.

– Да, – улыбнулась Полина загадочно, – это красивая история. В эту ночь каждый год решается судьба мира: победит ли Свет или мир проглотит злобная Тьма. Поэтому и зажигают многочисленные костры вдоль рек, «очи света», и они отражаются в воде и в небе. Несколько дней Солнце мечется по небу, пока Перун гадает, куда повернет колесо времени, и тогда приходит его возлюбленная дева Заря-Заряница, берет Перуна за руку и ведет дальше, ведь всему свое время: лету красному, осени багряной, зиме белой и весне звонкой, таков круг времени, завещанный нам Родом.

– Действительно, звучит красиво, – согласился Клим.

– Этот праздник у славян назывался еще «Купа», – продолжила она рассказывать, – от слова «вкупе», что значит единение, всем миром. В дореволюционной России этот праздник считался особо почитаемым, и на селе отмечать его считалось всем обязательным с особым соблюдением правил и обрядов. Вообще-то это довольно сложный обрядовый комплекс. Но мы с вами уже приступили к выполнению некоторых его пунктов. Сходили в баню, собрали нужные травы, и сейчас старшие семейные женщины украшают дома и постройки зеленью, выкладывают в доме специальные травы от нечистой силы. А мы плетем венки и пояса, это тоже входит в часть обязательного обряда. И очень многое еще впереди. – Она вдруг понизила голос, посмотрела на него с загадочным видом и сказала: – Это самый мистический, загадочный и волшебный праздник в году…

«Ты самая загадочная и мистическая, – залюбовавшись ею, попав под влияние ее тихого голоса, растворяясь в нем, подумал Клим. – Каким мистическим чудом ты случилась в моей жизни?»

– Все обряды, – продолжала Поля ткать волшебство своим голосом, вывязывать загадку, – призывали и воспевали урожай, плодородие, здоровье, благополучие, но еще и были направлены на защиту и очищение от нечистой силы. Ведь именно в эту ночь просыпается и получает самую большую силу вся нечисть. Ведьмы, разводя золу прошлогодних купальских костров в воде, обливаются ею, теряют вес и становятся легкими, садятся на метлу и летят на Лысую Гору устраивать там ведьминский шабаш. Для русалок открывается переход между водой и землей, и они выходят на берег, подходят к кострам, зазывают парней за собой, могут и костер потушить, и жизни лишить сладким смертельным поцелуем. А в воде, стоит зазеваться парню, зачарует русалка его, обовьет руками, нашепчет песню любви и утащит за собой в глубину. У Водяного на Ивана Купалу день именин, и он терпеть не может шумящих людей, баламутящих его водицу, и напугать может, и притопить, и в омут затащить. Леший в лесу сторожит тех, кто идет искать цветок папоротника, и парочки, занимающиеся любовью, окутывает их, в чащу заводит и куролесит. Поэтому спать в эту ночь запрещено, чтобы нечисть не утащила спящего, а надобно проводить обряды очищающие: прыгать через костер, купаться в реке и выслеживать ведьм и так называемые «бесчинства», обряды по изгнанию нечисти.

– А бесчинства и очищение от нечисти, это, по-моему, как-то не очень сочетается? – усомнился Клим.

– Ничего подобного, – улыбнулась Полина. – Самое главное назначение праздника – это воспевание, празднование плодородия мира, поэтому нравы в эту ночь гораздо более свободные. В древние времена снимались все запреты, кроме одного: насилие и принуждение не признавалось ни в каком виде, даже в виде невинных уговоров и соблазнения, оно очень жестко преследовалось и каралось. А если пара по обоюдному согласию любилась, то это даже приветствовалось. Влюбленные обменивались венками и клятвами и бегали обнаженными по росистой траве для приворота любимых и получения плодовитости. В древности считалось, что души умерших родственников возвращаются в виде росы и дождя и им необходимо дать новую плоть. Купались и занимались любовью. Вообще в этот день очень много обрядов, которые рекомендуется проводить голышом.

– Ну-ка, ну-ка, – проявил особую заинтересованность Ставров.

– Ну, например, – засмеялась Поля, – если девушку бросил парень, а она хочет вернуть его любовь, то в купальскую ночь ей надо три раза обежать поле голой. Некоторые парни специально делали вид, что расстаются с девушкой перед Ивановым днем, чтоб ночью подловить ее у поля и заняться любовью. Проходит массовое купание, желательно голыми, это ритуал. У нас, кстати, девушки и женщины купаются отдельно от мужчин, и все желающие могут делать это голышом. А пары купаются чуть выше по течению. Есть и те, кто спокойно купается голыми вместе, свобода любого выбора.

– А как делаете это вы? – спросил Клим, понизив голос до эротических нот.