Гул проводов, и вязнут ноги, как будто стерты все пути, и против ветра, без дороги по снегу тяжело идти. Вокруг пустыня снеговая, мерцает стылая краса, и, вечной крышей нависая, над ней — пустые небеса. Где крыши прячутся, горбаты? Везде курганы намело, и ни одной не видно хаты — наверно, сгинуло село. За революцию страдало, терпело войны, голод, мор, и что для нас спасеньем стало, ему — лишь гибель и разор. А за курганом за высоким встал Ленин с выпуклым челом: — Вот тут, вот тут оно, под боком, порошей замело кругом… И снова вязкая дорога, и в очи снежная пыльца… Пока надежды есть немного, о сердце, бейся до конца! Слезами жги снегов заслоны, пройди с огнем сугробы мглы иль, разорвавшись запаленно, рассыпься горсткою золы! Гул проводов, и вязнут ноги, как будто стерты все пути, колючий ветер, нет дороги, а надобно идти! 1925 «Эту ли долю стану хулить…»
Эту ли долю стану хулить: быть только эхом, эхо будить. Всхожего поля поэтом я был — на богатеев гнев не остыл. Песня — сестра мне, степь — побратим,— вольная воля всем нам троим. Дважды родную предал сестру. После увидел: без песни умру… Вновь на чужбине встретившись с ней, в отсвете слабом первых огней, не разлучаться вечный зарок дали себе мы у дальних дорог. Брат мой, сестрица, в дивном краю скоро сроднит нас ветер в семью. С ветром нас больше, ветер нам друг,— кто разорвет породнившийся круг? Песня со мною, ветер и степь — нежность и воля, сила и крепь. Быть только эхом, эхо будить — эту ли долю стану хулить. 1925 «Я мир воспринимаю оком…»
Я мир воспринимаю оком, влюбленный в линию и цвет, лучистым лемехом глубоко в моей душе прорезан след. Люблю я речи полновесной, как мед пьянящий, запах слов, лежавших в глубине безвестной забытых сумрачных веков. Беда с эпитетом случайным, когда приходит невпопад, лишь ямб с анапестом чеканным устав незыблемо хранят. Я златокосу осень славлю, с рубином горечи, влюблен, его в своей душе оправлю, чтоб из нее не выпал он. Светлы для слуха и для взора, певучи струи бытия, и верится, что скоро-скоро вот так же запою и я. 1925 ПАМЯТИ С. ЕСЕНИНА
Над ним лишь черный стяг свисает, на стенах крови след не смыт, а в сердце он еще сияет, как золотой метеорит. Я помню вечер тот туманный над Петербургом голубым, морозный блеск и ветер пьяный, Исаакий, высей сизый дым. Огнями расцвела эстрада, и вышел он, как ясный день, душа была смущенно рада услышать щедрых песен звень. Голубоглазый и кудрявый, как ясень, стройный, молодой, еще не знавший горькой славы, на сцену вышедший впервой. В простой рубахе и кафтане, вчера лишь только из села, а очи тихи, как у лани, и нежность очи обожгла. И разливался голос в зале, звеневший вешнею водой, и в жесте, в слове был печали вишневый радостный настой. Все, показалось, оживает: березы над прудом грустят, покосы, тропка полевая, мычанье теплое телят. Жизнь не была еще пропита среди гуляк, гулящих, в ней лишь вызревало только жито перед грозою новых дней. Мгновенья памятные встали — духмяный ветер, захватив, провеял в этом светлом зале дыханьем золотистых нив. Уже и десять лет минуло, уже отцвел весенний сад… Мы их шагов не слышим гула — но как вернуться нам назад? Над ним лишь черный стяг свисает, на стенах крови след не смыт, а в сердце он еще сияет, как золотой метеорит. 1926 МЕТЕЛЬ
Метель над городом взлетает, кружит, как ведьма, зла, а город уши зажимает — ух, как фурчит метла! Завяз трамвай. Все в окнах бело, ослепли фонари… Кино нам это надоело. Кончай шутить, замри! Нет, кутерьму затеяв, черти не прекратят вовек. Мильоном ведер в круговерти они швыряют снег. — Идем, идем! Чего ж мы встали! — Куда там ехать? — Стой. И хохот ведьмы услыхали, и снеговея вой. 1926 ПОЭТУ
Павлу Тычине
Люблю твою песню-обнову, могучий язык-государь, радуюсь каждому слову, входящему в твой словарь. В садах голубых искусства она зацвела, как мак: в ней не смиренья чувства, а страсти и гнева знак. И обнять в ней любого рады — поляк или турок будь. Украины, грядущей Эллады, ты готовишь всемирный путь. 1926 ПЕРЕД ГРОЗОЮ
Первый проехал фургон — загромыхали колеса на поднебесном мосту… Грохнуло — и онемело. Спрятаться солнце успело за облаков темноту. Вспыхнуло зеркало плеса — огненно-сине, как лен. С неба летят вновь и вновь, блещут хвостами гадюки — мертвая смолкла земля. Ветер расправил крыла — листва тополей обмерла. И потемнели поля. Воздеты над жертвою руки — скоро прольется кровь! 1926 «Взошедший рано…»
Взошедший рано, расцвел багрянец и в пляс пошел. Через майданы плывут туманы, как белый шелк. А в поле хоры перепелов, блестит роса. Кругом просторы, как в синем море звенит коса. Вдруг блеск огнистый метнуло солнце, исчезла тень. Встает цветистый, встает лучистый рабочий день. 1926 «Голубизной вечернею одета…»
Голубизной вечернею одета даль окоёма и вишневый сад, в сети ажурной вижу искры света, созвездий первых золотистый ряд. Село затихло: ночь страдного лета, сморившийся косарь улечься рад. Серебряную нитку до рассвета прядет одноголосый хор цикад. Я к тишине прислушаюсь, немея, едва дыша, ее спугнуть не смея,— но тишину вдруг отгоняет шум: гудит земля набатно на просторе, растут деревья, колосятся зори, бьют родники высоким светом дум. 1927 ЛЕБЕДИ
Посвящаю своим товарищам
На тихом озере, где млеют верболозы, плывут, плескаясь, в зной и в листопад, подрезанными крыльями шумят, и шеи гнутся их, как трепетные лозы. Когда ж придут, стеклом звеня, морозы, в сон белоснежный плесы погрузят,— пловцы сломают хрупкий лед преград, и не страшны им зимние угрозы. О пятеро певцов, сквозь вьюжный вой доносится напев ваш громовой, отчаянье ломая ледяное. Дерзайте: из неволи, сквозь туман созвездье Лиры выведет ночное в кипучей жизни светлый океан. 1928 «Померкшей позолоты прах…»
Померкшей позолоты прах на древних храмах Ярослава, и солнце — стертый грош в руках, и как позор — былая слава. Побед восторги позабыты, кровь печенегов не течет, останки жалкие открыты: церквей руины и ворот. Над пепелищами веков стою и думаю: все было… И громко череда гудков вдруг день грядущий возвестила. 1929 «По клетке, за железными дверями…»
По клетке, за железными дверями, униженный, но величавее, чем бард, уставясь в пустоту тоскливыми очами, неслышно мечется могучий леопард. Пружинит гордый шаг, играет огоньками шерсть пламенистая. И смех вокруг, и гвалт, но узник в джунглях, движется кругами, где гнутся лотосы и расцветает нард. Так и твоя, поэт, невероятна доля — метаться, рваться в путах суеты, о рае грезя, словно Пико Мирандола. И к синим берегам на золотой гондоле твоя мечтательная грусть плывет… а ты… а ты грохочешь кандалами Атта Троля. 1929 ЛЮБЕ КОЛЕССЕ
Сирени и розам дивлюсь, мне радость доносит антенна, прозрачнее тела медуз, воздушней мазурки Шопена. И свет я вдыхаю, и звук, лучи надо мною играют, я вижу: на кладбище мук опять семена прорастают. О пращуры давних веков, влюбленные в музыку дети, я душу открою без слов сокровищам лучшим на свете. Сирени и розам дивлюсь, мне радость доносит антенна, прозрачнее тела медуз, воздушней мазурки Шопена. 1929 ПОГАСНЕТ ЦВЕТ АПРЕЛЯ
Погаснет цвет апреля, и отшумит весна, и будет лето зелено и глубь ясна. В ту глубь заглянет осень и загрустит сама, и под гуденье сосен придет зима. И нет тем дням покою: весной сойдет снежок, откроется с тропою след чьих-то ног. И вновь цветут черешни и зеленеет луг… День нынешний, вчерашний — извечный круг. И я в том круге с вами душою молодой: спадаю, поднимаюсь с днепровскою водой. 1930 ПОДОЛ
Созвездье Треугольника слетело на шири вод, на сумрак мостовой, на темноту низины луговой,— и взгорье удивленно онемело. На плесах парусов перо бледнело; звук в лунном свете падал сам не свой; в монистах огневых над синевой моста громада, как мечта, светлела. И подивился Володимир-князь, увидев с кручи световую вязь: «Как чудны озаренные просторы! Мне эта высота нужна едва ль, померк мой крест, и потемнели горы…» — И двинулся в неведомую даль. 1930 ЧУДО
Все — удушавший воздух, камень хмурый — исчезло, словно мой кошмарный сон… Ветвистых кленов юный батальон высоко расстилает шевелюры. Дубы бегут с горы, как буйны туры… Пообочь сосны — целый храм колонн (а на небе полоской — синий лен, и чуть мерцают золотом бордюры). Вдруг смоляной шатер небес пробит: какой размах! И Днепр, как змей, блестит, на горизонте Междугорье встало… Под ним долина в дымке, как ладонь… А над мостом созвездье засверкало — и занялся Подол. Огонь, огонь, огонь… 1930 ЧЕРНИГОВ
Чернигове, за смелого Мстислава на Севере вступал ты в шумный спор, тягаясь славой с градом Ярослава,— во мгле веков заглох тот разговор. Когда ж Разор надвинулся кроваво и бурный Киев дал врагу отпор, ты, господине — тягостный позор! — в монастырях попрятался лукаво. А ныне ты над тихою Десною сияешь златом княжьих куполов, садов укрывшись зеленью резною. Теперь уже не устремишься к бою, с литвином к смертной брани не готов: Могила Черная довлеет над тобою? 1930 НА ХОРТИЦЕ
Тут сечь была, вели гульбу майданы, казацкие дымились курени, тут спорили с серьмягами жупаны, и пели песни гордые они. А ныне все укрыли баклажаны, картошка, огурцы, где ни взгляни, деды лишь да могильные курганы припоминают канувшие дни. Смотри на север: там стальные своды легко коснулись голубых небес и рассекла стена живые воды. А на горе вздымаются заводы. То новый дух степей, то Днепрогэс, то грозный властелин природы. 1930 ГОРОД ГРЯДУЩЕГО
Круги, прямоугольники, квадраты; среди бетона, стали и стекла радиомузыка и автоматы, а надо всем — победный знак числа. Везде сады. Убранства их богаты, и переливчато роса в траве легла, с небес лазурных заревом заката свисает золотисто мушмула. Тут все — одна семья, где не слыхали угрюмых слов: застенок, плаха, кат, где радости труда, а не печали, предательства кинжал не обнажали, где каждый равен — среди братьев брат, а силу власти — разуму отдали. 1930 «Вставай на путь суровый и негладкий…»
Вставай на путь суровый и негладкий, не спотыкайся, не гляди назад. Уже ноябрь холодный, хмурый, хваткий с берез, с дубов сорвал скупой наряд. Стальною дымкой затянуло дали, и сквозь нее столбы дымов встают. И не желтеют мальвы там в печали, а труд и песня в пламени цветут. Круши скалу традиций вековую, прах несвободной жизни отряхни. Кто выпил чашу пенную, хмельную, тому уж нет пути в былые дни. 1930 «Спустившись в глуби, в сумраке печальном…»
Спустившись в глуби, в сумраке печальном шахтер привычно, как подземный гном, в породе горной движется с кайлом, руду ли, уголь рубит в штреке дальном. Не сном химерным, вымыслом астральным,— а в домн огне, в Гольфстриме золотом руда легко расплавится, потом железом станет в гимне триумфальном. Поэт, не бойся жизни глубины, бросайся в будней шум из тишины, и ты добудешь драгоценный камень. Грани, шлифуй свой радужный опал, вложи всю душу — пусть играет пламень для всех людей — вот высший идеал. 1930 VICTORIA REGIA
Три ночи ты, в своей поре прекрасной, цветешь, расправив на воде листы, округлые, большие, как щиты, и посреди цветок крестообразный. Белеешь, словно снег в горах алмазный, ну а потом в зените красоты вдруг розовеешь, как фламинго, ты и, наконец, зарей пылаешь ясной. Вот — дивный путь моих метаморфоз среди метелиц, ураганов, гроз, играющая радугой триада. Мой первый цвет — лилейный звон равнин, второй — раскрылся светлой розой сада, а третий — страсти пламенный рубин. 1930 НА МОГИЛЕ РУДАНСКОГО
Майфетову и Зерову
Как на Голгофу, мы брели к могиле по пустошам седым чужой земли, заброшенную кое-как нашли среди оврагов, можжевеля, пыли. И видим горестно, что травы обступили плиту разбитую, и листья замели, но надпись полустертую прочли и силу слов обычных ощутили. Покинутый, осиротелый прах! На брошенном погосте в лопухах нашел жилище наш бездомный гений. Прообраз дней его — Лаокоон, а смерть его в борьбе, среди гонений не украшает лавром пантеон. 1930 КАМЕНЕЦ
Над широтой земною в сини гордой химерой каменною выше скал он, как рондель причудливый, витал, узором странным оттоманской чорди. Округи сторож, словно конь на корде или журавль, минарет торчал среди домов, он словно бы мечтал в овитом синей дымкою фиорде. Пропорций совершенство! И чисты застывших форм суровые черты. Поэма, созданная из гранита. Но в очи башен стройных загляни: там тьма средневековая сокрыта, кровь, ужасы, пожарищей огни. 1930 СИМФОНИЯ
Расцвела эстрада медными громами, окатив каштаны, оглушила даль и плеснула звонко в заревое пламя — скрипками искрится голубой хрусталь… Жалят и целуют флейт палящих осы, бархатных гобоев ластятся шмели… Сердце молодое пьет густые росы, жить, творить мечтая для своей земли… Все безумней скрипки, яростней фанфары оглашают плесы темного Днепра,— но Днепра не видно… Чьи-то это чары. Или струнных звуков странная игра. Море, тускло море — только мол из мела (и летучей мышью в облаках луна), корабли на рейде встали онемело, и заря на реях далеко видна. 1934 ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ
Я думал, ей всего достало в теле: и образов из солнца и стекла, и звона слов, неслыханных доселе, и музыки сердечного тепла. Взлетев дрофой на ветер молодецкий, она аж задохнулась. На лету, как пулею пронзенная стрелецкой, и пала на калиновом мосту. Тогда опять пустил я душу голой, в полет душа бесстрастная ушла, неслась, в снегу воркуя, словно голубь, пока ее пурга не замела. Я отогрел замерзшую и в тело оправил, словно ювелир алмаз, чтобы она, как радуга, горела, чтоб золотистый блеск ее не гас. И в сонное течение артерий я влил не кровь — палящий зной Гавай, и, как творец счастливой Галатеи, воскликнул вдохновенно: «Оживай!» И заглянул ей в очи, в них искрится иное небо, свет иных высот, в них новых зорь забрезжили криницы — и новая душа твоя цветет. 1935 ЗИМНЯЯ СКАЗКА
(Утренний Киев из моего окна)
Иней бел, чернеют нарты, знаки стужи мастеров… Это тундры стылой недра? Кто в блестящий ярко натрий заковал горбы холмов? Спят киты, из туш-утесов пена гейзеров, упал пар на светлый пух торосов,— только смоляную косу расплетает Арсенал. Гейзер сизый, гейзер синий — то ж яранг моржовых дым, что, взлетая, тает в стыни, в неподвижности пустыни он подвижен сам-один… Он встает в ветвях склоненных, парусов клубя дымы, в самоцветах рам оконных, светом радужным зажженных кристаллографом зимы. Вдруг взвился он, меднолицый, ускоряя тяжкий ход — и уж вот в моей светлице полки осмотреть стремится, в каждый глянуть переплет. Значит, вата — только маска, а полярный этот вид — зимний сон, мороза сказка. — Леденит из снега каска… — Только что ж лицо горит? Значит, там огонь пылает, подо льдом не засыпал пульс артерий, ритм играет, полным ходом выступает на Печорской Арсенал. 1935 ТОМАС МОР
Он полил кровью сказку золотую про дивный остров счастья и труда — как казнь его, неправую и злую, ее не позабудут никогда. Четвертовать, втащив его на плаху, и сердце вырвать! — был король жесток. Но, сжалившись, палач горбатый с маху лишь голову упрямую отсек. Бессмертной сказки слава осенила своим крылом кровавый эшафот, не потускнев, скрывалась и всходила, светясь зарею синею с высот. Утопию искали кондотьеры, пираты, снаряжая корабли, конквистадоры и бандиты прерий, отважные безумцы всей земли. Лишь только там отверженные носят златые нити, перстни — все равны — из Индии, и с Кубы, и с Самоса манят их в путь сокровищами сны. Утопию искали гуманисты, к ней донкихоты шли со всех сторон и музыканты, зодчие, артисты, творцы газелей нежных и канцон… И все впивались в книгу колдовскую, ее чудес на свете не открыв, и плакали мечтатели, тоскуя, а Гитлотей был так красноречив. Прошли века, как выстрелы, гремучи, как дым седой, ползучий, не слышны,— внезапно в море, солнцем из-за тучи, заветный остров встал из глубины. Искатели стремятся отовсюду, глазам не верят собственным, и вот: одни смеются, радуются чуду, ну а других отчаянье берет… 1935 Павло Филипович
© Перевод А. Струк
«Промчалась ночь, тревожна и бесславна…»
Промчалась ночь, тревожна и бесславна. Враги степями рыщут, всё губя. Когда ж на вал ты выйдешь, Ярославна, Нежна душой, тоскуя и любя? Безумный ветер мечет стрелы с силой, И солнце жжет и землю не щадит. А я не вижу, где же руки милой, Кто жизнь мою от горя защитит? И лишь Кончак внушает дочке властно: Пусть пленник верит: мы — его друзья… Коварство, страсть, измену не напрасно В чужих напевах ощущаю я. 1922 «На разбой камням многотонным…»
На разбой камням многотонным, На жестокую сечу ветрам, На расправу зверям, которым Не нужны ни цветок, ни храм, Отдаю смятенную душу И холодных мыслей поток, Жду, надеюсь, — а вдруг обнаружу, Что идет наконец Пророк? Над землею солнце пылает, Заливает небес лазурь, Рядом сердце, что умирает, Отрешась от любовных бурь. И в бескрайней стране покуда Не возник, из праха восстав, Лазарь. Только ночей остуда Проплывает над морем трав. «Единой воле этот мир подвластен…»
Единой воле этот мир подвластен, Единый путь предсказан нам уже, А смерть придет, — кто счастлив, кто несчастен,— Завет единый сохраним в душе. Спасая красоту, спасутся люди, Жизнь зашумит над гарью пепелищ, Великая мечта недаром будит Всемирным звоном всех, кто слаб и нищ. Века летят, но в необъятном море Не гаснет солнце, и земля жива, И ждут своей гармонии в просторе Зверь, человек, цветок и синева. «Когда летят, как стаи, плотно…»
Как страшно!.. Человеческое сердце совсем очерствело. П. Тычина Когда летят, как стаи, плотно Скупые, серенькие дни, Когда сама земля бесплодна И в небе не горят огни,— Когда лишь старцы и калеки Вокруг, и пустота сердец,— Забудь и ты, забудь навеки Мои страданья наконец И то, что все мои надежды, Любовь, и страсть, и похвала, Прошли. Теперь себя утешь ты, Что нежной не со мной была. Вся боль моя в былом растает. Я изменился, ты не та. Над нами вечность пролетает — Пустынен путь, и жизнь пуста. И я, разрывом тем томимый, Смогу ль забыть твои черты? Я слышу только голос милый И вижу мир, пока в нем ты. «Привел июнь волшебную теплынь…»
Привел июнь волшебную теплынь В притихший сад, в поля — им нету края, Цветок, синея, не звенит; динь-динь, Когда пчела коснется, пролетая. Лишь нежный кубок наклоняет к ней И тянется за бабочкой бесшумной. И каждой мошке предлагают: пей! Цветы, чей спектр — в гармонии разумной. Учись тому, когда придет твой день — Отдать народу мед любви прозрачной, Пусть краски песен радуют людей, Пусть их повсюду ждет прием удачный. И незаметно передай векам Любовь, добро, — нуждаемся в них все мы. Смерть неизбежна, ты исчезнешь сам, Но сотни раз взрастут твои посевы. 1922 «Кому не грезилось, что незнакомка-Муза…»
Кому не грезилось, что незнакомка-Муза Прекрасной девушкой, приветливой и стройной, Во времена далекие являлась Поэтам радости, любви и красоты И даже нежною свирелью удивляла, Наигрывая песни им свои. И всем сдавалось, что беспечную усладу Счастливцы с нею обретали в роще, А может быть, над родником прозрачным, Где солнце искрится, и где смеется месяц, И где без ветра шепчется камыш. Не верьте грезам и усопшим не внимайте! Ветрами, страстностью и жаждою степей, Тоской удушливой и буйными дождями — Несется бурно жизнь над всеми нами, Нуждаясь в том, чтоб строй в ней был и лад. Вдруг просыпается мелодия мажора На дне тревожной и тоскующей души, И сам дивишься своему творенью,— А если кто-то предположит — веришь, Что был обласкан незнакомкой-Музой. 1922 «Круг тревожный желтых пятен…»
Круг тревожный желтых пятен, Слов бездушных череда… Может, солнца свет закатен? Ну, а если нет, тогда Мне б вернуть не краски мая И не розы, не огонь (Это радость, но шальная, Как песок, что жжет ладонь), А хрустальный день на воле, Молодого сердца зов, Труд и песню в чистом поле, А на горке — скрип возов, Птиц, собравшихся к отлету, Гладь озер, где гаснет звук, Легких мыслей позолоту И беспечный час разлук. 1923 «Горбится, горько рыдая…»
Горбится, горько рыдая, День, подытожив судьбу,— Бондаревна молодая, Мертвая, стынет в гробу. Туч собирается свора, Стонет толпа: — О злодей, Власть твоя кончится скоро, Собственник темных людей! Черное шепчется жито, Ветер стучится в окно; Меду-вина не испито, Будет, ой будет вино!.. 1924 «И вот напоследок я слышу…»
И вот напоследок я слышу Бездушное слово: прощай! Миную Госбанка афишу, Во мне утихает печаль. Напрасна попытка — смириться, Хоть я к примиренью готов. Ведь поймано слово, как птица, В воздушную сеть проводов. Ему улететь не придется, Глухую тоску унося, Ведь солнце повсюду смеется, Эпоха веселая вся. 1924 «День светлый притомился и притих…»
День светлый притомился и притих, Дав глубину лазурному покою, Нисходит солнце тихо за рекою К раздолью грустных вечеров моих. Надолго остановится у них И пламенеет позднею красою, Как будто бы приводит за собою Ряд миражей кроваво-золотых. Окончен день. Но лучезарно-нежный На синь небес и на простор надснежный Разлился свет, и долго нету тьмы; Лишь месяц серебристый тенью вышит, Узоры темно-синие он пишет На пышных одеяниях зимы. МОНОМАХ
Он с башни-вежи Глядел на бор. Там след медвежий И волчий взор. И бродят туры — Цари лесов, И дуб там хмурый, И клекот сов. Глядел — и крепче Копье сжимал, А сокол-кречет Ему внимал. Воловья выя, Громо́вый крик;. Не Византия,— К степям привык. В победу веря, Кольчугой скрыт, Рогами зверя Не будет сбит. О Мономаше! Не уверяй, Что счастье наше — Покорность, рай. В прах обратится Чернец-монах, Копье ж и птица — В твоих руках! Гремит отвагой На все века Тот крик варяга,— Гроза врага! 1923 «Месяц сияньем скуп…»
Месяц сияньем скуп После багряной зари. Город — каменный куб, Сонная грусть — фонари. Делу служить охоч, И не заметил я, Как уходила ночь Тихо в немые поля. Делу служить охоч,— Книги, бумага, стол. Все неудачи — прочь! Мыслям даю простор. Будто и нет стены, Будто исчез потолок, Вижу: идут чабаны, Путь их тернист, далек. Слышу твой первый крик, Пращур мой, крик земли, Ты ведь с пещер привык Слушать людей, что злы. Темным сказал: «мое — Женщина, конь, стрела»… Сын за тобой встает, Солнце узрев и орла. Первая мысль летит В необозримый мир, Первая песнь звенит, Славя солнце-кумир. Всюду парит орел, Солнце светит для всех. Мир человек обрел, Радость рождает смех. Может, не сын — лишь внук, Может, не внук, а все — Станут детьми наук, Гимны споют красе. Света и тьмы игра, Ум в небеса устремлен, Жаждет любви, добра,— Сбудься, мечтателя сон!.. 1924 «Лезвием слов…»
Лезвием слов Клады наметь. Голос наш нов — Гневу греметь. Черным полям — Острый лемех. Слышит земля Песню-разбег. В синий эфир Мчись, самолет! Наш ныне мир Дерзких высот! Строим в труде Радость и смех,— Ищем везде Счастье для всех! 1924 СПАРТАК
Гордый Рим… Победы легиона… «Энеиды» бронзовой строка… В наши дни, когда красны знамена, Кто вспомянет прошлые века? Консулы и преторы — до них ли? Лесбия, Катулла не ласкай! Игрища бесстыдные утихли, Колизей, из мглы не возникай. Новый век… И ныне в каждой школе Юноши, любители погонь, Полистают книгу Джованьоли И прочтут про гнев и про огонь. Он выходит, гладиатор смелый, На арену двадцати веков С тем, кто жизни делатель умелый. Нет преград для них и нет оков. Новые взрастают легионы С жаждою вселенских перемен. Революций красные знамена Реют, поднимая люд с колен. 1924 «Весь день — над бульварами дождик висящий…»
Весь день — над бульварами дождик висящий, Затихнет и снова польет невпопад. К чему нам элегий мотив моросящий, Потрепанный, словно кашне напрокат? Ты, выйдя на улицу, грохни уда́ло, По камню ударь молотком молодым Для тех, кто в квартирах мечтает устало, И солнце тебе усмехнется сквозь дым. Умолкни, слезливая эта капелла,— Пусть ветром разносится гордая весть: Над городом новый встает Кампанелла И к солнцу взлетят самолеты — не счесть! 1924 «Пусть семена лежат в ладонях сонно…»
Пусть семена лежат в ладонях сонно, Но всходы ясно прозреваешь ты, В них — синий день, в них — корни жаждут солнца, В них — женский смех, в них книжные листы. Я не люблю стенаний одиноких — Зачем давать созвездиям отчет? Ведь мысли не достигнут сфер высоких И мир неведомый их не прочтет. А ты, земля, тепла и так нарядна, Гудят об этом людям провода. Расстелет ночь свои сырые рядна, Покажется, что это — навсегда. Мечта, надежда, стон и сожаленье,— Утонут в предрассветной серой мгле, Но зоркое, иное поколенье Уже растет на молодой земле. 1925 ЯМБЫ
Застряла где-то снежная зима С морозными ветрами. Даже странно, Что в городе давно уж листопад — Ведь так прозрачны, так теплы, бодрящи Приходят дни с манящего востока, Как будто вскоре им не угасать. Покоем веет от дерев безлистых, Их силуэты черные так броски На фоне синевы небес пустынных. Сегодня праздник. Где же отдыхать, Вдыхая свежий воздух полной грудью, Как не в садах, что выведут к Днепру, Над берегом высоким и крутым. Заметишь издалёка: столько люду, Как мух, там, где трава пожухла, И на лужайках. И над самым краем Стоят, к ограде парковой склонясь. А по дорожкам новый люд подходит — Поодиночке, парами и группой, Юнцы и пожилые, дети, няньки, Красивые или просты обличьем, И всех переполняет их отрада, У всех желанья ясные, простые. Приятный час покоя без печали, Короткий отдых от дневных трудов, Не он ли им кладет свою печать На лица незнакомые, чужие; Не он ли заставляет заглядеться, Когда до верхней добредёшь аллеи, На даль, залитую голубизною, На темь воды и бледные пески, На пароход, медлительно плывущий, И на леса густые, там, левее, Где пригородным селам так уютно. А наглядишься — словно бы напьешься Воды из родника природы вечной, И станешь кротким, добрым и печальным. Покажется: все так же беззаботны И счастьем маленьким своим довольны, Погодой, Киевом и выходным. Гляди: прошли задумчиво-почтенно Супруги-долгожители, ведя Подстриженную смирную собачку. А вот под желтым зонтиком красотка (Зачем он? — Ведь ни зноя, ни дождя…) Накрашенная. Серыми глазами Она толпу лениво изучает. Вот юноши, под деревом разлегшись, Вдыхают дым дешевых папирос. Как много тех, кто жаждет отдохнуть От ссоры, горя, мыслей и работы,— Ведь солнце мечет золотые стрелы И согревает смех приветствий, шуток, Как будто над садами не гремел Гром пушек революции, как будто Среди аллей широких — не могилы Ее героев, мстителей, борцов, А торгашей, помещиков — всех «бывших», Что в мир иной тщеславно отошли Под похоронный звон и скупость слез Родни, чьи души жадность пропитала. Она, наследство растащив, забудет, Да заживет богаче и вольней. …Из сада вышел я и вниз свернул На улицу, ведущую к Музею. И вижу: дом, размером невеликий, И мраморная на стене доска Гласит: «Здесь собирались декабристы». Меня коснулся снова свежий ветер, Я ощутил дыхание борьбы, Извечное сраженье поколений Запало в сердце. Но уже кругом Шумел весь город и неслись трамваи, К себе влекли витрины и афиши, Подростки предлагали покупать Газеты, пачки папирос. На лицах — Печать иной заботы. Ведь на них Наметила начальные морщины И светом неподдельным засияла Другая жизнь… Ноябрь, 1926 НОЧЬ
Пришла и золото свое Рассыпала над сонным миром. Достанет сказок у нее Всем-всем — и милым, и немилым. Всех зачарует: речки гладь, Цветок, ребенка, — всю картину, И за долиною долину Начнет туманом выстилать. Не спит лишь старая земля,— Она в любую ночь, как в эту, Старается свои поля Небесному подставить свету. «Я ждал, что пройдет тоска…»
Я ждал, что пройдет тоска, Ты крылья души расправишь И нежно твоя рука Коснется вновь белых клавиш. Но был твой мотив тосклив, И комната словно темнела, Мелодии скорбной разлив Остановить ты не смела. И стала печальней лишь В жилище, где тени стыли, Казалось, что ты стоишь Одна в молчаливой пустыне. Всё меньше — света в глаза, И — неба синь пропадает, И гибнет твоя краса, Навеки, навеки тает… СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА
Если у вас ледяное Сердце, — оттает оно! Вспомните время иное, Детство, — в нем сказок полно. Так подшутить над парнишкой Лишь королева могла: Сделала сердце ледышкой, Холодом душу прожгла. Вьюга нагрянет лихая, Так, что не сыщешь следа, Будет разыскивать Кая Бедная девочка та — Милая Герда, отважно, Верная дружбе душа, Выйдет, хоть будет ей страшно, В путь одиноко спеша. Все одолеет преграды, С Каем вернется, и вновь Сад расцветет и левада, Вспыхнет, как солнце, любовь… Сказка, где время иное Радостью, счастьем полно. Сердце у вас ледяное? Пусть же растает оно!
