Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты был прав, Лангвард. Я слышал достаточно.
Потрясение и гнев на мгновение лишили царицу разума и дара речи. Потом с криком:
— Лангвард, это измена! — она вонзила лезвие Хранителя Царицы в сердце предателя. Житель равнины извлек меч и приблизился к ней. Теперь на лице его отразилась радость, как будто у него на глазах не убили только что сообщника. Убийство для этого человека ничего не значило.
— А ты, женщина, — насмехался он, — подняла руку на человека, состоящего на службе короля, и потому обвиняешься в измене. Тебя повесят.
Окно находилось слишком далеко от нее, иначе она выпрыгнула бы, чтобы не доставить удовольствие видеть царицу в кандалах и на виселице. Она хотела броситься на его меч: что-то в его позе говорило, что он и к этому готов. В отчаянии, загнанная в угол, она воскликнула:
— Джонкара! Мстительница за женщин! Останови его руку и помоги мне отомстить, чтобы он понял, что мы женщины, а не домашний скот.
Движения ее противника замедлились, потом совсем замерли. Тело Лангварда, которое медленно оседало, тоже застыло. Теора не могла ни шевельнуться, ни заговорить. Наконец застыли не только ее движения, но и мысли. Последней было воспоминание о старинной волшебном сказке о спящей принцессе, которая просыпается от поцелуя принца. Теора горько улыбнулась. «Сойду за рыбачку или девку пиратов-салкаров», — подумала она. И тут мысли ее замерли.
Прошло несколько дней, прежде чем леди Нарет снова пригласила к себе Арону. Она спросила только:
— Откуда это предание?
— Оно одно из самых древних, — сразу ответила Арона, — и приписывается Варине, женщине-фальконеру, подруге матери моего клана. Никто не может сказать, насколько оно правдиво, но у нас нет и причин в нем сомневаться.
«Ответ истинного ученого». — Удовлетворенная, леди Нарет отпустила девушку и долгое время не приглашала ее, продолжая читать.
Эти дни девушка из деревни фальконеров свободно бродила повсюду. Она проведала своего мула и смотрела, как работают конюхи. Она исследовала древний полуразрушенный комплекс строений — и уцелевшие башни, и те, что обрушились. Смотрела на окрестности с их высоких холмов, разглядывала упавшие камни и гадала, что из них было построено. Постепенно она узнавала обычаи и пути Лормта.
Никто не тревожил ее в аскетической каменной келье, никто не помогал ей. В первое утро она носила полный ночной горшок целые мили по коридорам, прежде чем кто-то подсказал ей, где находится такое место. Она не умерла от голода только потому, что мальчишка-проводник, который сопровождал ее к леди Нарет, по пути показал столовую.
Здесь в любое время суток можно было поесть, и Арона гадала, что отдает Лормт поварихам в обмен на пищу. А может, это ученики и подмастерья, которые по очереди работают на кухне, как делали у нее дома? Но когда она спросила у одной поварихи, та только рассмеялась и сказала:
— Я, госпожа, готовлюсь в ученые? Ну, это не для меня.
Арона продолжала бродить, готовая в любую минуту уйти, если ее попросят. Но никто не просил. Многие престарелые ученые просто равнодушно смотрели на нее, хмыкали или произносили что-нибудь более вежливое. Например: «Чем могу быть полезен?»
Она видела длинные стойки со свитками. Свитки запылились, многие начали гнить. Видела кошку, спящую на груде рукописей, в специальном ящике для них. (Кошка была маленькая, чистая, черно-белая, и со временем Арона с ней подружилась.) Руки девушки чесались, ей хотелось положить каждый свиток на место; постепенно она вырабатывала систему их расположения. Некоторые она читала, но ее больше интересовал сам Лормт. Кто основал его и с какой целью? Как он снабжается, и каковы его взаимоотношения с разбросанными вокруг фермами? Как решаются споры, и что здесь считается подобающим и неподобающим? Это ей нужно было узнать прежде всего, потому что она видела в собственной деревне, как споры и ссоры возникают просто из-за разного понимания хороших манер и приличия.
— Давным-давно, когда он-женщины жили с нами в мире и согласии за морем, — Арона начала рассказывать длинное предание испуганным жителям Риверэджа, которые, спасая жизнь, забились в пещеру от страшных деяний снаружи, — жила девушка тринадцати лет, которую звали Мирра-Лиса. Она считалась главой своей семьи, потому что ее мать умерла. У нее были две верные он-сестры, старше ее, но она была единственной дочерью и потому возглавила семью.
— Тогда существовал обычай: глава семьи должна была приручить дикую лошадь, чтобы показать свое умение. Но на этот раз Мирре-Лисе не повезло.
Арона зловеще понизила голос.
— На их деревню напали дикие самцы с равнин. Они, подобно волкам, не знали ни приличий, ни доброты. Они напали на Мирру-Лису и в своем безумии перебили ее стражу. Они поступили с ней и с ее стражницами, как поступают фальконеры. Потом их он-госпожа, по имени Тсенган, дочь неизвестной матери, положила Мирру-Лису на свою огромную прирученную лошадь и поехала к вратам своего большого укрепленного дома, криком призывая ее он-сестер. Тсенган пообещала им пощаду, если они поклянутся относиться к ней как к своей матери и госпоже во всем, и, чтобы спасти свою жизнь, он-сестры Мирры-Лисы согласились.
Эгил, слушавший в темноте, нахмурился и покачал головой. Такая выдумка — он решил, что это, конечно, любовная история, — не напугает женщин и детей, хотя может их отвлечь. Он был лучшего мнения об Ароне. Впрочем, чего ждать от девчонки?
Арона продолжала гневным голосом.
— Эта Тсенган заперла Мирру в ее комнате и не разрешала ей ни говорить, ни выполнять свои обязанности главы семейства, но била ее, как жестокая госпожа, добиваясь покорности, и каждую ночь проделывала с ней то, что делают фальконеры, пока в ней не зародилась дочь. И тогда Тсенган сказала, что отдаст ее нерожденную дочь другому дикарю, у которого она будет рабыней, и этого Мирра вынести не могла.
Тсенган также жестоко угнетала членов семейства Мирры и всех остальных. Дикари стали хозяйками в каждом доме, им разрешалось бить женщин и их детей, некогда свободных и гордых! Они перебили целительниц и мудрых женщин. Каждая девушка становилась рабыней дикаря, и дикари каждую ночь приходили к ней. Похоже было на посещение фальконеров, которое затянулось навечно. — В голосе Ароны звучал искренний ужас. Леатрис вздрогнула. Она плохо представляла себе, что означает посещение фальконеров, но, очевидно, нечто невыразимо ужасное произошло в доме женщины-лисы.
Голос Ароны смягчился.
— И вот однажды, когда Мирра сидела в своей комнате и думала, как ей освободиться от безумца, в окно влетел сокол. Некоторые утверждают, что это была сама Джонкара. Сокол сел ей на плечо и сказал: «Женщины фальконеров должны бежать через горы за море». И Мирра поняла, что освобождение близко. Она послала свою прирученную лису с запиской за ошейником, чтобы она побежала за соколом к дому госпожи соколов. И принялась ждать. Но освобождение не приходило.
В пещере послышались вздохи. Голос Ароны звучал сильно и звучно.
— Она поняла, что должна позаботиться о своем спасении сама. И вот однажды ее безумная он-госпожа обвинила деревенскую женщину в колдовстве и заставила Мирру, одетую как глава семьи, смотреть, как эту женщину сжигают живьем. Причем, она сделала так, чтобы все подумали, будто это приказала сама Мирра, которая день и ночь спорила с ней, просила о справедливости, и никакие побои не останавливали ее. И тогда Мирра поняла, что она должна делать.
Эгил нахмурился. Нет, пожалуй, это не любовная история. Скорее рассказ о женском мщении.
Арона заговорила многозначительно и негромко.
— Мирра тайком поговорила с женщинами в своем доме, с теми, кто знал, что она их защищает, пытается о них заботиться и уберечь от безумца. Она договорилась с поварихами и с теми, кто прислуживал за столом. Своих он-сестер она не поставила в известность, потому что они поклялись повиноваться Тсенган и не причинять ей вреда, чтобы спасти жизнь Мирры, а они никогда не нарушали свою клятву. Она уговорила своих женщин найти какой-нибудь предлог и запереть ее двух он-сестер в комнате. Она подсыпала им в вино порошок, чтобы они уснули. Закрыла их, чтобы они могли сказать, что не нарушили клятву, потому что были беспомощны.
Арона помолчала.
— Затем она подсыпала в вино безумцев еще большую дозу и убила их всех. Некоторых ей пришлось добивать ножом, другие умерли от снадобья, но она их всех перебила. Потом она нашла своего коня и поскакала как могла быстрее к Дому Сокола, который безумцы осаждали и грабили много лет, но не могли взять. Мирра хотела рассказать своей двоюродной сестре женщине-соколу, что она свободна, а самцы мертвы.
В пещере царила мертвая тишина. Эгил думал об этой исключительной жестокости женщин давних лет. Голос Ароны зазвучал торжественно.
— В обычае тех лет было каждой женщине брать себе он-самца, который становился ее сестрой, чтобы он зачинал с нею дочерей. Такой самец назывался… — Она произнесла незнакомое Эгилу слово; очевидно, оно обозначает «муж». Ему захотелось позже отвести ее в сторону и разобраться в этом и в других вопросах. А Арона продолжала рассказывать.
— У родственницы Мирры, женщины-сокола, тоже была он-сестра-подруга, и эта он-сестра поступала так же, как дикари. Она стала хозяйкой Дома Сокола и госпожой леди сокола, она договорилась с Тсенганом о дружбе и общей борьбе с другими разбойниками. И когда Мирра-Лиса пришла к ней, окровавленная, оборванная и измученная, ложная родственница обругала ее, обвинила в предательстве своего «супруга» и ее народа. Назвала ее злым неразумным ребенком, который действует, не понимая, что творит.
Снова в голосе Ароны прозвучал гнев.
— Мирра очень рассердилась, потому что ценой огромных страданий спасла всех от злого разбойника. Но к ней пришла дочь женщины-сокола и поклялась быть ее сестрой и навсегда остаться с ней. Так и было.
Позже такие, как «муж» женщины-сокола, стали фальконерами. Они убили Мирру-Лису, как убивали всех, кто сопротивлялся их воле, и тогда женщины решили жить отдельно, потому что не осталось он-женщин, которые понимали бы приличия и доброту. Никто из нас не знает, почему они перестали вести себя достойно и сошли с ума, но мы не могли этого вынести. Поэтому разрешили им навещать нас только раз в году и то только в том месте, которое они для нас построили, в стороне от нашей деревни, где мы живем, и только с одной целью — дать нам дочерей. В обмен на это они забирают наших сыновей и делают из них фальконеров.
Арона перевела дыхание.
— Да будем мы все храбрыми, как Мирра-Лиса, и чтобы нам никогда не пришлось убивать или быть убитыми!
Эгил нахмурился. Плохое заключение для такого злого рассказа! Если Мирра не была опозоренной и изнасилованной, а являлась законной женой Тсенгана — глупой женщине нужно было объяснить это с самого начала, — в таком случае ее поведение — верх предательства. Неужели Арона считает героиней женщину, которая отравила собственного мужа? Эгил не мог в это поверить. Должно быть, просто наизусть рассказывает древнюю сказку, не понимая значения. Иначе как можно вывести из нее мораль и урок?
Когда они выйдут из пещеры — если выйдут, — он должен переделать эту сказку. Таков его долг как будущего хранителя записей деревни. И, конечно, совершив это, он сделает большой шаг к своей цели. Конечно, старуха привязана к старью, хотя оно и не имеет смысла. Но он и об этом позаботится.
Огни у входа поднялись выше, над горами раскатился гром, как бой гигантского барабана. Ветер заносил в пещеру ледяной дождь. Жители деревни отодвигались все глубже и глубже. Нельга, дочь Олвит, дрожащим голосом прошептала:
— Никогда не забуду праздник своего совершеннолетия!
Несмотря на ужас, Леатрис, дочь Хуаны, рассмеялась.
— Ты хочешь сказать, что предпочла бы стоять у стены, дожидаясь, пока Осеберг или Эгил не пригласят тебя танцевать? Когда у нас случались праздники, мама всегда заставляла меня петь и играть на арфе для гостей.
— Значит, ты сочинительница! — обрадовалась Нельга. — Офелис будет так рада, что в деревне появилась девушка, которая умеет петь! Свою последнюю помощницу она потеряла, когда та родила. Родился двухголовый ребенок, такой ужасный. Женщина плакала неделями, потом сочинила песню для целительниц и больше никогда не разговаривала. О, — вспомнила Нельга вопрос Леатрис. — В нашей деревне хозяйка должна приглашать гостей на танец. Я рада, что ты рассказала мне, как принято у вас. Я не хотела бы, чтобы Эгил решил, что мы невоспитанные. Леатрис, а ты можешь песней разогнать бурю?
Снова послышались раскаты грома, и так близко, будто молния ударила в эту самую гору; снова в пещеру занесло капли дождя. Леатрис посмотрела на Нельгу и неуверенно затянула балладу, которую пела в пастушьем лагере. Осеберг подхватил, добавив свой бас; Эгил тоже присоединился к ним. От этой песни они перешли к трагической «Клятве вдовы», потом к веселой «Болотной девушке», затем к забавной песне о фермере и его жене, которые ежедневно пытались заставить работать друг друга. А потом Леатрис запела еще более веселую песню о том, как кролик перехитрил лису.
Гора задрожала, словно в родовых муках. Леатрис пела, хлопая в ладоши:
—
Деревенские девушки тоже захлопали и со смехом подхватили:
—
Снова содрогнулась гора; грохот, подобный грому, на этот раз не прекращался. Постепенно он все усиливался, становился громче и глубже, глубже и громче, гора тяжело вздрагивала, потом затряслась. Пол пещеры наклонился вправо, потом влево, и перепуганные женщины попадали на грубый камень. Закричали дети, животные поддержали их блеянием, лаем, квохтаньем — как и полагалось каждому. Гора тряслась, словно пыталась избавиться от паразитов.
Ослепительно белая вспышка озарила вход. Арона прикрыла рукой глаза и с ужасом смотрела на очертания костей, ясно просвечивающие сквозь плоть. За ними она различала знакомые очертания Соколиного утеса. Но этот утес рушился и распадался, как детский домик из снега в оттепель. Свет погас, и временно ослепшие жители деревни закричали. Где-то заплакала женщина. Снаружи продолжал идти дождь, теперь он слегка напоминал обычную летнюю грозу.
От груды тел, лежащих на полу, доносились слабые стоны. Арона ощупью добралась до них. Волшебницы, стоявшие на страже у входа в пещеру, теперь лежали неподвижно. У одной медленно дергалась нога.
— Госпожа Флори! — закричала Арона. — Госпожа целительница, скорее сюда!
Первой подошла девочка-пришелица Ханна, за ней ее хозяйка. Втроем они перевернули первое тело. Госпожа Флори прижалась к груди волшебницы. Потрогала ее лицо, подула в рот. Так же она поступила и с остальными.
Две мертвы. Одна живая, но она очень слаба. Несогласная лежала, как мертвая, но пульс у нее прощупывался, лицо посерело.
Госпожа Флори позвала на помощь. Женщины из деревни Риверэдж медленно собирались у выхода из пещеры. Они сделали матрацы из шалей и плащей, одеял и запасных платьев и уложили на них двух живых волшебниц. Потом, сами уставшие до смерти, попытались уснуть.
Когда наступил рассвет, холодный и серый, с багровыми облаками над головой, они вышли посмотреть, что стало с их деревней.
От нее мало что осталось. Все придется строить заново, от погребов до крыш.
И весь урожай этого года погиб.
Рукописи! Арона бежала от пещеры к Дому Записей, плача в отчаянии. Из погреба выскочила Рыжая Малышка и принялась тереться о ноги Ароны.
— Ты, глупая кошка! — радостно воскликнула Арона, распахивая дверь. — Что тебя заставило там прятаться?
— Должно быть, сама Богиня нашептала кошке, как спастись.
Все записи, которые были аккуратно уложены в погребе на полки рядом с запасом кореньев
Кузница Нориэль и жернова Леннис не тронуты. Тяжелые инструменты отлетели, но недалеко. Уцелело большинство погребов. Но поля, дома, посуда и ткани — единственное торговое имущество деревни — все превратилось в развалины и обломки.
Огромное упавшее дерево пробило крышу деревенского зала для собраний. Осеберг и Эгил, взявшись за его концы, пытались его отодвинуть. Нориэль отложила мотыгу, подошла к ним и взялась за середину. Дерево не шевельнулось.
— Дарран! — позвала Нориэль. Эгил оскорбленно посмотрел на нее.
— Эгил, Осеберг, — предупредила Дарран, хозяйка мулов. — Не переутомляйтесь. У нас впереди много работы.
Арона подняла голову и, заслонив глаза, посмотрела на солнце.
— Со всем уважением, госпожа, — резко парировал Эгил, дочь Элизабет, — это вы постарайтесь не переутомляться. Мы с Осебергом займемся более тяжелой работой.
— Эгил Нахальная, — прошептала женщина и усмехнулась придуманному прозвищу. «Эгил Высокомерная», — подумала Арона, начиная раскапывать руины Дома Записей.
Женщины и девушки мрачно и напряженно занялись работой. Как будто началось строительство дома после пожара, но пожар этот охватил всю деревню, и делам, казалось, нет конца. Вначале деревенский зал и Дом Исцеления. Все овощи, что удавалось спасти, делили поровну, несмотря на протесты тех, кто их посадил, потому что иначе люди начали бы умирать с голоду. Молоко госпожи Безрогой и ее сестер разливали по полчашки, а куриные яйца разрезали. Кошек, собак и цыплят выпустили на свободу, чтобы они кормились сами, и старшие девушки погнали овец назад на пастбища, где еще оставалась трава.
Эгил и Осеберг работали, как мулы, и вся деревня удивленно смотрела на них. Начинали они раньше всех, а заканчивали последними и перетаскивали самые тяжелые грузы. Постепенно некоторые более слабые женщины начали заменять их на домашних работах, говоря: «Несправедливо, что они работают намного больше нас и выполняют самую тяжелую работу».
Неожиданно, на десятый день, часовые в утесах подали необычный сигнал тревога: не соколиный крик — фальконеры идут, не крик голубки — пришли дочери Ганноры для торговли, не крик стервятника — разбойники. На этот раз послышался крик перепела: «Чужаки! Нужно их увести в сторону!»
— Я ходила в прошлый раз! — закричала женщина.
— Ну, сейчас не моя очередь, — подхватила другая.
— Где, во имя Джонкары, вуали и платья? — спохватилась третья.
— Арона, ты говоришь на языке чужаков, — отметила старейшая мать деревни, дочь Милены. — Ты, ты и ты, — она указала на несколько опытных торговок, всех в детородном возрасте и привлекательных внешне. Ни одна из них, кроме Ароны, не ходила к фальконерам во время их последнего посещения. С проклятием Арона достала из-за запасов лука в погребе свою гостевую вуаль.
Эгил, который привязывал мулов Дарран к упавшему дереву, остановился.
— Если это чужаки, вам потребуется защита. И кто-то должен говорить за вас, — отрезал он решительно тоном, не терпящим возражений. Прицепив к поясу нож, он пошел за женщинами.
Нориэль и Дарран схватили его за руки.
— Ты не пойдешь. Если они узнают, что среди нас живут пришельцы, это может всем нам принести смерть. Пусть более опытные займутся этим делом, девушка.
Эгил посмотрел на них. Начал объяснить — горько и подробно, что на этот раз они зашли слишком далеко. Арону, молодую девушку, посылают — вопреки всякому благоразумию и приличию! — навстречу чужакам, а он остается дома, как батрак на службе у ее отца. Он плюнул на землю. И тут же одернул себя. Дарран — его нанимательница. Он и есть батрак, пока не займет более достойного положения. Чувствуя во рту горечь, он вернулся к своей работе. Надо это изменить.
Горя от любопытства, Арона вслед за женщинами пошла к началу тропы и домам посещения, где ждали чужаки на прирученных лошадях. От страха у нее перехватило дыхание. На чужаках не было ни птичьих шлемов, ни масок, но они в форме фальконеров. «Так будет выглядеть Эгил, когда станет взрослым», — неожиданно подумала она.
Предводитель почти так же молод, как Эгил, хотя у него на лице, как у козы, растут волосы. Он с серьезностью Эгила обратился к женщинам на том же языке, который все это лето слышит от пришелиц Арона.
— Не бойтесь, — произнес он медленно и спокойно.
— Ваши мужчины прислали нас, чтобы мы вам помогли.
Вынести еще одно посещение фальконеров, так быстро после предыдущего?
Молодой самец, должно быть, заметил их отчаяние, потому что повторил:
— Не бойтесь. Фальконеры — наши союзники. Мы отнесемся к вам со всем уважением, как к собственным сестрам, матерям или дочерям.
Один из чужаков посмотрел на развалины хижин и грубым голосом воскликнул:
Поделиться книгой: