Петербургские окрестности. Быт и нравы начала ХХ века

Особенно охотно посещались кинематографы. Летом 1910 года публике представили новые картины: «Бой быков в Севилье», «Дочь каторжника» и «Адмирал находится в плавании». Среди зрителей были замечены исправник, предводитель дворянства, податной инспектор и земский начальник. Заезжий цирк на Базарной площади показывал «экстраординарные представления»: дамский цирковой кордебалет и «Сенсацию – пантомиму: знаменитый американский сыщик Нат Пинкертон».

Афиша лужского театра «Сатурн», начало 1910-х годов

В имениях вокруг Луги также нередко устраивали костюмированные вечера. «Вечер затянулся далеко за полночь и был очень оживлен, – сообщалось об одном из них. – К сожалению, у некоторых это оживление было вызвано слишком сильным поклонением Бахусу, на что следовало бы обратить серьезное внимание устроителям вечеров».

Курьезное событие, имевшее непосредственное отношение к лужской жизни, произошло в те дни в Петербурге. В столичном окружном суде разбиралось любопытное дело хорошо известного в Луге циркового клоуна Алекса Момино, он обвинялся в оскорблении полицейского пристава при исполнении им служебных обязанностей.

«Преступление» клоуна состояло в том, что, когда пристав давал ему сдачу в пять копеек, Момино сказал: «Возьмите себе на чай». Пристав ответил, что он не берет ни лишнего, ни на чай. На что клоун возразил: «Конечно, пятачками Вы не берете, так как привыкли брать рублями». После чего пристав схватил Момино в охапку и потащил в полицейский участок. На суде Момимо не признал себя виновным, заявив, что он уже более тридцати лет работает в цирках и знает, как нужно обращаться с начальством. Несмотря на это, суд посчитал клоуна виновным и приговорил к штрафу в десять рублей…

«Пьяная Луга» и трезвая Гатчина

Проблема борьбы с пьянством была весьма актуальна не только для жителей сельской глубинки Петербургской губернии, но и для жителей уездных городов. Лужские обыватели сетовали, что потребление вина принимает угрожающие размеры. Недаром даже бытовало такое выражение, как «пьяная Луга», и оно, к сожалению, соответствовало истине.

«В 1912 году, по 1 сентября, выпито лужскими горожанами 21246 ведер, и в уезде потребовалось вина 67 778 ведер!!! – ужасался обозреватель "Лужской газеты". – Пивных лавок в нашем маленьком городке, насчитывающем десять тысяч жителей, двадцать, трактиров с продажей крепких напитков три, казенных винных лавок три, погребов с продажей казенного вина один и… вокзал, где можно пить всю ночь. Кроме того, в городе сильно развита тайная продажа вина: в так называемых "Егоровских домах" и "Быковой деревне" в любое время можно раздобыть вина сколько угодно, и бороться с этим злом трудно до тех пор, пока не будет увеличено наказание за тайную продажу вина».

Пристанищем «разных подозрительных личностей» и «рассадником алкоголиков» называли лужане трактир под названием «Луга», находившийся в Усачевом переулке, на углу Никольской улицы. «Водка распивается здесь открыто, и в кануны праздников расходится ее, обыкновенно, пять-шесть четвертных», – негодовал современник.

Другое злачное место помещалось на углу Псковской и Покровской улиц, в доме Малева. Эта пивная торговала днем и закрывалась в «законное время», но после того часа открывалась калитка, ведущая во двор, и туда беспрепятственно пропускались все запоздалые посетители и даже солдаты. Там они имели возможность предаваться поклонению Бахусу хоть до самого утра, чем и занимались, – кто во дворе, кто в сарае. Когда же посетитель напивался, хозяин пивной Карякин лично выставлял его на улицу, а если сам не мог справиться, то звал на помощь работников. Нередко вспыхивали драки. «Не мешало бы запретить г-ну Карякину впускать в свою пивную нижних чинов и устраивать на улице кулачные бои, а такие случаи бывают почти что каждое воскресенье и каждый праздник», – возмущался современник.

«Пьяную репутацию» имел и вокзал. По праздничным дням тут царило необычайное веселье. Перрон вокзала служил едва ли не единственным местом для прогулок горожан. Публика тут дефилировала самая разношерстная – офицеры и купеческие сынки, реалисты и гимназистки, деревенские парни и приказчики, солдаты с кухарками и горничными. Молодежь флиртовала, а степенные мамаши и благородные отцы семейств, сидя на скамейках, следили за своими подопечными, втайне надеясь, что «авось клюнет». Кухарки и горничные предавались излюбленному занятию – лузганью семечек. А по соседству, в вокзальном буфете третьего класса, устраивались пьянки.

«К стыду нашему, пьянство процветает и среди интеллигенции и даже поощряется, – продолжал возмущаться обозреватель на страницах "Лужской газеты". – Выпивший наибольшее количество пива у Сенкевича или водки в "Дудках" считается чуть ли не героем: компаньоны к нему относятся с каким-то почтением, а непьющих совершенно игнорируют».

Что же являлось причиной такого, казалось бы, повального пристрастия к спиртному? На вопрос «Почему пьете?» многие лужские обыватели часто отвечали: «От скуки». «Но почему обывателям скучно? – вопрошал современник, и находил причину: Нет у нас ни музыкальных кружков, ни собраний, ни лекций, нет, наконец, общедоступного семейного собрания, где каждый мог бы за минимальную плату развлечься чтением, обмениваться мыслями, поиграть на бильярде и вообще отдохнуть от дневных трудов. Есть, правда, у нас "семейное собрание", но оно открыто только для избранных, так как, во-первых, членский взнос в пятнадцать рублей в год не по средствам среднему обывателю, а во-вторых, не каждого туда и пустят…»

Боролись с пьянством в уездных городах по-разному. В Гатчине, например, в марте 1907 года бывший священник Павловского собора А.И. Западалов основал Общество трезвости. Поначалу оно существовало при братстве под названием «Кружок трезвости», а затем, с 1910 года, получило самостоятельное управление и приняло собственный устав. Среди форм деятельности общества было участие, по примеру Петербурга и многих городов России, во «Всероссийских праздниках трезвости». Одна из таких акций проходила в Гатчине 28 и 29 апреля 1913 года.

О начале «праздника трезвости» возвестил в десять часов утра колокольный звон Павловского собора. После литургии и краткого слова о вреде пьянства состоялся крестный ход. «Картина величественная, – описывала действо газета "Гатчина". – Яркое солнце своими лучами освещало все – и кресты, и хоругви, и море голов. Впереди были поставлены большие иконы трезвенников, сооруженные ими на их медные гроши, а за духовенством выстроились старосты-трезвенники и сборщицы с кружками со щитами-значками "белый голубок" и с жетонами с надписью "Трезвость – счастье народа"».

По всей Гатчине проводился кружечный сбор. Сорок шесть сборщиков принесли к вечеру 231 рубль 99 копеек. «Для Гатчины, казалось бы, и мало, – отмечал обозреватель газеты "Гатчина". – Но всякое даяние благо. Спасибо и за это. Спасибо говорило Гатчинское общество трезвости всем, кто откликнулся на призыв его и потрудился в пользу его. Важно не то, что собрано мало, а существенно важно то, что есть еще в этом, хотя и "скучном тихом" городе, люди, у коих добрые души и отзывчивые на горе своего ближнего сердца!»

На собранные деньги, а также на членские взносы Общество трезвости предполагало построить «зало» для духовных чтений и бесед. До сих пор они проводились в тесном и неудобном помещении духовной школы.

Триумфальная победа царскосельских либералов

Предвыборная жизнь Петербургской губернии начала прошлого века была не слишком богатой на печатную продукцию. Сказывались отсутствие политического опыта и традиций выборного процесса, давление местных властей и слабость «общественных сил» на местах.

Тем любопытнее и ценнее для нас сегодня немногие предвыборные газеты, издававшиеся тогда. Например, «Царскосельский предвыборный листок», выходивший в 1906-1907 годах. Он адресовался избирателям Царскосельского уезда – одного из восьми уездов тогдашней Петербургской губернии. К ним среди прочих относились и городские жители Гатчины, Павловска, Царского Села и Колпино.

Первый номер «Царскосельского предвыборного листка» вышел 19 февраля 1906 года. Газета заявила о себе как о неофициальном органе Царскосельского комитета партии «Народной свободы», то есть партии конституционных демократов (сокращенно – кадетов). Редактором-издателем газеты стал член Царскосельского комитета кадетской партии Андрей Константинович Гольм.

Газета ориентировалась на предстоящие выборы Государственной думы и пропагандировала умеренно-либеральную идеологию, исповедуемую кадетской партией. Дату выхода первого номера выбрали не случайно: редакция подчеркивала, что газета начинает свой выпуск в 45-ю годовщину объявления манифеста об отмене крепостного рабства.

«Собраний предвыборных было очень мало, – отмечалось в редакционной статье первого номера, – других собраний, где отдельные партии могли бы объединять население, не разрешает администрация; и вот, чтобы хоть несколько посодействовать населению Царскосельского уезда в его трудной задаче разобраться в предвыборных вопросах, мы и решили выпускать настоящее издание».

«Жизнь уезда не богата событиями, – говорилось далее, – и все то сложное, великое, что совершается теперь во всей России, отражается у нас мелкими, иногда даже на первый взгляд малозначительными явлениями. Вот почему мы в своих статьях не будем ограничиваться только одними выборами, но по возможности будем затрагивать все явления нашей уездной жизни. Политической программой нашего издания является программа партии "Народной свободы"».

На страницах газеты публиковались сведения о предвыборной деятельности на территории Царскосельского и других уездов Петербургской губернии, связанных с деятельностью кадетской партии, – собраниях избирателей в Царском Селе, Гатчине, в уездных деревнях и селах, бурных дискуссиях на политические темы. К примеру, сообщалось, что 14 февраля 1906 года в селе Рождествено с разрешения губернатора хозяин местной усадьбы Владимир Дмитриевич Набоков (отец будущего знаменитого русского писателя) устроил собрание крестьян по политическим вопросам.

Царскосельская открытка. Начало XX века

«Собрание привлекло очень много интересующихся, – говорилось в отчете о состоявшемся мероприятии. – Следует пожелать, чтобы устройство таких собраний не встречало препятствий со стороны администрации и в других частях уезда, тем более что интерес к таким собраниям со стороны крестьян несомненен». А вот в селе Копорье Петергофского уезда выборы уполномоченных от волости не состоялись из-за отказа крестьян принимать в них участие. «Любопытно, что в этой волости находится имение петербургского губернатора Зиновьева».

Чем ближе приближались выборы, тем жарче разгорались политические страсти. Сознательные и политически подкованные граждане, главным образом представители городской интеллигенции, собирались на предвыборные собрания, а огромное большинство уездного населения, мало понимавшее в партийной борьбе, слабо представляло себе суть происходившего.

«Время выборов приближается, а между тем далеко не всякий избиратель может похвастаться тем, что он знает, за кого ему подавать голос, кто является наиболее желательным, по его мнению, кандидатом в выборщики, – говорилось на страницах "Царскосельского предвыборного листка" в марте 1906 года. – Что делать такому избирателю? Ответ один – избирать партийных кандидатов… Беспартийному избирателю, не имеющему на примете подходящего кандидата, следует подавать голос за кандидатов тех партий, программам которых он более или менее сочувствует».

Политическая предвыборная борьба в городах Царскосельского уезда сводилась к ожесточенной полемике между кадетами, октябристами и монархистами-националистами, представлявшими черносотенный «Союз русского народа». Кадеты относили себя к политическому центру, считая своими союзниками «Союз 17 октября», партию правового порядка и «Всероссийский торгово-промышленный союз». Однако, если октябристы и «правовики» были готовы идти в Думе на компромиссы с правительством, то партия кадетов и Всероссийский торгово-промышленный союз обещали прежде всего требовать в Государственной думе «осуществления гарантий свободы».

Кадеты заявляли о необходимости парламентаризма и конституционного строя в России и о необходимости ответственности министров перед Думой. «Партия "Народной свободы" добивается осуществления своих политических требований исключительно путем мирной борьбы, путем убеждения и слова, – заявляли агитаторы. – Она стоит за единую, нераздельную, мирную и свободную Русь. Россия должна быть свободна и весь народ свободным. Вот знамя, под которым идет партия "Народной свободы". Всякий закон в Думе партия будет проводить лишь постольку, поскольку он не будет противоречить свободе».

Оппоненты обвиняли кадетов в двух «смертных грехах» – республиканстве и федерализме. «Народ не знает, что такое республика, народ знает царя-батюшку он за него стоит, а мы, как партия народная, стоим за того же царя», – отвечали кадеты. Что же касается федерализма, то, по словам кадетов, автономия, за которую стоит партия «Народной свободы», не грозит распадом России и отпадением от нее каких-либо частей, чем пугали избирателей крайне правые и националисты.

«Если избиратель думает, что только народное представительство, обладающее законодательной властью, может вывести нашу истерзанную, окровавленную, разоренную родину на путь мирного развития и прогресса, – витиевато говорилось в программном заявлении Царскосельского комитета кадетской партии, – если он понял, что узы любви сильнее уз насилия и что только этими узами можно связать воедино разнородные нации и племена государства, то пусть он отдаст свой голос кандидатам партии "Народной свободы"».

Когда до выборов оставалось совсем немного времени, газета констатировала, что ситуация с первыми в истории России парламентскими выборами крайне неблагополучная. С разных концов страны приходили сообщения, что выборный процесс подавляется, как принято говорить сегодня, «административным ресурсом» либо бойкотируется несознательным местным населением.

Где-то выбирался сельский старшина, холопски подчиненный начальству и не способный стоять на страже народных интересов; в другом месте земский начальник требовал выбрать удобных и желаемых ему кандидатов; в третьем аресту подвергался выбранный «интеллигентный» крестьянин-представитель; в четвертом граждане сами бойкотируют выборы; в пятом администрация вознамерилась лишить население выборного права, и т.д. и т.п.

«Жгучая горечь закрадывается в душу, – резюмировал обозреватель "Царскосельского предвыборного листка". – Этого ли мучительно ждет наболевшее русское сердце? Этого ли ждет изнывшая, задохнувшаяся в бюрократических тисках, в бездне беззакония и бесправия наша дорогая, многострадальная родина?»

Как известно, тогдашние выборы в Государственную думу являлись невсеобщими и многоступенчатыми. Стать избирателем можно было только с 25 лет. Закон устанавливал около полутора десятков категорий граждан, не допускаемых к выборам. Прежде всего к ним относились лица женского пола. Исключение составляли владелицы недвижимости: им разрешалось доверить право выбирать своим мужьям и сыновьям. «Лишенцами» были также учащиеся учебных заведений, воинские чины, «бродячие инородцы», иностранные подданные и т.д. Не могли участвовать в выборах губернаторы и вице-губернаторы, градоначальники и их помощники (но только в пределах подведомственных им местностей), а также чины полиции там, где производились выборы.

Депутатов Думы избирали не прямо, а через выборщиков. Исключение составляли только пять самых крупных городов империи: Петербург, Москва, Одесса, Рига и Киев. Все население на выборы делилось на пять групп, или курий: землевладельцев, крестьян, рабочих и две категории горожан (более и менее состоятельных).

Каждая из этих курий избирала своих выборщиков отдельно на своих избирательных съездах. На съезды делегировались либо непосредственно избиратели (тогда выборы были двухступенчатыми), либо уполномоченные от избирателей (тогда выборы становились трехступенчатыми). Для каждой губернии существовала особая «разнарядка»: сколько выборщиков должна избрать каждая курия. Большинство их приходилось на землевладельцев.

Процесс избрания выборщиков (без тавтологии не обойтись. – С.Г.) проходил следующим образом. Не позже чем за неделю до выборов управа рассылала каждому избирателю через полицию особое именное объявление о времени и месте выборов и два конверта. Голосование проходило путем подачи записки, в ней избиратель писал имя своего кандидата из избирательного списка (разумеется, без своей подписи – выборы тайные). Записку можно было написать или заблаговременно дома, или в помещении выборов – в особой отведенной для этой цели комнате. Затем записка вкладывалась в присланный управой конверт, запечатывалась и вместе с именным объявлением подавалась председателю избирательной комиссии, он лично тут же опускал конверт в особый ящик.

Голоса подсчитывались на следующий день. Избранным считался тот, кто получил голосов больше всех, но не менее половины из всех поданных. Если же таковых не выявлялось, то назначались новые выборы, и теперь уже избранным становился тот, кто набрал простое большинство. (Кстати, именно для дополнительных выборов и предназначался второй конверт.)

Выборщики от каждого уезда избирались тремя избирательными съездами – городских избирателей, землевладельцев и уполномоченных от волостей.

Избранные таким образом выборщики от всех съездов в каждой губернии собирались в назначенный день в Губернское избирательное собрание, оно и избирало установленное для каждой губернии число депутатов в Думу. Губернское избирательное собрание состояло из 47 выборщиков, присланных от каждого из уездов Петербургской губернии: от Лужского уезда – семь, от Новоладожского – пять, от Петербургского – четыре, от Гдовского – восемь, от Петергофского – семь, от Царскосельского – восемь, от Шлиссельбургского – четыре и от Ямбургского – четыре. К этому числу необходимо еще прибавить несколько человек из 24 выборщиков от рабочих Петербургской губернии и Петербурга. Сначала посредством подачи записок намечались кандидаты, а затем проводилась «баллотировка шарами». Квота депутатов в Думу от Санкт-Петербурга – 6 человек, от Петербургской губернии – 3 человека.

В марте 1906 года в Царском Селе состоялось избрание выборщиков в Думу по городскому съезду Царскосельского уезда, то есть от четырех городов – Гатчины, Царского Села, Колпино и Павловска. Кадетская партия выставила четырех кандидатов – всех их хорошо знала губернская интеллигенция.

Юрий Михайлович Антоновский, выходец из старинной дворянской семьи, жил в Царском Селе двенадцать лет. Он работал мировым судьей, также был автором и переводчиком ряда философских сочинений. Жителем Царского Села являлся и домовладелец Владимир Александрович Головань – историк и преподаватель. Земский врач Николай Андреевич Колпаков происходил из крестьян. Он закончил Царскосельскую гимназию, а затем Императорскую Военно-Медицинскую академию. Четвертый кандидат от кадетов, Николай Сергеевич Холин, также происходил из крестьян. За его плечами остались Царскосельская гимназия и Петербургский университет. На момент выборов он учительствовал на бесплатных курсах Технического общества для рабочих и состоял распорядителем правления Царскосельского взаимно-страхового общества.

По словам очевидцев, к Царскосельской ратуше, где проходили выборы, избиратели-царскоселы приходили больше поодиночке, а вот гатчинцы и колпинцы шли большими группами. Служащих Гатчинской императорской охоты «мобилизовало» на выборы гатчинское отделение партии правового порядка, обеспечив их перевозку на казенных лошадях.

«Выборы тащили на свет Божий людей из самых медвежьих уголков, – писал обозреватель "Царскосельского предвыборного листка". – К ратуше подъезжали люди в санях самой необыкновенной формы, прямо "времен очаковских и покоренья Крыма". Закутанные так, как будто приехали с Северного полюса, явились жители отдаленных мест Царскосельского уезда, где не было железных дорог и откуда добраться можно было только на лошадях, а газеты приходили лишь раз в неделю».

У входа в ратушу избирателей встречали партийные агитаторы. Они работали и на улице, и в вестибюле, где за одним общим столом уселись по одному представителю от четырех партий – «Народной свободы», «Союза русского народа», «Союза 17 октября» и «Торгово-промышленного союза». Как только появлялся избиратель, всем своим видом обнаруживавший, что он еще колеблется и его бюллетень еще не заполнен, представитель каждой партии торопился вручить ему напечатанный бюллетень, громко провозглашая название своей партии. Председательствовал за этим столом царскосельский полицмейстер. Взрывы хохота, доносившиеся нередко из-за стола, свидетельствовали, что соединить, казалось бы, несоединимое – объединить за одним столом различные партии – все-таки можно.

В девять часов вечера выборы закончились. Все бюллетени и другие выборные документы запечатали в пакеты и вместе с ящиками сдали на хранение полиции. Наряд из сорока городовых охранял их в течение всей ночи. На другой день ящики вскрыли. Подсчет проводился гласно, в присутствии избирателей, пожелавших наблюдать за процессом. Правда, любопытных набралось немного – человек пятнадцать-двадцать.

Итоги выборов стали сенсацией. К удивлению одних и удовлетворению других, триумфальную победу одержали либералы – кандидаты, выставленные кадетской партией. «Свершилось! – восклицал вскоре после выборов "Царскосельский предвыборный листок". – Победу партии "Народной свободы" предсказывали многие, но размеры ее поразили даже самых смелых оптимистов. Абсолютное большинство у конституционных демократов, ничтожное число голосов у столпов всех правых партий – все это для большинства царскоселов полная неожиданность». Кандидатов от кадетской партии Холина, Антоновского, Колпакова и Голованя торжественно провозгласили выборщиками от Царскосельского городского съезда.

Либерально-антиправительственные настроения, характерные тогда для значительной части российского населения, стали большой неожиданностью и для властей. Не случайно первая Государственная дума, в которой были очень сильны оппозиционные настроения, просуществовала всего только несколько месяцев: царю не понравился подобный «глас народа», и он распустил парламент. Однако вторая Дума оказалось настроена еще более решительно…

Страсти вокруг Башмакова

Политические страсти кипели не только в столице, но и в провинции. Ныне забыты имена тех, кто представлял Петербургскую губернию в дореволюционных Государственных думах. Полагаю, что читателям будет любопытно узнать их имена.

Итак, в I Государственную думу от губернии прошли три депутата, причем все они представляли либеральную конституционно-демократическую партию (партию «Народной свободы»). Это инженер, профессор, председатель союза инженеров Алексей Степанович Ломшаков, учитель Павел Александрович Быстров и земский врач Николай Андреевич Колпаков. Быстров и Колпаков поставили впоследствии свои подписи под знаменитым антиправительственным «Выборгским воззванием» депутатов к гражданам России после разгона царем Государственной думы.

Среди выбранных во II Государственную думу от Петербургской губернии были земледелец Андрей Иванович Лепянен – в Думе он вошел в состав Трудовой крестьянской группы («трудовики»), рабочий, член Российской социал-демократической рабочей партии Иван Андрианович Петров и деятель кадетской партии профессор Владимир Матвеевич Гессен.

В III Государственную думу от Петербургской губернии прошли политические деятели консервативного направления, поскольку избирательный закон серьезно изменился после роспуска II Государственной думы. Ими являлись председатель Совета объединенного дворянства граф Алексей Александрович Бобринский и члены партии «Союз 17 октября» («октябристы») Федор Михайлович фон Крузе, Сергей Петрович Беляев и Степан Трифонович Трифонов.

В IV Государственной думе Петербургскую губернию представляли петергофский уездный предводитель дворянства и удачливый коммерсант Лев Александрович Зиновьев (о нем мы подробно поговорим в главе, посвященной родовому гнезду Зиновьевых – усадьбе Гревова близ Копорья), видный экономист А.С. Посников, земский деятель И.Т. Евсеев (во время Гражданской войны он принял активное участие в белом движении – в качестве министра юстиции вошел в состав Северо-Западного правительства при армии генерала Юденича) и социал-демократ А.Е. Бадаев.

Последний в 1912-1913 годах являлся официальным издателем газеты «Правда», в ноябре 1913 года вступил в большевистскую фракцию Госдумы, а с 1914 года вплоть до революции находился в ссылке в Сибири. В советское время А.Е. Бадаев большую часть времени занимал руководящие посты в сфере потребительской кооперации и пищевой промышленности. В отличие от очень многих «старых большевиков» он уцелел в годы сталинских «чисток», а его имя использовалось в пропаганде как символ партийной истории…

Выборы в дореволюционные Государственные думы и в Петербурге, и в провинции, как и сегодня, становились настоящим сражением идей и мнений. К примеру, настоящие баталии развернулись осенью 1912 года при избрании в IV Государственную думу в уездном городе Луге.

Всего от Петербургской губернии предстояло избрать 70 выборщиков. По первой курии города Луги надлежало избрать одного выборщика из четырех кандидатов. Нешуточные страсти закипели вокруг кандидата в выборщики А.А. Башмакова – представителя Славянского общества, он шел на выборы от «партии националистов». В то время разгоралась война на Балканах, и в российском обществе существовали сильные воинственно-патриотические настроения. Именно под их флагом и выступал Башмаков, проповедуя идеи «русского народного национализма, то есть учения, признающего русский народ за главное ядро русского государства».

Дебют Башмакова как кандидата в выборщики состоялся 29 августа 1912 года в Лужском общественном собрании – ровно за месяц до выборов. В тот день Башмаков выступил с лекцией о своем путешествии по Нубии, Египту и Судану. Сама по себе лекция ничего особенного не представляла, но Башмаков преследовал ею совсем иную цель – заявить о себе как о политике.

Трибуной Башмакова стала официозная «Лужская газета», а главным его противником – оппозиционный «Лужский листок». Первая приводила «послужной список» Башмакова: служил в гражданском управлении Болгарии на пользу «освобождению от турецкого ига силой русского оружия», состоял при министре юстиции при введении судебной реформы в Прибалтийском крае, занимал целый ряд постов в канцеляриях и комиссиях, закончив редакторством в «Правительственном вестнике».

«Публицистические труды сделали Башмакова известным даже за пределами России», – резюмировала «Лужская газета» и даже ставила ему в заслугу железное здоровье, а также то обстоятельство, что летом Башмаков вместо курортов отправлялся на Балканский полуостров, сражаясь за идеи славянофильства.

Оппозиционный «Лужский листок» в ответ на подобное возвеличивание Башмакова парировал с едкой иронией: «За последнее время Башмаков редко появлялся на арене общественной жизни, но не так давно этот господин был одним из первых застрельщиков реакции самого квасного пошиба». И далее: «По всей видимости, Башмаков решил, что лучше быть первым в Луге, чем последним в Петербурге! Живешь в Луге и не подозреваешь, что дышишь одним воздухом с такой знаменитостью. Кто смеет не знать Башмакова?! Кто может быть лучше Башмакова?!»

А далее обозреватель «Лужского листка» гневно обрушивался на Башмакова, видя в его лице представителя раболепной бюрократии, которой ненавистен «истинно-парламентский строй». «Довольно, господа бюрократы! Вам не место в парламенте!» – восклицал он. Кроме обвинений в «воинствующем национализме» «Лужский листок» ставил в упрек Башмакову тот факт, что к Луге у него весьма далекое отношение: не имея ценза в Луге, Башмаков получил доверенность от своей жены, владеющей здесь собственностью. В противовес националисту-бюрократу Башмакову «Лужский листок» выдвигал «кандидатов-прогрессистов».

«Лужская газета», продвигавшая Башмакова, со своей стороны, обвиняла «Лужский листок» в злостной клевете. Об одной из «антибашмаковских» статей, опубликованных в «Лужском листке», обозреватель «Лужской газеты» написал следующим образом: «В общем своем содержании статья эта, которую рекомендую читателям прочесть со вниманием, так как подобного перла публицистики не встретишь нигде, кроме "Лужского листка", представляет собой совершенную галиматью, переходящую местами в бред человека, одержимого бешеной и в то же время бессильной злобой. Местами автор прибегает к таким словечкам, как "бароносроды", "Гамбет" (что-то среднее между Гамлетом, Гамбеттой и гамбитом), смысл которых составляет его авторский секрет».

В результате на состоявшихся 29 сентября в зале Лужской городской думы выборах Башмаков потерпел сокрушительное поражение: он набрал меньше всего голосов. Лужские избиратели отдали предпочтение «прогрессивному кандидату» – директору городского общественного банка Петру Плетцеру. «То ничтожное количество голосов, которое получил г. Башмаков, лучше всего свидетельствует о проявившемся сознании избирателей», – резюмировал обозреватель «Лужского листка». В проигрыше оказались и еще два кандидата в выборщики – лужский купец А.С. Горшков, по своим политическим воззрениям примыкавший к «октябристам», и гласный городской думы монархист Н.Д. Миклухо-Маклай…

Чего же ждали от Государственной думы провинциальные избиратели? Не только и не столько решения глобальных политических задач. Гораздо больше, чем война на Балканах, деревню беспокоило, к примеру, конокрадство. Прежде лошадей воровали в селах поблизости от больших дорог, однако постепенно конокрады стали промышлять и вдали от трактов. Отчасти из выгоды, отчасти от страха перед ворами целые деревни стали укрывать краденых лошадей.

Оппозиционные политики винили во всем правящий режим, «правые», как водится, обвиняли «тлетворное влияние Запада», объясняя распущенность сельских нравов «порчею, идущей от города, а также проникновением в деревенскую среду фабрично-трактирной цивилизации». Распространению конокрадства способствовало также очень слабое наказание за это преступление.

Поэтому многие сельские обыватели были благодарны думцам прежде всего за то, что они усилили наказания за кражу лошадей. Число краж лошадей за короткое время после издания нового закона сократилось в Гдовском уезде в пять раз, в Лужском – в четыре раза. «Этим законом, прошедшим почти незаметно, III Дума заслужила благодарность русской деревни и доказала ей пользу своего бытия», – замечал лужский обозреватель…

Думцы разбудили сонный Выборг

Яркую страницу в историю российского парламентаризма вписал город Выборг. Именно здесь в июле 1906 года, после роспуска императором Николаем II Первой Государственной думы, собрались депутаты «в изгнании». Так Выборг на какое-то время стал центром российской парламентской оппозиции.

Депутаты распущенного парламента были полны решимости бороться против «реакционного переворота». Собраться всем вместе в Петербурге легальным образом они не имели возможности, поэтому выбор остановился на городе Выборге. Власти Великого княжества Финляндского сочувствовали либеральному и даже радикальному движению в России, весьма дальновидно надеясь, что изменения в Российской империи сыграют на руку финской самостоятельности (что, в конечном итоге, и произошло!).

«Думские квартирьеры», уехавшие в Выборг еще в первой половине дня 9 июля, подыскали помещение для заседаний – гостиницу «Бельведер» на берегу морской бухты. Местные полицмейстер и губернатор дали разрешение на проведение собрания. Владельцем гостиницы являлся немец Константин Францевич Эренбург, поэтому местные жители нередко называли ее «немецкой».

Забегая вперед, скажем, что годами позже эта гостиница станет любимым местом проживания в Выборге поэта Осипа Мандельштама. Это была одна из лучших гостиниц города, славившаяся «чистотой и прохладным, как снег, ослепительным бельем», как пишет Мандельштам в очерке «Финляндия». Кстати, гостиница «Бельведер» славилась как место, где можно было попробовать легендарные выборгские крендели, являвшиеся одним из символов города. Один из путеводителей по Финляндии конца XIX века так и наставлял путешественников: «Быть в Выборге и не попробовать ранним утром кофе с теплыми выборгскими кренделями в "Бельведере" так же грешно, как быть в Риме и не видеть папы…»

Впрочем, вернемся к 9 июля 1906 года. На поездах отдельными группами съезжались депутаты, и к семи вечера на месте были уже около сотни парламентариев. Им удалось разместиться в битком забитых гостиницах, оказавшихся совершенно не способными принять такие толпы приезжих. Кроме депутатов в Выборг прибыла масса людей, привлеченных романтикой политической борьбы и привкусом «запрещенной свободы». Среди них было немало журналистов, репортеров, литераторов, деятелей политических партий. Казалось, обычно тихий и сонный Выборг гудел, как разбуженный пчелиный улей. Многим казалось, что тут, в Выборге, творится великое историческое событие.

Заседания начались ближе к ночи в гостинице «Бельведер». На одном этаже разместились кадеты, выше этажом – представители фракции трудовиков. В одном из номеров, большем других по размерам, шли их фракционные совещания. По рукам ходил написанный карандашом черновик того текста, из которого потом родилось знаменитое «Выборгское воззвание». Недавнего председателя Государственный думы – Сергея Андреевича Муромцева – встретили овациями.

Первое заседание «Думы в изгнании» затянулось далеко за полночь. Затем объявили перерыв до девяти утра следующего дня, чтобы по пунктам обсудить проект обращения. В 11 часов утра обсуждение воззвания возобновилось. Оно сопровождалось бурными спорами по фракциям. Левые партии высказывались за более радикальный текст. Среди более умеренных кадетов оказалось немало противников радикального призыва не платить податей, не давать рекрутов. Прозвучало предложение просто дать отчет и оставить вопрос о способах защиты права на решение самого народа. Однако большинство депутатов считало, что воззвание в том виде, в каком его наметили накануне, вполне подходящее.

Под окнами «Бельведера» проходила шумная манифестация, в которой участвовали как местные финны, так и прибывшие из Петербурга русские. «В общем, настроение приподнятое, хотя и мирное», – сообщал репортер. Кстати, царские власти постарались, чтобы события в Выборге не взбудоражили столицу: для ограничения распространения информации для «широкой публики» не допускалось телефонное сообщение Петербурга с Выборгом.

Жаркие прения депутатов не утихали, и точку в них поставило поступившее внезапно сообщение от выборгского губернатора. Он передавал, что, по предписанию из Гельсингфорса, в случае, если собрание не разойдется, Выборг могут объявить на военном положении с передачей командования коменданту русской крепости. «Вы не допустите, – сказал губернатор, – такого оскорбления Финляндии». Таким образом, времени на диспуты больше не оставалось, и подавляющим большинством решили вторую часть выборгского воззвания, содержащую призыв к неплатежу налогов и к отказу дать рекрутов, принять без прений.

В итоге принятое воззвание призывало выразить протест против действий правительства, прекратив выплату налогов и податей, саботируя призыв в армию, используя другие виды пассивного сопротивления. «Граждане! Стойте крепко за попранные права народного представительства, стойте за Государственную думу! – говорилось в нем. – До созыва народного представительства не давайте ни копейки в казну, ни одного солдата в армию!»

Подписи поставили 180 депутатов, чуть позже к ним присоединился ушедший в гостиницу Муромцев, а затем, уже в Петербурге, еще 52 члена Думы из числа отсутствовавших в Выборге. Таким образом, половина бывших законодателей призвали население страны к открытому неповиновению властям.

На следующий день, 11 июля, часть бунтарей-думцев (около 50 человек) возвращалась из Выборга в Петербург. На выборгском вокзале местное население устроило торжественные проводы «борцам за свободу». Тем не менее депутаты ехали в столицу с тяжелыми предчувствиями. Ожидали, что их арестуют или на границе, или на Финляндском вокзале. Поэтому сами депутаты в большинстве своем не имели при себе ни одного экземпляра Выборгского воззвания. Даже письма к родным и знакомым они передали в поезде иностранным корреспондентам с просьбой опустить их по приезде в Петербург в почтовый ящик.

Большинство депутатов кадетской фракции ехали вторым классом, трудовиков – третьим. По пути следования все происходило спокойно. Только в Куоккале (ныне – Репино), где поезд стоял довольно долго, когда депутаты вышли из вагонов прогуляться, их сразу же обступал народ и интересовался новостями. Между тем думцы вовсе не собирались устраивать митинги: большинство устремились во фруктовый ларек на станции. Кто пил лимонад, кто покупал ягоды, кто запасался папиросами.

Потом продолжительная остановка была на границе – в Белоострове, при таможенном досмотре. Депутаты воспользовались ею, чтобы плотно перекусить перед Петербургом. Многие с обреченностью ждали, что в столице их ждут тюремные нары. Сердца думцев екнули, когда поезд вдруг остановили под самым Питером – на Удельной. Однако вскоре оказалось, что начальник станции тормознул поезд по ошибке, и вскоре впереди уже показался Финляндский вокзал.

Здесь все входы и выходы оцепили жандармы и полиция, но арестовывать депутатов никто не собирался. Немногочисленную публику, встречавшую бунтарей из Выборга, не пускали за решетку платформы. К поезду пропустили только представителей прессы. Депутаты выходили из вагона в суровой гробовой тишине, под пристальными взорами жандармов. Тишину нарушил лишь возглас одного из журналистов: «Да здравствуют народные депутаты!» Однако кричавшего сразу же задержали. Этим инцидентом исчерпалась вся встреча, которую с таким страхом ждали депутаты. На вокзале они брали извозчиков и беспрепятственно разъезжались по домам.

Они не знали, что текст «Выборгского воззвания» в тот же день, когда его приняли, стал известен премьер-министру Столыпину. Он доставил его в Петергоф – в резиденцию Николая II. После обсуждения этого документа Столыпин получил право поступать с депутатами «по усмотрению». Он отдал приказ не препятствовать разъезду депутатов, внимательно следить за ними на местах, немедленно сообщать ему обо всех их действиях и без его ведома никаких репрессий против думцев не предпринимать.

Либеральная интеллигенция сочувствовала думцам, но на баррикады выходить не собиралась. Того эффекта, на который рассчитывали депутаты, принимая воззвание, не произошло. 18-20 июля произошли два крупнейших военных восстания – в Свеаборге и Кронштадте, они оказались высшей точкой борьбы летом 1906 года. Революция пошла на спад. Страна готовилась к выборам во Вторую Государственную Думу, открытие ее намечалось на февраль 1907 года.

Что же касается участников «выборгского дела», то их действительно обвинили в антигосударственной деятельности и попытке подорвать устои страны. Уже 18 июля сообщалось, что прокурорским надзором возбуждено уголовное преследование против бывших членов Думы, подписавших воззвание. Однако суд состоялся только спустя полтора года, когда страна стала уже совсем другой: после роспуска очередной, Второй Государственной думы и ужесточения избирательного закона в России воцарилась «третьеиюньская монархия». В декабре 1907 года Петербургская судебная палата приговорила подписавших «Выборгское воззвание» к 3-месячному одиночному тюремному заключению с последующим лишением прав быть избранными не только в Государственную думу, но и в органы местного самоуправления.

На этом знаменитом судебном процессе, названном современниками «Выборгским», страстную речь произнес бывший депутат Кокошкин. «Мы хотели способствовать тому, чтобы Россия сделалась страной свободной, правовым государством, где право было бы поставлено выше всего, где праву подчинены были бы все от высшего представителя власти до последнего гражданина, – заявил он. – Мы хотели сделать Россию страной счастливой и процветающей. Мы знали, что для этого путь только один – поднять благосостояние низших трудящихся классов населения. Мы хотели сделать Россию страной сильной и могущественной единством, не внешним насильственным единством, а единством внутренней организации, которое совместимо с разнообразием местных условий с разными особенностями всех народностей, ее населяющих». По его мнению, «Выборгское воззвание» представляло собой «средство защиты конституции в исключительных случаях и находится в полном соответствии с духом конституционного строя».

Спустя несколько месяцев, в мае 1908 года, петербургские «Кресты» приняли необычных арестантов – бывших думцев, авторов «Выборгского воззвания». Они приехали к воротам тюрьмы сами, без сопровождения полиции, принеся с собой по несколько чемоданов и пакетов с вещами и книгами. Без сомнения, подобное решение было показательным политическим актом. Власть, наказавшая противников за непослушание, тем не менее подчеркивала доверие к тем «оппонентам», которые, в отличие от радикалов-экстремистов, отстаивали собственные взгляды мирным путем. «Борцы за народное представительство» показывали, в свою очередь, что равенство перед законом, за которое они выступают, является правилом для всех, в том числе и для них самих.

Шлиссельбургские торжества

«…При истоке реки Невы из Ладожскаго озера и устья Ладожского канала, в 60-ти верстах от Петербурга расположен… город Шлиссельбург, или "Ключ-город", который, к сожалению, своею внешностью далеко не оправдывает ни своего исторического значения, ни географического положения, – отмечалось в путеводителе по Петербургской губернии конца XIX века, составленном В.К Симанским. – Мрачные бастионы крепости, неприветная даль Ладожского озера с его свинцовыми водами, с одной стороны, грязные, по большей части немощеные улицы, маленькие, ветхие деревянные дома, не живописно окрашенные временем в однообразный серый цвет, – с другой, производят неприятное впечатление и никак уже не могут манить на дачное пребывание петербуржца».

Вообще образ Шлиссельбурга, нарисованный Симанским, получался весьма малопривлекательным: «Собственно город занимает низменно-песчаный угол, образуемый левым берегом Невы и озером, он совершенно открыт холодным ветрам с озера, и к нему со стороны материка прилегают болотистые места; от Преображенской же горы, лежащей перед городом, выше по Неве, спускаются песчаные холмы, упирающиеся под городом в плоский берег. Все эти местные условия делают климат весьма сырым и неблагоприятным для здоровья. Против самого города на острове, в истоке Невы, лежит крепость; самый остров низмен и песчан, имеет овальную фигуру, длиною до 200 саженей и шириной до 100 саженей. Крепость, вместе с безлюдным правым берегом Невы и с необъятным для глаз Ладожским озером, придает городу печальный вид. Посредине своей город прорезывается устьями каналов Петра Великого и Александра П. В городе имеется ситценабивная фабрика почти с 500 рабочих».

Шлиссельбург. Вид на собор и шлюзы. Открытка начала XX века