Деревянные облака

Меня поразили фрагменты о радужном змее Кунмангуре, который в другом месте назывался Айдо-Хведо, а потом Фафниром, который, впрочем, оказался уже не змеем, а драконом, а змеем стал некий Ёрмунганд. Несколько раз упоминалось дерево Иггдрасиль, в местах других именуемое Фусан. Все эти непроизносимые имена я начал записывать на листе. Прокеш, читая, время от времени поднимал на меня глаза, а когда я в третий раз спросил, как пишется «Текукизтекаитль», он достал из нагрудного кармана карточку, на которой были напечатаны все имена.

Впрочем, это мало помогло. Отдельные фрагменты более или менее были понятны. Речь шла о жутких катаклизмах, грандиозных битвах и разрушении великих городов. Коробов записывал для себя; очевидно, это имело смысл. Кое-какие имена были мне знакомы, я даже позволил себе улыбнуться, услышав про вишапов. Потом меня поразила одна мысль, и я перестал улыбаться. Что, если он все это видел сам? Но тут же эту мысль прогнал.

Прокеш закончил чтение и посмотрел на меня. Я раскрыл рот, чтобы спросить, стоило ли все это скандала в Кедровске и знаком ли Нечипоренко с этим сводом странных сведений? Но как раскрыл рот, так и закрыл. Прокеш вскочил с места и заметался по комнате, грозя снести животом стеллажный выступ.

– Ты понимаешь?! – закричал он.

Я честно признался, что ничего не понимаю. Он успокоился, сел на место и жалобно сказал, что вот-вот все встанет на место.

– Что – все? – спросил я.

Но он не расслышал. Снова вскочил и зашагал большими шагами по комнате. Живот его мерно колыхался, он постукивал костяшками пальцев по стенам, мебели, терминалу. Заново принялся излагать свои похождения: как он добывал записи Коробова, как потел во время разговора с комиссией и страшно боялся, что копия, засунутая под рубашку, соскользнет и выпадет через штанину. И только после всех этих историй он и спросил меня о сетевике.

Это было вчера вечером.

Так вот он – сетевик, сидит и ждет, что скажет Прокеш.

Глебу я успел в общих чертах рассказать, что к чему. Он теперь знал, что Прокеш все эти годы занимался Происшествием, пытался связать концы с концами, поддерживал тесный контакт с непосредственными участниками и вроде что-то раскопал. Глеб мог задать резонный вопрос – зачем Прокешу понадобились такие раскопки, но он не задал.

Сегодня Прокеш был спокоен, взгляд его тих и светел. Он посматривал на нас с удовлетворением человека, сделавшего дела свои хорошо и имеющего право на похвалу.

– Ну, так я начну, – сказал он.

И начал.

Он напомнил Глебу о казусах Происшествия, с некоторым злорадством поведал о блистательных неудачах исследовательских групп. Упомянул о смерти Коробова и трагической гибели его напарника – Коновалова.

У Глеба слегка отвисла челюсть. В изложении Прокеша хорошо известные события вновь обрели зловещую окраску.

– Не раз и не два встречаясь с Евгением, – продолжал Прокеш, – я убедил себя, что только в нем сосредоточены загадка и разгадка Происшествия. Судите сами: к нам при невыясненных обстоятельствах попадает человек из прошлого. И вдруг после болезни начинает заниматься темпоральной физикой, причем в тот момент, когда она практически свернулась из-за отсутствия какого-либо прогресса. Мне стало интересно: что это за болезнь? Непонятная простуда с осложнением на глаза. Анализы, процедуры – я перерыл все инфоры, но ничего серьезного врачи не обнаружили. Зрение у него быстро восстановилось. Болезнь эта мне очень не понравилась. Были у меня тогда мыслишки, я связывал Происшествие с увлечением Коробова темпоральной физикой. Болезнь я взял исходной позицией и попытался смоделировать темпоральную петлю.

– То есть? – спросил я.

– Да пустая оказалась мысль! Я предположил, что Коробов рано или поздно добьется успеха и какой-либо его эксперимент вызовет Происшествие. А потом снова и снова. Но несчастный случай все перечеркнул! Впрочем, таких версий было множество, не я один упражнялся. Помню, в одной из гипотез, выдвинутых кем-то из группы Покровского и Покровским же лично осмеянная, говорилось, что Происшествие – продукт деятельности хозяев Темного, которые незримо вмешиваются в наши дела.

– Чьих хозяев? – привстал с места Глеб.

Прокеш напомнил ему о спутнике-зонде.

– А-а, – протянул Глеб, – вспомнил. В школе проходили.

– Можно и не вспоминать. Все эти домыслы о чужаках, лелеющих коварные планы, остались домыслами. Ну, о том, что последние годы пытались дешифровать сигналы из какого-то созвездия, или то, что принимают за сигналы на нестабильных частотах, вы знаете. Недавно, впрочем, было сообщение, якобы удалось выделить группу значимых символов.

Глеб покачал головой. Я тоже об этом не слышал. Смотрю новости не каждый день. Впрочем, велика ли потеря? Темный был обнаружен давным-давно, неединственность разума стала фактом школьных программ и трепета не вызывала. И что сигналы давно идут – тоже всем известно. Одной из главных мотивировок строительства фазоинвертора – огромной антенны – и была необходимость точного определения источника сигналов. И не только. Без точной ориентации в пространстве строящиеся «дыроколы» годятся разве что для экскурсий по ближним планетам.

– Версия вмешательства отмерла сама собой, – продолжал Прокеш, – и я был только рад. Не могу представить себе диалога на равных с существами, манипулирующими временем. А когда Коробов сказал мне, что зафиксировал микросдвиги, я про них и вовсе забыл. Евгений много работал с активаторами нейроглии, то есть с фантоматами. Он несколько раз пытался рассказать о своей интерпретации базисной сигнуляр-теории, но я ничего не понял. Записывать он не разрешал. Он пытался говорить доступно, но я запомнил только отдельные фразы, слова. Очень впечатляло название разработки – «Дважды проснувшийся». Честно говоря, познаний моих не хватило понять, о чем идет речь.

– Странное название для разработки, – задумался Глеб.

– Согласен, – отозвался Прокеш, поглядывая на меня. – Это что-то из древних философий. Тогда это любили. Однажды он предложил мне самому заглянуть, как он выразился, немного назад. Ни о какой точной дате не могло идти речи. «Как повезет», – шутил Евгений. Он гарантировал, что увиденное будет иметь отношение ко мне. Разумеется, если сдвиг состоится, вероятность, насколько я понял, была не очень высока. Я действительно увидел то, чего видеть не мог никто, а я хотел бы забыть об этом. Арам знает…

Он ненадолго замолчал, посопел.

– Это либо сдвиг, либо же возможность видеть прошлое. Была ли его смерть случайной – не знаю. Надеюсь, что вы, – он поднялся и поклонился Глебу, – поможете с этим разобраться.

– Я… пожалуйста, – испуганно проговорил Глеб.

– Рад, – коротко сказал Прокеш, снова уселся и положил руки на стол. – Ключ к отгадке мне дали записи Коробова. Попали они ко мне не очень этичным способом. – Он вздохнул и потер ладонями щеки. – Да что там говорить, совершенно неэтичным!

Я видел, как он борется с болезненным желанием каяться и снова пережить унизительную историю. Но на этот раз удержался.

– Перечень имен в заметках Евгения мне помог. Вначале я полагал, что он собирается зондировать глубокое прошлое на предмет анализа истоков мифов и преданий. Но вот описание камней, из которых был сложен Асгард.

Прокеш содрал раппер и перелистал распечатку.

– Вот здесь: «…литой, весь в пупырышках газовых включений, базальт, блок к блоку, плита к плите, оплетен черной паутиной ядовитого плюща…» Вот еще о чешуйках дерева Жо, цветы которого испускают красноватое сияние… Ну, таких деталей много. Я перерыл много тематических инфоров, но реальных аналогов не обнаружил. Возможно, в Сети удастся нащупать что-либо. Однако интуиция мне подсказывает – из прошлого была получена информация. Вопрос – кем получена?

– Как – кем? – удивился Глеб. – Коробовым.

– Темно и холодно, – вздохнул Прокеш. – Коробов действительно обнаружил нечто. Первоначально мне показалось, что он, так сказать, развивает метафору. Потом сообразил, что он имеет в виду под третьей генерацией богов. Сообразил не сразу. Вначале не обратил внимания на один раз мелькнувший у Коробова термин – «параэволюция». Стройная картина у меня сложилась позднее…

И он нарисовал нам эту картину.

По его словам, выходило, что эволюция природы имела двоякий характер. С одной стороны, медленное переливание из одной формы в другую, накапливание микротолчков, шажки по микроступенькам, словом, классический естественный отбор во всей его жующей, чавкающей и грызущей прелести. Но одновременно с этим – здесь Прокеш воздел палец, призывая к вниманию, – хаотическое метание из одной крайности в другую за эволюционно ничтожные промежутки времени. Например, динозавры и всякая мелкая ерунда существовали одновременно. «Осцилляция параметров вдоль морфологической оси!» – торжественно провозгласил он и тут же признался, что это выражение позаимствовал у Миронова, который, естественно, в курсе его поисков и время от времени помогает ему сформулировать мысли. Если, конечно, в настроении.

– Ясно, что экстремальные формы эволюционно нестабильны. Однако непонятно, почему разум должен был возникнуть в результате только долгого и унылого копошения примата в сырых пещерах и в кровавых играх с палкой и камнем.

Он заявил, что в свое время разум уже возникал в природе. Возможно, и не раз. Сейчас трудно сказать, кто был его первоначальным носителем. Но единожды возникнув, он тоже обязан был пройти через полярные состояния – от элементарных логических структур до необычайного могущества. И вот на этой высшей стадии разум перестает нуждаться в специфическом носителе и может воплощаться в любую форму. Но миллионы и десятки миллионов лет – срок очень большой для любого разума. «Не исключаю, что начало блестящей карьеры приматов пришлось на закат тех, Первых, – сказал он, потом подумал и добавил: – Или того, Первого».

Он был готов допустить и существование единого или объединенного разума, имеющего, конечно, вполне материальные носители. И все эсхатологические мифы, жуткие истории о конце света, о битвах богов и их гибели, – возможно, отголоски невообразимо древней битвы Разума с Природой. Но целое всегда превыше части, и поэтому природа неумолимо вернула в свое лоно отторгнутое детище. Разум сопротивлялся, воплощался, трансформировался, но энтропийные процессы неизбежно вели его к вырождению. Тщетно! Природа – это тюрьма, очень большая, просторная, но тюрьма. И побег невозможен. Любой разум-беглец рано или поздно будет препровожден обратно. То же самое рано или поздно случится и с нами.

Потом он еще немного поупражнялся в мрачных пророчествах, итог которых сводился к одному: человек не есть наследник и последнее воплощение Того Разума, он продукт естественной, «правильной» эволюции, а не экстремальное состояние синхронии. С чем он, Прокеш, готов согласиться, так это с наложением на временную ось конца старых времен и начала новых. Отсюда и своеобразная переработка человеческим разумом Увиденного Непонятного в Неувиденное Понятное, то есть в предания, мифы, обрастание плотью и кровью языка, а вместе с языком и неизбежная антропоморфизация.

Я постепенно соображал, о чем он говорит, но не понимал, при чем здесь мы. Судя по необычайно умным глазам Глеба, он понимал не больше моего.

– К чему стремится любая форма существования? – спросил Прокеш и тут же ответил: – Банально, но естественно – к наибольшей сохраняемости, к выживанию в любых условиях. И вот вам еще одна банальность – старое никогда не уступает место новому без борьбы. Борьба может вестись не только грубо, но и коварно, принимать не дикие и безобразные формы, а, наоборот, внешне заманчивые и красивые. Недаром даже лучшие умы в свое время иногда восклицали в тоске: да есть ли вообще новое, не старое ли это, только в ином обличье?

– Позвольте, – нахмурился Глеб, – что вы имеете в виду?

– Я не говорю о социальных структурах, – поднял руки Прокеш. – Речь идет о временах настолько давних, что не было еще и первых доплеменных общностей. Но это не могло не отложиться в сознании…

– Что «это»? – не выдержав, перебил я его.

Пора бы ему объяснить – какое отношение имеют его рассуждения ко мне, Глебу Коробову, да и ко всем остальным.

– Не знаю, – коротко ответил Прокеш. – Не знаю, как назвать «это». Остатки форм праразума? Или остатки воздействия или взаимодействия праразума и разума человеческого? Я представляю это как нечто находящееся в прошлом. Вернее, прошлое для него – единственная среда обитания. А еще точнее – это материализованное и персонифицированное воплощение прошлого.

– Вы так говорите, словно прошлое существует, – поднял брови Глеб.

– Возможно, я упрощаю. Мне легче представить прошлое в виде конкретного существа. Не злокозненного, но отнюдь не собирающегося уступать свое место и поэтому способного на все. Для него любое изменение состояния, в том числе или в первую очередь нашего с вами состояния, – зло. Его цель – сохранить себя в неизменности, его стремление – включить человека в себя, как муравья в янтарь. И поэтому оно для нас – зло!

– Ага! – сказал Глеб. – Кажется, я понял. Вы считаете, что в прошлом затаилось нечто, несущее нам зло? Этакий старый дьявол?

– Почти так, – кивнул Прокеш, – только небольшое уточнение: прошлое – оно и есть само зло!

– Ну-у… – протянул Глеб, но Прокеш перебил его:

– Прошлое, а не история! Прошлое, а не память! Прошлое, а не опыт! Дальше продолжать?

– Подумать надо, – ответил Глеб.

– Надо, – согласился Прокеш.

– Вот я думаю и одного не пойму, – начал я, а когда Прокеш вопросительно на меня посмотрел, продолжал: – Не пойму, когда вы все успели так основательно изучить?

– Так это еще не все! – вскричал Прокеш. – Если бы не Миронов, я бы и до десятой доли всего недодумал. Три дня и две бессонные ночи. Он мне очень помог. Великая вещь – эйдетическая память, лучше, чем сто транспьютеров.

– Он тоже согласился с вашей концепцией прошлого?

– Растер в пыль и развеял по водам! Как он меня обзывал, нет, как он меня обзывал! Феерия! Я рад, что вас там не было, молодые люди. Очень роскошное, но в высшей степени непедагогическое зрелище.

– Значит, Миронов не согласился, – осторожно сказал я. – Что из этого следует?

– Ничего не следует! Спросите у Виктора Тимофеевича, сколько раз ему приходилось ошибаться в выводах и оценках? Если он будет отпираться, шепните ему на ухо два слова: «Хрустальная затычка!» Мало ли с чем он не согласен!

– А что дальше? – нетерпеливо спросил Глеб.

– Дальше? Представьте, что вдруг у вас больше не будет никакого «дальше». И не только у вас, но и у всего человечества. Генофонд исчерпан или исчезли стимулы существования. Да мало ли что! Процесс будет длиться долго, очень долго. Вот вы уже видите, как вас с трона царя природы медленно, но неотвратимо выпихивают не млекопитающие, не птицы и даже не рыбы, а, скажем, насекомые или микроорганизмы. Что вы предпримете: достойно встретите свой конец или постараетесь оттянуть его, продлить агонию, продлиться самому как можно дольше? Неужели не будет обидно, что вашими наследниками станут какие-то вонючие козявки? Неужели не будет досадно, что от всего великолепия останутся даже не тени, а следы теней на тающем снегу?

– Мне – нет! – ответил Глеб.

– Прекрасно, – обрадовался Прокеш. – А почему?

– Трудно так сразу сформулировать. Если после нас останется хоть какой-то разум – и то хорошо.

Прокеш показал мне большой палец. Я попытался улыбнуться, но не смог. Вот сейчас, чувствовал я, он скажет главное. Я боялся разочарования, и было немного обидно, что Прокеш не рассказал об этом мне вчера. Я прекрасно отношусь к Глебу, но мог же он сказать еще вчера! Или только сейчас все додумал?

– Человечество не эгоистично! Интересы коллектива, как правило, доминируют в сознании его членов. Раньше это были интересы племени или рода, потом своего класса, ну а сейчас, хвала разуму, человеческой общности. В нас существует потребность думать не только о себе, потребность заботы. Но что, если праразум считает единственно достойным существования себя и только себя, если для него нет понятия несуществования и любой переход от существующего к возникающему для него есть зло и единственно приемлемое состояние для него – абсолютный гомеостаз. Остановка или локализация времени, бессмертие. Что всего страшнее богам? Время! Самая могучая сила, олицетворяющая природу. Возможно, праразум смог победить время. Он потерял смерть, но приобрел судьбу.

– Хорошо, а что дальше? – спросил я. – Вы, я, Глеб готовы благородно передать эстафету разума. А что сделал праразум?

– Он передал себя, – тихо ответил Прокеш.

Глеб вежливо покачивал головой, ожидая продолжения, а у меня от взгляда Прокеша почему-то заледенели пальцы. Прокеш отвел глаза и негромко заговорил. От его возбуждения не осталось и следа, он размеренно, скучным голосом ронял, нанизывал слова, вязал хитрое свое кружево. Естественно для любого разума, говорил он, бороться за существование. И как бы мы ни расписывались в своем альтруизме и любви к разуму вообще, если человечеству будет предъявлен выбор – или оно, или козявки, то выбор будет один, и он, Прокеш, знает, каким он будет. Но если выбора не будет и природа, так сказать, попросит сдать дела и удалиться на покой – неужели разум человеческий смирится? Да, можно прямо сейчас составить хороший каталог громких слов и приличествующих моменту деклараций. Но что, кроме этого, оставит человечество в наследство? Знание? Память о себе? Предметы материальной культуры? Поймут ли когда-либо козявки, что все оставленное – память, знания, предметы? А если тому, перворазуму, нечего оставить, кроме самого себя? У него нет предметов материальной культуры, поскольку он воплощаем в любой предмет! Если нет знаний, поскольку мир постигается им непосредственно? Если, наконец, нет памяти о себе, поскольку разум и есть память?

Прокеш еще немного порассуждал о природе разума, о разуме и природе, о том, что природа, может, и есть предмет материальной культуры праразума, но версию эту быстро отмел. И наконец, он заявил, что практически любой разум должен сделать попытку законсервировать, закапсулировать себя, превратиться в спору, чтобы при первом же удобном случае возродиться. Как, в какой форме может существовать такая спора, он, Прокеш, не знает. Но предполагает, что это может быть некая матрица, своего рода полимодулятор, инфорэнергетический либо метампсихический….

Он говорил, обволакивал, терминология не всегда была ясна, но общий смысл я уловил. Судя по тому, как Глеб чуть подался вперед и напрягся, – он тоже.

Красивая получается картиночка: из тьмы времен передается от человека к человеку, от существа к существу матрица-спора, в какой-то критический момент она раскрывается – и что?

– Хорошо, – снова перебил я Прокеша. – Вот матрица прошлого разума добралась до человечества. Что произойдет?

– Что происходит, когда в организм попадает вирус? По всей видимости, матрица-спора начнет модулировать носителя с определенной целью. А цель только одна – мультиплицировать, размножиться настолько, чтобы не подлаживаться под среду обитания, а стать средой обитания. Для этого нужна унификация особей носителей, полное их подчинение матрице, отказ от своих приоритетных или естественных структур. Это – с одной стороны. Что-то вроде муравейника, образующего сверхразум, но без малейшего проблеска разума в каждом члене.

– Вот пусть в муравейник и вселяется! – заявил Глеб.

– Пусть, – согласился Прокеш. – Но рано или поздно настанет очередь других. Муравьи надежное, но грубое сырье.

– Мы, значит, тоже сырье? – вскинулся Глеб.

– Подожди, Глеб, – остановил я его. – Все это, вы сказали, с одной стороны. А с другой?

– А с другой – наоборот. Полная индивидуализация, распад связей, оголтелый эгоизм и дискоммуникабельность.

– Зачем, зачем все это нужно? – вскричал Глеб.

– Возможно, реализуется двойная программа – возродиться либо, как говаривали в старину, хлопнуть, уходя, дверью.

Глеб с сомнением покачал головой.

– Мне почему-то кажется, – начал я, дождался, пока он посмотрит на меня, – что если мы поговорим еще час или два, то у вас возникнут более интересные идеи и гипотезы. Профессиональные навыки, так ведь?

Глаза у Прокеша заблестели, он несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши.

– Браво! Я не раз говорил Миронову, чтобы он присмотрелся к тебе. Из тебя точно выйдет толк!

Я даже не моргнул.

Прокеш тяжело поднялся с места, взялся за спинку кресла.

– Если хотите, я построю вам еще несколько изящных гипотез. Но одно будет повторяться в них с удручающей монотонностью – из прошлого к нам идет некое зло. Зло для нас. Опасность. Скользит черная тень, идет черная эстафета от века к веку. Возможно, ей мы обязаны худшими страницами нашей истории. Возможно, что нет. Возможно, человеческий прогресс – лучший заслон против этой тени. Возможно, наоборот. Не знаю.

– Как это зло могло попасть в наши благополучные времена? – спросил я и тут же прикусил губу.

Ответ был единственным.

Прокеш печально посмотрел на меня.

– Ты что, не понимаешь? – возбужденно и громко зашептал Глеб. – Он намекает на Происшествие!

– Нет, почему же, – спокойно ответил я, – понимаю. Эта тень, матрица или вирус воспользовалась благоприятными стечениями обстоятельств и скользнула к нам. Не зря Коробов переправлял свои записи мне, возможно, он меня и считал «дважды проснувшимся». Но я не понимаю одного, вернее, двух. Первое – как ваше построение объясняет собранные за эти годы странности и противоречия всей этой истории? Второе – кто конкретно из участников является носителем матрицы-споры? Все или кто-то один?

– Ну что ж, ты спросил – я отвечу. Причина, смысл Происшествия не имеют никакого значения! Как хочешь, так и назови: хроноклазмом, темпоральной флуктуацией, а хочешь – дискриминацией оператора энтропии не в смысле Пригожина, и не спрашивай меня, что все это значит. За справками – к Покровскому. Что-то случилось – вот отправная точка! А все являются носителем или один? Ты знаешь, как внимательно я присматривался ко всем вам. Больше всех – к Коробову. Но теперь, после долгих лет тыканья вслепую, я могу точно сказать, что и кто носитель матрицы. Вернее, носительница…

– А-а, – протянул я, – вы имеете в виду Валентину?