Жизнь (не) вполне спокойная

А пошло оно всё к черту, я все равно буду писать!

На последнюю школьную экскурсию поехали только мы с Янкой. Собственно говоря, ее устраивали для классов на год младше, но кто хотел, мог принять в ней участие на добровольной основе и под свою ответственность, потому что выпускные экзамены были на носу.

Мы отчаянно решились на поездку в надежде, что на всё воля Божья, или мы сдадим, или провалимся, но эти четыре дня нас не спасут. Эта была экскурсия на Мазурские озера, и как раз там мне разрешили порулить пассажирским корабликом, о чем я позволила себе вспомнить в романе «Что сказал покойник».

Наступили наконец треклятые экзамены, и вся беззаботность сгинула, как корова языком слизала. Из-за любых экзаменов я всегда переживала до потери пульса, а от выпускных мне уже за неделю становилось дурно. Я не могла больше выносить это состояние, пошла сдавать первой — грудью на амбразуру.

Начинался экзамен с предмета, который сокращенно назывался «Вопросы». Из семидесяти двух билетов я знала два. Преподавал «Вопросы» учитель, единственный мужчина в женской школе, отлично представляющий себе уровень наших знаний. Меня он заваливать не намеревался, билеты с вопросами приготовил заранее, а один из двух, которые я знала, он специально написал на листочке в клеточку. Все остальные были на нелинованной бумаге.

Учитель со значением посмотрел на меня и сунул билет в общую стопку. Я высмотрела листок в клеточку и вытащила его. Не успела я листочек развернуть, как жуткая ведьма, наша директриса, вдруг сухо процедила сквозь зубы:

— Знаешь, голубушка, я бы предпочла, чтобы ты взяла другой билет.

И тут мне стало все равно. Ну и ладно, провалю экзамен. Безнадежно и с полнейшим равнодушием и вытащила первый попавшийся билет, развернула, посмотрела — и глазам своим не поверила. Это была та самая, вторая тема, которую я отлично знала. Невероятно, но случилось чудо. Оно так потрясло меня, что все экзамены превратились в веселое развлечение.

«Вопросы» я сдала, словно песенку спела, к явной оторопи директрисы.

Следующим экзаменом был польский язык. Чудеса случаются лишь раз, и то на экзамене по «Вопросам» чудо оказалось таким мощным, что должно было наступить некое равновесие, и пришлось расплачиваться: на польском устном мне попался вопрос о кризисе польской литературы восемнадцатого века. Вот именно об этом я не имела ни малейшего понятия. Мне бы пасть духом, но я уже взяла разгон и ничтоже сумняшеся проехалась по литературе столетием раньше и столетием позже, старательно обходя требуемое. Преподавательница польской литературы слушала мой ответ в гробовом молчании, монотонно кивая, а после доверительно призналась:

— Моя дорогая, ты плела страшную чепуху, совершенно не по теме, но так уверенно, что они ничего не поняли, а я не хотела тебе мешать…

«Они» — это официальная комиссия, пришедшая с проверкой.

Экзамены на аттестат зрелости я сдала на очень неплохой средний балл. А вот в институт поступила очень странным образом.

Глава 2. ПЕРВАЯ МОЛОДОСТЬ

За второй партой, сразу за Янкой, сидела Халина. Были у нее брат и жених. С братом я познакомилась, как-то раз мы даже вчетвером пошли в кино: Янка, Халина, ее брат и я. В кинотеатре он показался мне ужасно симпатичным. Жениха я знала исключительно по рассказам Халины. Та постоянно поверяла нам свои сердечные тайны, в данный момент что-то у них там не складывалось, и я, слушая ее сетования по этому поводу, как-то раз даже подумала: «Какое счастье, что это не мне выходить за него замуж!» Но я на эту тему не высказывалась. Зато призналась Халине, что мне очень нравится ее брат…

— Ты ему тоже, — ответила Халина сухо, каким-то странным тоном.

Вскоре оказалось, что жених и брат — это одно и то же лицо. Помню, что при этом известии я почувствовала себя ну оч-чень глупо.

Оказалось, что при записи в нашу школу должны были присутствовать кто-нибудь из членов семьи Халины, а родители как раз были очень заняты, поэтому пришел жених, представился братом, произвел прекрасное впечатление, и теперь ей приходилось придерживаться этой версии. Сейчас уже такой необходимости не было, но Халина по привычке представляла жениха как брата, и ей даже не приходило в голову, что я не знаю истинного положения вещей. Весь класс знал и смотрел на меня с полным осуждением: я ведь отбивала жениха у подруги.

Никого я не собиралась отбивать, даже в мыслях ничего такого у меня не было. Я попыталась резко ограничить свои контакты с женихом Халины, уйти в тень, возможно, не очень удачно, но мои честные намерения были именно что честными, причем собственное благородство меня окрыляло.

Я очень переживала за Халину, она мне нравилась с самого начала, и меня заела совесть. Она впала в полное отчаяние, и я боялась, что Халина завалит экзамены! Событие-то происходило в выпускном классе.

Нежданно-негаданно дело получило неожиданную развязку. Как-то раз, возвращаясь домой, я повстречала «яблоко раздора». Сначала я даже испугалась, потому что выглядело это однозначно. В то же время на меня снизошли райское блаженство, огромное счастье и страшное смущение. И мы отправились немножко погулять.

На следующий день у нас с Халиной состоялся серьезный мужской разговор, в результате которого она передала мне с рук на руки свое ненаглядное сокровище, заставив поклясться, что я сделаю его счастливым.

Жених, переданный мне из любящих рук, окружил меня глубоким обожанием. Я представила его семье, семья его приняла. Мы с ним были совершеннолетними, мне — восемнадцать, ему — двадцать один год, он учился в Политехническом. А вот денег у нас было — кот наплакал.

В выпускном классе мне было не до беготни по платным урокам, жених перебивался какой-то халтурой, по-моему, переводами с английского. На венчание и обручальные кольца он заработал, но на том всё и закончилось.

Пока мы хлопотали, дату свадьбы пришлось пересмотреть, ибо выяснилось, что я беременна. Это обстоятельство меня одновременно и восхитило, и напугало. В результате мы назначили дату похода в ЗАГС на июль, а венчания — на август.

Тем временем я поступила в институт. И весьма странным образом. На экзаменах, кроме рисунка, нужно было еще написать работу на тему, связанную с направлением будущей учебы. Тема звучала так: «Механизация труда как фактор повышения уровня жизни». У меня не было никаких проблем с ответом на эту тему. Смысл этой механизации просто рвался и выстреливал из всего, что творилось в девятнадцатом веке, а девятнадцатый век я знала гораздо лучше двадцатого. Я села и написала всё, что думала.

Конечно, при наличии такого количества рабоче-крестьянской молодежи, желающей поступить, меня бы не приняли, но я оригинально отличилась. На двести пятьдесят пять абитуриентов двести пятьдесят четыре человека подробно описали шестилетний план развития, и только в одной работе не было ни слова об этом самом плане. В моей. Я ни словечком о нем не обмолвилась просто потому, что не имела ни малейшего понятия, что он существует.

Настоящую свадьбу мы сыграли двенадцатого августа, однако, прежде чем это произошло, я нанесла визит родителям жениха (с точки зрения закона — уже мужа). Я заранее знала, что не придусь ко двору — единственной женой, достойной обожаемого сыночка, могла быть только принцесса Маргарита Прусская, все прочее было чудовищным мезальянсом.

Дома находились только свекровь и одна сестра, Ядвига. Свекор куда-то уехал, а вторая сестра, Марыся, вышла по делам. Визит состоялся совершенно по правилам девятнадцатого века, и временами у меня возникало впечатление, что я смотрю спектакль. Я не говорила ни слова, с маменькой ругался мой муж.

Отрез на свадебное платье и белые туфли раздобыла и привезла Тереса, тюль на фату достали в Варшаве, все чудом, из-под прилавка, потому как снабжение в пятидесятом году полностью соответствовало государственному строю. Из Чешина приехала Лилька. Проблему с костелом муж взял на себя и блестяще решил ее.

Свадьба состоялась в костеле Спасителя и была роскошной и шикарной — ковер через весь костел, феерия цветов, музыка на хорах, все лампы сияют и так далее.

Новоиспеченный супруг происходил из очень интересной семьи, совершенно противоположной моей собственной. Я узнала об этом значительно позднее, когда уже подружилась со свекровью. Если в нашем семействе вечно доминировали женщины, то в их роду извечно правили мужчины. Все они, начиная с прадедушки, были сплошь деспоты, тираны, скандалисты, вспыльчивые, взрывного характера, первосортные эгоисты, а вот женщин себе они выбирали тихих, спокойных и кротких голубиц.

Так что сами видите: попал мой муженек, как кур в ощип.

Безграничным удовлетворением и восторгом наполнила меня эпопея с обменом денег. Я только что начала учиться, что повлекло за собой кое-какие расходы. В субботу, перед тем самым памятным народу воскресеньем, я истратила практически все наличные деньги, осталось всего сто пятьдесят злотых, и ломала голову, как признаться в этом мужу. Пока я ее ломала, наутро грянула денежная реформа, и проблема исчезла. Радостно хихикая, я заявила мужу, что хлопоты с обменом денег нам не грозят. Муж даже обрадовался и похвалил мою расточительность. Все следующие деньги мы получили уже новыми, а уцелевшие сто пятьдесят злотых я поменяла на четыре злотых и пятьдесят грошей.

Учиться в институте мне понравилась. Большинство предметов были близки моей душе: история архитектуры, рисование, технический рисунок, деревянное зодчество, а конце концов, даже математика казалось упоительной.

Училась я с радостью и энтузиазмом, в свободные минуты вручную подрубая пеленки и детские распашонки. Так дожила я до января, когда, не дождавшись обещанных родильных ужасов, услышала мощный рев собственного ребенка. Он завопил так, что стекла задрожали.

— Мальчик! — воскликнула пани доктор.

Мой муж в коридоре в этот момент от радостного облегчения якобы упал в обморок.

Через девять дней я вышла из роддома, подождала еще два дня и отправилась на лекцию по математике. Придя, я осталась на все занятия, и потом хвасталась, что пробыла в декрете неполные две недели.

Дитем во время моего отсутствия занималась моя мама. Кроме Тересы и Люцины, из Груйца приехала бабка, безгранично счастливая, что в семье появился мальчик, она осталась надолго и рвалась к обожаемому младенцу.

Потом пришла экзаменационная сессия. Математику я сдала, хуже выглядел сопромат. Первый экзамен был письменный, и тот, кто написал на пятерку, освобождался от устного экзамена. Курировавший нашу группу ассистент профессора Понижа прекрасно осознавал уровень моих познаний, но у него было доброе сердце. Он подошел ко мне и незаметно написал решения на обороте экзаменационного билета. Я красиво переписала его записи, не вникая в их смысл в блаженной уверенности, что чаша устного экзамена меня минует.

Счастливая, как жаворонок в облаках, я позволила себе совершить страшную глупость. Экзаменационные ведомости должен был подписать профессор. Он сидел в соседней аудитории, чем-то занятый, и я, конечно, помчалась туда его поторопить:

— Пан профессор, ждем ваш бесценный автограф!

Потом я еще пару раз заглядывала и высказывала разные подобные глупости. Пониж в конце концов пришел к нам, и мне достало все-таки ума не цепляться к нему и не лезть на глаза, поэтому я спряталась в чертежной. Там меня и нашли и приволокли в аудиторию, потому что профессор якобы хотел меня увидеть.

— О, проше пани! — воскликнул он, заметив меня. — Да кабы я знал, что вы родили сына, я бы вам поставил пять, а не пять с минусом!

Я даже не успела рта раскрыть, как за меня это сделал какой-то болван за моей спиной:

— Ради бога, пан профессор, нет проблем! Вот чистый бланк, поставьте коллеге пятерку.

Профессор Пониж был в отличном настроении. Он взял чистый бланк и промолвил:

— Вот и замечательно! Только задам один простенький вопросик и сразу впишу пятерку. Есть у вас люлька для младенца?

— Нет, пан профессор, у меня только коляска, — ответила я безнадежным тоном чистую правду.

— Но люльку вы ведь видели?

— Видела.

— Ну, так скажите нам, под воздействием какого момента люлька раскачивается? — продолжал профессор, качая пальцем в разные стороны для наглядности. — И как нужно качать, чтобы тратить на это как можно меньше усилий и времени?

Меня охватило полное отчаяние, оно придало мне решимости. Я ничего не знала, и мне стало все равно.

— Прежде всего, пан профессор, ребенка вообще не нужно укачивать, не то он привыкнет и будет все время вопить, — твердо сказала я. — А во-вторых, человек и без того столько времени и сил на дитё тратит, что чуть больше, чуть меньше — какая разница?

Вокруг наступило всеобщее веселье, но Пониж не отступал. Он спросил что-то про велосипед и в ответ узнал, что у того есть цепь, потом он пожелал увидеть формулу потери устойчивости, и я посреди взрывов хохота писала и стирала с доски все буквы латинского алфавита по очереди. Пониж полностью поверил, что предмет я знаю досконально, потому что быть не может, чтобы я ничего не знала и так валяла дурака и ерничала.

И поставил мне пятерку.

На каникулы, явно поссорившись с головой, я поехала в Груец. Вроде бы да, на природе, воздух свежий, но какой смысл с полугодовалым ребенком уезжать из цивилизации, от ванны с горячей водой, от кухни с газовой плитой и изысканного туалета — в дремучий примитив, с водой из колодца, дровяной плитой и туалетом типа «сортир» во дворе? Дурная голова ногам покоя не дает… Кроме того, приходилось караулить бабушку, чтобы она не перебарщивала с уходом за ребенком.

В результате большую часть времени я тратила на срывание с сына теплой одежды. Мое детство еще не успело померкнуть, я отлично помнила собственные муки и пытки и собиралась защитить от них своего сына.

В первые каникулы после первого года обучения я проходила практику в МДМ — жилом квартале на Маршалковской, поэтому мне пришлось покинуть Груец. Я решительно приступила к укладке кирпичей и могу гарантировать, что весь квартал — кирпичный.

Я проходила практику у каменщика с довоенным опытом, у меня все получалось, пока стенка не достигала примерно метра, дальше руки онемели, и ровная кладка не получалась. Я перенесла свой интерес на своды и научилась выкладывать свод.

Чертить я умела, с самого начала чертежи у меня получались беспроблемно, мало того, что быстро, но еще и с ювелирной точностью. Упражнения по измерительным чертежам представляли собой бескрайние поля штриховки, и коллеги на меня подозрительно косились, постоянно интересуясь:

— Эй, ты, у тебя, что ли, растр есть?

Растра я сроду в глаза не видела и не умела с ним обращаться. Не желая обнаружить свое невежество, я только плечами пожимала. В конце концов кто-то вынес свой вердикт:

— Да так не бывает! Ей небось муж штрихует.

Меня сразил приступ хохота, потому что мой муж не знал, каким концом карандаша надо рисовать. Способности к этому у него были примерно такие же, как у меня к пению. Замечание было настолько глупым, что я отмахнулась и продолжала оттачивать свой талант, который впоследствии мне чрезвычайно пригодился.

Что до летней практики, я уверенно вспоминаю только в МДМ, после второго курса мы всей группой оказались в Люблине и торчали там минимум две недели. На третьем курсе на меня свалились отделочные работы в Варшавском сельскохозяйственном университете, в конце улицы Раковецкой, но за очередность этих практик не ручаюсь.

Учеба тогда делилась на два этапа — инженерский и магистерский. Инженерский курс длился три с половиной года, магистерский — еще два года, и его можно было окончить даже после очень большого перерыва, специализируясь в каком-то конкретном виде строительства. Кабы я была девицей без обязанностей… И так можно считать неслабым чудом, что мне удалось дотянуть до диплома. Честно говоря, проектировать я научилась слабо, но на первый взгляд это было незаметно.

Преддипломный отпуск длился девять дней, и как раз тогда у меня случился отек коленного сустава. Хромая и постанывая, я создавала проект провинциальной гостиницы. Я терпела боль до конца, получила четыре балла, может, даже четыре с плюсом, и меня уговаривали пойти в магистратуру, но этого я себе уже не могла позволить. Я мечтала, как выйду на работу и начну получать зарплату.

Сейчас, оценивая свое прошлое, я вижу, как замечательно получилось, что я не рвалась учиться дальше. В этом случае мне куда тяжелее далась бы смена профессии.

Жилищные условия у всей нашей семьи были просто устрашающие. Апартаменты, которые в первый момент показались просторными, как-то постепенно съежились. Ситуацию спасала только кладовка при кухне, чуть меньше того инфекционного бокса в Вежбне.

В этой кладовке ютились мои родители. Разделение семьи происходило вечером: они шли спать в кладовку, а мы втроем — муж, ребенок и я, оставались в комнате, и это все как-то еще можно было выдержать, только вот постоянно приезжала родня — Люцина, Тереса и бабушка.

Хуже всего было то, что в силу учебы и разных халтур я работала дома, вернее сказать — пыталась работать дома. Должно быть, мне слегка не хватало места.

В целом примерно годика этак три я чудовищно не высыпалась. Ложилась я очень поздно, бывало, что в два часа ночи, потому что только вечером у меня находилось время поработать. Вставала же я около шести, потому что этого требовал ребенок, которого поддерживала моя матушка.

Мое чадо было с рождения крупным, росло так же стремительно, как и его отец, и в полгода перестало помещаться в глубокой коляске.

Я впала в отчаяние, потому что денег у меня не было, да и прогулочных колясок днем с огнем не достать. И с того отчаяния, хотя без малейшей надежды, я купила лотерейный билет. Стоил он дешево, и я купила его не в складчину, а себе одной. И сразу же выиграла!

На мой номер пал выигрыш в целых триста пятьдесят злотых. Коляска стоила триста тридцать пять. Окрыленная невероятным везением, я бросилась в «Детский мир», и там состоялась вторая часть чуда: выбросили прогулочные коляски! Я мгновенно купила и ее и гордо пошла домой пешком, а встречные, все как один, с завистью ко мне приставали, спрашивая, где купила. Я охотно отвечала, после чего полгорода кабаньим наметом мчалось на улицу Братскую, потому что как раз начинался демографический взрыв и всем были необходимы коляски.

Во избежание недоразумений сразу скажу, что никогда больше ни в какую лотерею мне больше не удалось выиграть.

Финансовое положение наше все-таки слегка исправилось, поскольку на третьем курсе, под конец учебы, я получила потрясающую работу: переписку статистических расчетов.

Конструкторы работали день и ночь, всю Польшу покрывали столбы высоковольтных линий, столбы надо было обсчитывать, потому что стандартизация стандартизацией, но все-таки их установка зависела от разных параметров, главным образом от видов почвы, куда столбы вкапывали.

Расчеты калякали в спешке, и эти каракули на листочках надо было переписать стандартным шрифтом на технической кальке, втыкая в текст соответствующие схемы и формулы. Я умела это делать, чертежный шрифт не представлял для меня ни малейшей трудности, и кажется, что все мои технические знания родом из этого переписывания.

Переписывала я быстро, была до тошноты пунктуальной, и мне охотно давали работу, а платили замечательно: семь пятьдесят за страницу, это же целое состояние! Я дошла до пяти страниц в час, если только мне никто не мешал, а работодатели, в свою очередь, прониклись ко мне таким нереальным доверием, что сообщали мне настоящие сроки с точностью чуть ли не до минуты.

Моего мужа выперли с третьего курса скандально им брошенного института, и он решил найти постоянную работу. С этой целью он отправился на Польское радио, где знание иностранных языков иногда пригождается.

Была зима, а у мужа не было никакой подходящей одежды, ходил он в летней курточке, на пальто не хватало денег. Его свояк Юзек, человек военный, чисто по дружбе и симпатии, одолжил ему свою старую шинель, и в этой офицерской шинели мой муж появился на радио и сразу же был принят на должность переводчика и диктора. Гораздо позже оказалось, что его одеяние было воспринято как деликатный намек. Мол, прислала его служба безопасности, пусть не явно, но какой-то знак все же подали… Так что дураков отказать мужу в приеме на работу не нашлось.

Разумеется, его заработков нам не хватало, и мои статистические расчеты были весьма желанным дополнением.

Абсолютным несчастьем, давлением на психику и камнем на шее был чудовищный обычай, который мой муж не только предложил, но и просто навязал, а в моей семье такое положение вещей тоже культивировалось годами. А именно: муж отдает жене все деньги, а она ими распоряжается. Абсолютный кошмар. Страшные сцены следовали одна за другой. Муж говорил назидательно и с легким упреком в голосе:

— Надо экономить!

— Надо зарабатывать, — с нажимом в голосе отвечала я. — Из чего мне экономить, черт побери, и на чем?

Как каждая нормальная женщина, я имела склонность экономить на еде, а муж, как всякий нормальный мужчина, стремился экономить на всем, кроме еды. Если учесть, что ни на что, кроме жратвы, нам и так не хватало, никаких успехов на поприще экономии мне достигнуть не удалось, а чудовищная ответственность меня едва не доконала.