Под чужим небом

Под конец рабочего дня терпение Зубковского лопнуло.

— Сотник Таров, ты надоел мне! — вспылил он. — Неужели не можешь в один заход заготовить на неделю этих чертовых бумаг?

— Так точно, могу! — отчеканил Таров. И тут же подсунул стопку чистых бланков. Зубковский, не задумываясь, стал выводить на них замысловатую подпись.

— Сколько же их у тебя? — спросил полковник. Он остановился и сурово взглянул на Тарова. «Однако многовато бланков, не догадался бы», — мелькнула мысль у Ермака Дионисовича.

— На неделю же, ваше благородие.

Зубковский подписал не меньше десятка чистых бланков. Ермак Дионисович зашел в канцелярию и попросил у вахмистра Нетесова печать. Тот оставался за начальника канцелярии. Таров и раньше брал печать, с Нетесовым у них с самого начала знакомства установились приятельские отношения. Вообще вахмистр отличался мягким характером, не проявлял большого усердия к службе.

Ермак Дионисович объяснил, что печать необходима для того, чтобы заверить несколько документов, подписанных полковником Зубковским. Довод был слабоватым: Таров мог зайти с документами и поставить печать в присутствии вахмистра. Нетесов хитренько улыбнулся и протянул печать. Иногда у Тарова появлялась мысль: уж не догадывается ли Нетесов о его намерениях. Печать он, конечно, немедленно возвратил как только заверил бланки.

Вечером Таров встретился с Вагжановым. Петрович обрадовался, увидев бланки с затейливой подписью полковника Зубковского и подлинной печатью.

— Сотни верных людей укроем от семеновских ищеек, — говорил он, положив на бланки широкую ладонь, словно боялся, что они разлетятся. — От смерти спасем... Так пойдет дело, мы и соседей сумеем снабдить документами.

Во время встреч Вагжанова и Тарова тетя Варя по обыкновению уходила из дому, навешивая на дверь амбарный замок. В тот день она не ушла; слышно было, как ходила и шуршала газетой на кухне.

Александр Петрович приоткрыл дверь и попросил чаю. Минут через двадцать тетя Варя внесла начищенный до блеска самовар. Вагжанов завернул ковровую скатерть до половины стола, и тетя Варя поставила самовар на цветастый поднос. Подала хлеб, соленый омуль, галеты, кусковой сахар.

— А теперь, Ермак Дионисович, я должен сообщить тебе не очень приятную весть: настало время проститься нам с тобой, — сказал Петрович, помешивая чай ложечкой. Таров слушал с недоумением. — По заданию партии я еду во Владивосток, дня на два остановлюсь в Чите...

— Как в Чите? Там же логово белогвардейцев, там вас знают, как председателя ЧК!

— Ничего, не впервой... Ты должен продолжать свою работу. Если возникнут срочные вопросы, заходи к тете Варе, она сведет тебя с кем-нибудь из членов подпольного комитета. Не будет неотложных дел, жди: с тобою свяжутся.

— Вид ваш, Александр Петрович, что-то не очень нравится мне.

— Страшно устал — чур, это по секрету, между нами: не терплю плакс и нытиков... Две ночи не спал. Наши доверенные распространили в казармах полторы тысячи листовок. В них рассказывается правда о положении на фронтах, классовом характере белых армий, причинах интервенции, разъясняется политика советской власти и вот, сто двадцать солдат дезертировали с оружием...

— Значит, не зря, не впустую старался сторож Марихин в гарнизонном поселке? — заметил Таров в шутку.

— Выходит, не впустую, — согласился Вагжанов. — И ты молодец, Ермак, верный путь выбрал. Я так считаю: лучше погибнуть, чем плестись по жизни черепашьим шагом. Одержим победу над контрой и интервентами — встретимся, а победа не за горами! Семью-то имеешь? — неожиданно спросил Вагжанов.

— Женат, — сказал Ермак Дионисович, полагая, что этим вопрос будет исчерпан.

— Где жена-то?

— В Петрограде. Зарегистрировались тайком. Уехал тайно, то есть в неизвестном направлении, на неопределенный срок.

Таров вздохнул, припоминая последнюю встречу с Ангелиной.

Это были и встреча, и расставание. Перед отъездом в Верхнеудинск он получил в чека недельный отпуск. На привокзальной площади нанял извозчика и поехал к Ангелине. Она с матерью жила на Мойке, недалеко от Невского проспекта. На звонок долго никто не отвечал: через дверь доносились звуки пианино, и Ермак продолжал настойчиво названивать. Музыка оборвалась, застучали каблуки по коридору.

— Милый, я так соскучилась, — проговорила Ангелина прерывистым голосом. Они обнялись. — Мама уехала в Ораниенбаум погостить у старой приятельницы. Целых три дня мы будем вдвоем с тобою...

О многом они успели переговорить за эти дни, но не было сказано главное: об его отъезде. В конце-концов он все же решился:

— Слушай, Лина, я должен сказать тебе очень важное, — он замолчал, подбирая слова.

— Говори, Ермак. Я ничего не боюсь, кроме нашей разлуки.

— Именно о разлуке я и хочу сообщить.

— Как? — испуганно спросила Ангелина. Ее глаза потемнели, загорелись тревожным блеском.

— Меня посылают на Восточный фронт.

— Тебя? На фронт? Господи! Жить без тебя, одними твоими письмами.

— Наверное, и писем не смогу писать.

— Кто может запретить? Разве так бывает?

— К сожалению, бывает.

— И когда ты вернешься?

— Не знаю. Может быть, через год, если ничего не случится.

Сообщение Тарова ошеломило Ангелину и словно бы сломило какую-то пружину в ее душе. Она тихо плакала, отказалась регистрировать брак.

— Я не хочу связывать тебя. Вернешься — тогда...

— Нет, Лина, я должен всегда сознавать, что меня ждет законная жена. В этом будет смысл моей жизни...

Назавтра они тайком от матери зарегистрировались. Свадьбу скромно отметили в ресторане, в узком кругу друзей.

Вагжанов достал из бумажника фотокарточку и протянул Тарову. На карточке были сняты женщина с прямым пробором гладко зачесанных волос и две девочки с кудряшками и бантиками.

— Дочери. Валюша и Таня, — пояснил Александр Петрович.

II

Весь день дул порывистый ветер. Желто-серые облака пыли и песка кружились над безлюдными городскими улицами. К вечеру ветер утих, и город начал оживать. С колоколен собора, Спасской и Троицкой церквей плыл тягучий звон, сзывая к вечерне.

Перед тем, как пойти на встречу, Таров обычно прогуливался по тихим улочкам, чтобы собраться с мыслями. Кончается третий месяц, как уехал Вагжанов, а с ним никто не связывается... Настроение было подавленное. Ежедневно читал рапорты и донесения семеновских офицеров о зверствах и злодеяниях, но не мог их предотвратить. Сознание бессилия взвинчивало нервы, ему казалось, что на гласной чекистской работе он стал бы решительно сражаться с врагами революции, а здесь разве его роль достойна настоящего бойца?.. Побродив по городу часа два, Таров завернул на свою улицу и тут неожиданно встретился с тетей Варей.

— Здравствуйте, была у вас, узнала что скоро вернетесь. Решила погулять возле вашего дома, — сказала тихой скороговоркой тетя Варя. — Заходите завтра. Вас будет ждать Сергей Юльевич Широких-Полянский.

— Каков он из себя: молодой или пожилой? — спросил Таров нетерпеливо. Перед глазами вдруг возникло улыбающееся лицо Петровича с седыми рыжеватыми усами, и ему захотелось узнать, кто заменит Вагжанова.

— Из молодых да ранний, — сказала тетя Варя, улыбнувшись, и свернула в темный переулок.

Привычные, стершиеся слова... Но, встретившись с Широких-Полянским, он понял, что тетя Варя была права.

Перед ним стоял высокий, стройный юноша — может быть, года на три-четыре моложе Тарова, со светлыми вьющимися волосами и едва пробивающимися усами. На нем была кремовая сатиновая косоворотка, подпоясанная широким ремнем. Поражали его глаза: грустно-задумчивые, внимательные и зоркие.

— Что ж, будем знакомы, Ермак Таров, — сказал Сергей Юльевич молодым баском. — Александр Петрович влюблен в вас...

— Вы виделись с ним? — спросил Таров, продолжая изучающе рассматривать собеседника.

— Виделись... Вообще-то мы с ним давние знакомые: вместе работали в Читинском совете рабочих депутатов. Он был председателем ЧК, а я заведовал организационно-агитационным отделом исполкома. После белогвардейского переворота наши пути разошлись... Садитесь, пожалуйста. О нем вы, наверное, все знаете?

— Да, многое он рассказывал о себе...

— Ну вот. А я тогда по решению партийной организации ушел в Витимскую тайгу. Полгода скрывался в охотничьих заимках. В феврале вышел из леса. Опять арестовали. Тут уж мне был бы конец, если бы не случайность. Генерал Бакшеев написал на моем деле резолюцию: «Подлежит уничтожению». Дело уничтожили, а меня освободили... Видите, иногда и тупоумие бывает полезным! Приехал я в Читу, там и встретился с Петровичем. Он поручил выехать в Верхнеудинск... Александр Петрович высоко ценил ваши услуги...

— Вы меня обижаете, Сергей Юльевич. Какие же услуги? Это наше общее дело...

— Тоже верно. Не обижайтесь: суть не в словах.

— Петрович не собирался возвращаться сюда?

— Пока нет. Сибирский областной комитет РКП (б) командировал его на Дальний Восток... Будем работать с вами. Не возражаете?..

В последних числах июня Тарова вызвал Зубковский. Ермак Дионисович, зная солдафонскую натуру полковника, представился ему по полной форме. Зубковский поднял тяжелые веки и угрюмо посмотрел на Тарова.

— Звонили из Читы, — сообщил он, — тебя атаман требует. Чего это ты так приглянулся его превосходительству?

Ермак Дионисович предпочел отмолчаться.

— Попутно, — продолжал Зубковский, — отвезешь пакет. Туда идет бронепоезд «Мститель», тебя захватит. Я договорился.

— Слушаюсь, господин полковник!

...Тарову уже не раз приходилось встречаться с атаманом, довольно часто навещавшим беспокойный «второй район». Чем ближе узнавал Ермак Дионисович своего покровителя, тем больше убеждался в том, что за маской любезности и развязности, которую Семенов напяливал на себя в Петрограде, скрывается злобной и мстительный человек.

Через Тарова проходили многие приказы и распоряжения Семенова. В них предписывалось «стирать с лица земли» целые села, «уничтожать поголовно» сотни крестьян только за то, что они как-то выразили сочувствие рабоче-крестьянской власти или накормили своего земляка-красного партизана.

Ермака Дионисовича настораживал и приводил в замешательство насмешливый взгляд Семенова. Казалось, атаман знает, кто такой Таров, и только до поры до времени терпит его. Иногда думалось: может быть, сам он не умеет скрыть своей жгучей ненависти к Семенову, и тот догадывается о его подлинных чувствах.

На этот раз Семенов был в добром расположении. Он принял Тарова попросту, пригласил сесть в кожаное кресло.

— Но, студент, однако, придется тебе переезжать в Читу. Ты надобишься мне.

— Всегда готов, ваше превосходительство.

— Одобряю твою готовность, — сказал Семенов и посмотрел на Тарова насмешливым взглядом. Ермак Дионисович спокойно выдержал взгляд атамана. — В одиннадцать часов состоятся переговоры с японцами, прибудет командующий японскими войсками в Сибири генерал Оой. Ты будешь за переводчика...

— Благодарю за доверие, ваше превосходительство.

В секретных переговорах участвовали Семенов, его ближайший помощник Башкеев, Маримото Оой и генерал-майор Огата — командир отряда японских войск в Забайкалье.

Речь шла о создании правительства Российской восточной окраины. Семенов добивался создания военной диктатуры. Разумеется, диктатором он рассчитывал стать сам. Японские политики в то время вели двойную игру: с одной стороны они всячески поощряли властолюбивые устремления атамана; с другой — принимали все меры к тому, чтобы не допустить образование какой бы то ни было твердой власти на Дальнем Востоке. Они полагали, что такая власть сплотила бы силы русской буржуазии и подорвала господство Японии. Они заигрывали и с Семеновым, и с Колчаком, тайно натравливая их друг на друга.

Переговоры закончились поздней ночью. Они привели к выяснению позиций сторон, как было записано в протоколе, и только Семенов был не очень огорчен неуспехом переговоров. Он тогда еще считал свое положение прочным и надеялся, что японцы рано или поздно примут его предложение.

— Никуда не денутся, согласятся: мы хозяева на своей земле! — самоуверенно заявил он, едва захлопнулась дверь за японцами.

Поутру Семенов с группой офицеров собрался ехать на станцию Андриановка. Через адъютанта он передал Тарову, чтобы тот следовал вместе с ними.

Экипаж бронепоезда встретил атамана и его свиту с должным почтением. В офицерском салоне приготовили стол. Семенов изрядно выпил и разговорился.

— Я приказал устроить большевикам баню в Андриановке. Не одно поколение будет помнить меня!

— А много там красных, ваше превосходительство? — спросил капитан Корецкий, служивший офицером особых поручений.

— Много. Полковник Степанов сосчитает. Боюсь вот, опоздали; главного представления уже не увидим. Я обещал приехать еще вчера, да неотложные дела задержали.

На станции Семенов потребовал верховых лошадей. Вскоре атаман и офицеры скакали к Тарской пади, где совершилась страшная трагедия...

В начале июля на станцию Андриановка был доставлен эшелон, состоящий из пятидесяти трех вагонов. В них находилось более полутора тысяч пленных красногвардейцев, партизан, крестьян и женщин с детьми, захваченных карательными экспедициями.

Жители пристанционного поселка слышали вопли и стоны людей, которых не переставали истязать даже перед смертью.

В полдень бородатые казаки выгнали группу пленных из первого вагона, связали попарно проволокой и погнали в сторону пади. Там обреченных на смерть людей заставили копать братскую могилу. Затем поставили на край ямы и скосили из пулеметов. Потом привели новую группу... Так в течение дня были расстреляны все. Страшно подумать, сколько безвинных людей было в тех пятидесяти трех вагонах. Ни плач детей, ни проклятия матерей не могли остановить руку убийц.

К приезду Семенова расправа была завершена. Но жуткие следы ее виднелись повсюду.

Атамана встретил полковник Степанов, долговязый верзила с длинной лошадиной головой.

— Докладываю, ваше превосходительство, согласно вашему приказ у красные бандиты и изменники ликвидированы!

— Благодарю за верную службу!

— Рад стараться, ваше превосходительство!

Вечером в зале ожидания станции были накрыты столы в честь атамана. Полковник Степанов, не омыв от крови руки, приветствовал высокого гостя верноподданической речью.

— На меня можете положиться, ваше превосходительство, — сказал он в заключение. — Злоба к большевикам не иссякнет во мне вовеки. Я не постыжусь признаться: ночь не сплю, коли за минувший день не прикончу хоть одного красного...

Семенов туг же снял с себя и повесил на шею полковника свою именную шашку.

— Вот, господа офицеры, достойный пример верности и доблести, коему вы обязаны подражать сами и воспитывать в таком духе своих подчиненных, — сказал атаман, отвечая на приветствие Степанова. — К нашему великому огорчению, у нас есть случаи, — продолжал Семенов, — когда казаки, срам сказать, попадают под влияние преступной агитации... Всех, кто перешел на сторону красных, я объявляю предателями, изменниками родному казачеству. Объявите мой приказ по казачьему войску и всему населению! Вместо бежавших будут призваны отцы и братья изменников, могущие носить оружие. Из семей возьмем заложников. В случае бегства к красным, будет расстрелян старший член семьи. Все бежавшие будут лишены земельных наделов, вычеркнуты из списков войска и при поимке расстреляны без суда. Мы должны быть беспощадными, господа офицеры! В рядах казачьего войска нет места жалости, гнилой и вонючей сентиментальности!

Эта короткая речь как бы наизнанку вывернула перед Таровым атамана, показала его истинное нутро. В салоне бронепоезда он вспомнил бахвальство Семенова и подумал: «Действительно, поколения людей будут проклинать Семенова за его гнусные злодеяния».

Таров вернулся в Верхнеудинск с тяжелым настроением. Ему стала еще более ненавистной и постылой служба в белогвардейском штабе.

В воскресный день Таров вышел на Большую улицу, поднялся по ней до царских ворот. Была в те времена такая массивная белоснежная арка, увенчанная позолоченным двуглавым орлом — символом могущества российской империи. Она издевательски возвышалась над скособоченными приземистыми домишками, давила все вокруг грубым показным величием. Потолкавшись среди праздно шатающейся публики, повернул назад. Возле здания общественного собрания встретил Таракановского. Поручик был изрядно выпивши и шумно приветствовал Тарова. И тут у Ермака Дионисовича неожиданно возникла мысль: извлечь пользу из доброго расположения Таракановского. Он обнял поручика и наговорил ему кучу любезностей.

В гостиных рядах они завернули в небольшой ресторан, из которого доносилась бурная музыка.