Заря богов

Первое встреченное мною божество сидело на небольшом островке и так хорошо сливалось с ним в свете уже клонящегося к закату солнца, что я чуть не прошел мимо. Это была богиня. Вытянув одну ногу, богиня касалась кромки моря, волны ласкали ее ступню. На другой, подобранной ноге покоилась рука богини. Спиной она опиралась о гряду холмов, ее темные волосы можно было принять за сосновый лес. Ей довольно было бросить взгляд поверх вершины островка, чтобы обозреть все пространство за горизонтом.

Я назвал свое имя. Она долго смотрела на меня миндалевидными глазами, такими же темными, как и волосы. Кожа у нее была смуглой, а груди чуть тяжеловаты. Богиня задала мне множество вопросов, следя за моим голосом и обдумывая мои ответы, прежде чем сообщить, что она — моя двоюродная сестра, Метида, или, если предпочитаете, Осторожность, дочь Океана и Тефиды. Выяснилось, что богиня как раз поджидает меня.

Я поведал Методе, что отправляюсь на завоевание мира, попросил оказать мне помощь и дать хороший совет. Но она велела мне умолкнуть и дождаться ночи.

Чтобы как-то занять время, я спросил, есть ли у нее дети.

Она ответила:

— Я Осторожность.

Потом я поинтересовался, видя, что ей по меркам богов лет около тридцати, не желает ли она обзавестись супругом. Она дала тот же ответ и добавила:

— Я многим отказала.

Затем, увидев, что я сел и отложил Эгиду в сторону, заметила строго:

— Держи ее при себе.

Лишь когда совсем стемнело, Метода стала расспрашивать меня, как я собираюсь свергнуть своего отца. Вскоре она поняла и заставила понять меня, что, несмотря на множество честолюбивых замыслов о переустройстве мира после победы, у меня нет ни малейшего плана насчет самой битвы.

— Отвага и мужество ничему не послужат, если ты как следует не подготовишься. Как бы ты ни был силен, войну без союзников не выигрывают. А лучшие твои союзники заключены в утробе твоего врага.

Все это она сказала очень тихо, при этом будоража море ногой, чтобы шум волн заглушил наш шепот.

Запустив руку в расселину меж скал, она вытащила оттуда большую раковину с какой-то темной жидкостью, наверняка выделенной животными или морскими растениями.

— Возьми это зелье, — произнесла Метода, — и дай проглотить его Крону, чтобы он извергнул твоих братьев. И поторопись: сделать это надо до утра.

Я встал и немного поколебался, не зная, в какую сторону двинуться. Метода омочила палец в море, как с тех пор делают все моряки, и определила направление ветра.

— Всегда скрывай свое приближение, — добавила моя кузина Осторожность. — Скользи вместе с ветром.

Крон вынужден извергнуть своих детей. Его бешенство

Мой отец спал среди густых облаков. Лежал он под поясом зодиака, но неудачно: коленями к Тельцу, а головой вровень со Скорпионом. Он вовсе не показался мне ужасным и чудовищным, каким я его до этого себе представлял. Он был даже красив; на какое-то время это сбило меня с толку.

Я, бог светлый и розовокожий, уже тогда знавший, что расположен к полноте, позавидовал его поджарому, жилистому телу, таинственному челу, надменному носу с горбинкой, длинным, смуглым, красивым и таким властным рукам, мускулистой груди, животу без складок… Если слишком внимательно вглядываться в своего спящего соперника — рискуешь размякнуть. Я растерянно стоял и думал: может, поладить с отцом и разделить с ним власть?

Но тут, видимо почувствовав мое скрытое присутствие, он задвигал челюстями во сне.

Я более не колебался и, улучив момент, когда он снова приоткрыл рот, вылил ему в глотку рвотное снадобье, врученное Осторожностью.

Мир в то утро содрогнулся шесть раз подряд, можно было подумать, что гибнет еще одна Атлантида. Сначала Крон выблевал камень, которым меня подменили, и тот вонзился в землю у подножия Парнаса.

Только теперь отец увидел подлог, но его бешенство лишь усилило последующие спазмы. Нагнувшись к земле, всякий раз сотрясаясь от боли, раздирающей его внутренности, он изверг одного за другим всех моих братьев и сестер. А поскольку они были бессмертны и их суть за время черного заточения продолжала развиваться, то, едва вернувшись на землю, они немедленно приобрели свой окончательный рост и всю свою взрослую мощь.

Ваша история, дети мои, дает вам схожие примеры. Свобода никогда не умирает в глубине темниц.

Обезумев от гнева и страха, Крон весь день носился по земному шару, пытаясь покарать свою супругу, обманувшую его доверие, и уничтожить ускользнувших детей, в первую очередь меня — главную, как он теперь знал, угрозу своему владычеству.

Бабка Гея предоставила моей матери и сестрам убежище в недрах гор. Брат Аид спрятался в какой-то пропасти, другой мой брат, Посейдон, нашел приют у нашего дяди Океана. Что касается меня, рисковавшего больше других, то я вернулся к Метиде на ее скалу. Она укрыла меня своей тенью. В какой-то миг мимо пронесся Крон. Он был очень близко, и я испугался, решив, что отец меня обнаружил. Но Метида показала ему рукой в сторону слепившего глаза солнца, и он продолжил свой яростный бег, втоптав пятками несколько островов и выбив на поверхность несколько новых.

Потом на нас снова спустился благодатный вечер.

Вторая ночь с Метидой. Рождение Афины

Проводя вторую ночь друг подле друга, мы с Метидой вдруг ощутили великое желание соединиться. Будучи самой Осторожностью, Метида тем не менее не утратила свое женское естество. Богиню влекла ко мне оказанная ею помощь, а меня к ней — мой первый подвиг, совершенный по ее совету. Она так же хотела стать моей первой любовницей, как я дерзал стать ее первым любовником.

Однако сначала Метида попыталась ускользнуть — не только от меня, но и от себя самой. Жадно желая любви, она оставалась такой недоверчивой! Богиня пряталась в пенной бахроме волн, в прибрежном песке, в дуновении ветра; но я разгадал все ее уловки. Когда любишь, нет на свете ничего, в чем бы ты не узнал свою любовь. Видя, что я тоже способен превратиться во что угодно, лишь бы настичь ее, Метида уступила, с удовольствием признав поражение.

Но ее природа брала свое, и она сказала мне:

— Думай о том, что делаешь. Я рожу от тебя ребенка. Надо, чтобы он помогал тебе, а не завидовал, поддерживал, а не вытеснял. Ты должен зачать дочь. Думай о дочери, которую хочешь сотворить.

Тогда я постарался представить себе эту дочь: сильную, наделенную и мужеством, и благоразумием, способную сопровождать меня в моих грядущих битвах, преданную моей славе и моим трудам. Что до осмотрительности, то это добро она сполна должна унаследовать от своей матери. Мое воображение рисовало дочь в золотом шлеме, опирающуюся о древко копья, чтобы держаться прямее.

Так из моей головы Афина попала во чрево Метиды. Мозг был настолько полон этими мыслями, что о наслаждении я практически не позаботился и испытал скорее удивление, нежели блаженство.

Некоторые утверждали (или путая меня с моим отцом, или чтобы опорочить перед вами, наделяя жестокостью), будто я проглотил Метиду, когда та была беременна. Это ложь. Ложь также, будто я велел своему сыну Гефесту расколоть мне череп, чтобы выпустить оттуда Афину, — по той единственной и простой причине, что славному Гефесту, двадцать пятому из моих детей, было тогда весьма далеко до рождения.

Я задумал Афину, зачиная ее, и тем самым по-настоящему породил; именно так следует понимать высказывание, что она появилась из моей головы в полном вооружении.

Раз уж я решил быть до конца откровенным с вами, слушайте, что было дальше.

Той же ночью, когда я захотел с тем пылом, с которым юность расточает силы, снова почтить свою кузину и уже приступил к делу, находя в нем гораздо больше отрады, чем в первый раз, Метида внезапно высвободилась.

— Остерегайся нечаянно породить сына, — сказала она. — Появившись слишком рано, он будет тебе обузой. Его нетерпеливые поступки могут опорочить твою власть, которую тебе еще предстоит завоевать. Если не хочешь, чтобы тебя свергли, обзаводись сыновьями только тогда, когда твоя власть надежно утвердится.

Богиня заметила мою досаду и поняла, что я не готов удовлетвориться словами. Тогда она решила утолить мое желание, склонившись к нему, как нимфа склоняется к роднику.

Прежде чем заснуть, я услышал, как она в последний раз шепнула:

— Я Осторожность.

Наши первые возлюбленные оставляют в нас глубокий отпечаток. Потом мы сами метим других.

Смесь влечения и сдержанности, которую мне всегда внушала ранняя юность, у меня от Амалфеи; а тем, что вопреки множеству легкомысленных поступков меня называют осторожным, я обязан Метиде.

В положенный богам срок родилась Афина, точно такая, какой я замыслил ее.

Моя дочь Афина красива, высока, но чуть грузновата телом, надо это признать. Свои гордые и сильные черты она в изрядной степени унаследовала от меня. От матери у нее внимательность и спокойствие. Прежде всего она богиня Разума. Благодаря таким ее качествам, как рассудительность, верность суждений и решений, а также столь естественная склонность к руководству, я порой поручаю ей улаживать от моего имени людские споры. Поскольку она храбрая воительница, я часто вручаю ей Эгиду, которая делает своего носителя неодолимым. Афине неведомы чувственные увлечения, что нисколько не удивляет, если вспомнить об обстоятельствах ее зачатия. Она восхищается мною столь безмерно, что даже не захотела обзавестись супругом, ведь никто из предлагавших ей руку и сердце не был похож на меня. Афина ведет себя так, будто осталась девственной, она и была бы таковою на самом деле, если бы не злополучное приключение, случившееся у нее с одним из братьев, о чем я поведаю в другой раз.

Состояние человека перед войной богов. Наличные силы. Поиск союзников

Борьбе, которую я начал против Крона, предстояло продлиться, как в приготовлениях, так и в битвах, десять лет — десять вселенских лет, поймите правильно, каждый год из которых, исполняя полный оборот Великого Циферблата, длится чуть более двадцати четырех тысяч ваших лет.

Подсчитайте сами: не столько ли прошло между тем временем, когда у вас в руках не было других орудий, кроме расколотых камней, и тем, когда при моем правлении у вас появились прекрасное бронзовое оружие, золотые украшения, флейты, ткани и законы для ваших городов? А в течение всего правления Крона вы словно блуждали в ночи.

Я знаю, вас удивляет, что ваш род сумел скатиться от золотого века к этой убогой темноте. К существованию счастливых времен Атлантиды вы относитесь недоверчиво, поскольку от нее ничего не осталось; и если бы не зодиак и таинственные приемы строительства, о которых свидетельствуют ваши древнейшие монументы, даже сама мысль об этом была бы для вас недопустима.

Задайтесь вопросом, что могло бы сохраниться через двести сорок тысяч лет от ваших нынешних методов, возможностей и трудов, если бы сейчас вдруг стряслась другая гигантская катастрофа? Какие следы остались бы от ваших искусств, жилищ, машин, завоеваний? Как бы ваши далекие потомки узнали, что вы были способны строить жилые башни высотой в тысячу пядей, освещать их без пламени и дыма, спускаться в водные глубины, летать по воздуху и, наконец, сосредоточить в своих руках такие энергии, высвободив которые можно разнести в пыль и свои творения, и самих себя? Где бы они нашли ваши расчеты? Где бы смогли прочитать вашу историю? Через сто тысяч лет даже самый твердый из металлов, выплавленный вашей промышленностью, снова станет минералом. Будет ли возможность хотя бы поверить в то, что вы существовали? Поостерегитесь, повторяю вам, поостерегитесь!.. Вы отнюдь не первая человеческая раса, населяющая планету; вы пятая. О четырех других, что были до вас, помнит только история богов. Вот почему она близко вас касается.

Но вернемся к нашему предмету. Итак, я десять лет готовил войну против моего отца.

Десять лет бога или десять лет человека — в любом случае это время, необходимое юности, чтобы заявить о себе, завоевать свое место, утвердить свои права. Тот, кто позволяет этим десяти годам пройти без отваги, бунта или тяжелого труда, готовит себе унылую зрелость. Его жизнь, бедная свершениями, весьма похожа на небытие.

Думая сейчас о том, чем был мир, когда я ринулся его освобождать, я говорю себе, что неопытность — порой необходимое условие успеха. Не старики устраивают перевороты; а если они вдруг и возглавляют их, значит, мечтали об этом в свои двадцать лет.

Моя затея на первый взгляд могла показаться безумной. Какие союзники у меня были? Два моих брата — юные боги, такие же новички, как и я, нимфа, оставленная в горах Крита, да моя кузина Осторожность на своем островке, думавшая только о том, чтобы утаить оказанную мне поддержку. Таково было мое воинство.

Зато Крон и его братья титаны располагали абсолютно всеми силами и божествами Вселенной. Жизнь и смерть, огонь и мороз, ветер, великие усилия земли, производившей плоды и богатые урожаи, — все им принадлежало, все было им подчинено. Гиганты, родившиеся из раны Урана и ставшие наемниками своих старших братьев, повсюду сеяли ужас, поддерживая тиранию, которая была выгодна только им. О человеке даже не будем и говорить; он был так закабален и запуган, так тяжко трудился, чтобы выжить, что ощущал себя рабом всей природы.

Но властитель по-настоящему является властителем только при согласии тех, кем правит. Уже то, что Крон нуждался в таких приспешниках, как гиганты и фурии, навязывая свой закон, вполне добывает, что он отнюдь не всеми был принят с удовлетворением.

Как только стало известно о моем существовании, тайная, но живучая надежда разнеслась по всему мирозданию. И едва появилась робкая мечта об избавлении от ига, этот гнет тотчас же показался всем, кто его терпел, еще более ненавистным.

Первая хорошая новость пришла от моего дядюшки Океана, который дал понять, что если начнется борьба между моим отцом и мной, то он воздержится от участия. Так он меня поддерживал. Доказывая свое доброе расположение, он согласился, чтобы его супруга Тефида приняла к себе мою сестру Геру; а одна из их дочерей, Кефира, предложила моему брату Посейдону убежище на острове Родос.

Итак, одну из четырех стихий я к себе привлек. Все, что имело в своей сути жидкость, — моря, реки, озера, ручьи, а также божества, которые ведают водами и населяющими их существами, — было готово перейти на мою сторону. О моем приходе шептали все родники.

Но мне была нужна и другая помощь. Ее предоставили главным образом богини.

Все видели, как жестоко Крон обращался с моей матерью, Реей. Титаны, за исключением Океана, обходились со своими супругами точно так же; а гиганты наемники старались им подражать. С помощью этого насилия мужское начало хотело возобладать, стать абсолютом, и все, что присуще женской природе, — грация, мягкость, нежность, вдумчивость — презиралось или осмеивалось. Богини жили в полной зависимости, и только страх перебивал их тоску. Мою влюбленную в свободу юность богини встретили благосклонно. Я любил их, и они не оставались в долгу. Они даже не сердились на то, что я не был верен ни одной. Меня хватало на всех, а дело было общим.

В то время мои порывы влекли меня по преимуществу к тем из бессмертных, кто более всего мог помочь в борьбе и предложить самый полезный союз. Пусть меня не осуждают и не делают выводов, будто я лишь изображал любовь ради выгоды. Это было бы весьма узким и весьма ложным взглядом. Любую богиню, которая предоставляла мне знание, оружие или поддержку, я искренне любил.

Вы сами в итоге жалуете титул великой любви одним лишь всепожирающим страстям, которые опустошают тех, кто их испытывает, и ведут к бездействию или расстройству, самоотречению и прочим видам отчужденности. Вы прилагаете к любви все обозначения огня, говорите о ее тлении, об искре, пламени, горении, даже о золе. Однако любовь не только пламя, это еще и кузнечный горн. Любовь обжигает, конечно; но любить — значит гореть друг в друге для того, чтобы вместе созидать.

Фемида. Местоположение Дельф. Два камня

Когда мы расставались, Осторожность сказала мне:

— Советую тебе для начала повидаться с нашей теткой Фемидой.

Ради этого я достиг берега, который вы называете Аттикой, перешагнул перешеек и двинулся по берегу Коринфского залива. Титаны, должно быть, разыскивали меня в других частях света, поскольку вода в этом заливе была прозрачной и спокойной и все вокруг наводило на мысль о счастье. Поднявшись в горы, я достиг длинной, таинственной и трагической расселины: долины в виде уст, но искривленных, словно готовых исторгнуть стон. Это место называлось Дельфы.

Фемида, недвижная и нагая, стояла между двумя скалами Федриадами, Рыжей и Пламенеющей, отвесные стены которых отбрасывали на нее, словно гигантские зеркала, лучи солнца.

Ее волосы, разделенные на прямой пробор, симметрично обрамляли правильное лицо. Брови были одинаковыми, ноздри тоже; меж сосцами ее грудей можно было провести идеальную горизонталь. В каждой из раскрытых ладоней богини лежало по камешку. Они были одинаковыми по весу, и Фемида старалась держать их на одном уровне.

— Видишь, — произнесла она печально, — больше мне нечем занять себя.

Покинув свои гнезда, с карниза красной скалы взлетели орлы. Птицы стали кружить над моей головой, осеняя своим парением, словно великолепным подвижным венцом.

— Они тоже тебя узнали, — заметила Фемида. — Ты мой племянник Зевс. А я Закон. — Потом она добавила, показывая на местность перед собой: — Здесь моя мать Гея изрекала свои прорицания. Здесь и мне назначено изрекать свои. Но кому они сегодня нужны, кто захочет внимать им?

— Я хочу, — ответил я. — Хочу выслушать тебя и набраться мудрости.

Я узнал от Фемиды общие законы Вселенной, из которых вытекают все остальные. Узнал, что справедливость, хранительницей которой она является, должна поддерживать равновесие между противодействующими силами, должна двигать каждым поступком, каждым творением. Я узнал, что порядок, основывающийся на принуждении, — всего-навсего лжепорядок.

— Нельзя властвовать лишь ради того, чтобы властвовать, — говорила Фемида. — Власть не самоцель. Взгляни на ошибки своего отца и на несчастья, в которые он вверг Вселенную. Навязывать себя, а не предлагать — лишь пагубная гордыня; и даже освобождение не послужит ничему, если не помышлять о справедливых мерах, которые должны за ним последовать. Умей подготовить то, что ты предложишь миру.

И мы подготовили.

Моя тетушка Фемида и любви упорно предавалась стоя. Более того, она не хотела выпускать из рук два круглых камешка, даже во время наших соитий стараясь сохранять равновесие.

Когда я попытался ее уложить, она, подкрепив отказ сопротивлением упругой груди и прекрасных гладких плеч, ответила:

— Закон принимает скипетр, но никогда не ложится под него.

Фемида отнюдь не была строптивой, равно как и робкой. Она отдавалась просто, но сохраняла неподвижность; была ничуть не холодна, но внимательна и уж менее всего бесчувственна. Думаю даже, она, наоборот, наслаждалась вдвойне, бесстрастно наблюдая за расцветом собственного сладострастия. Так она мне доказывала, что любовь тоже умственный процесс и что трезвость ничуть не умаляет экстаза.

Не такой молодой бог, как я, быть может, и устал бы совершать в одиночку эти вертикальные усилия. Но для меня они были лишь вторым боевым опытом; и эта высокая, прямая, златобедрая богиня, застывшая изваянием, лишь на первый взгляд пассивная, только ради полного обладания собой и партнером, и согласная на все, лишь бы остаться неколебимой, еще больше обостряла мое желание.

Три раза в день: на заре, в полдень и на закате — и три дня подряд орлы, царственно паря над самыми нашими головами, увенчивали наше гигантское сопряжение.

Я по-прежнему хранил в памяти совет Метиды-Осторожности: «Дочери, одни только дочери, пока ты не царь».

Времена года и мойры

Итак, в первый день мы с Фемидой за три световых часа зачали трех гор. Они — времена года — зовутся Эвномия, Дике, Эйрена, то есть Благозаконие, Справедливость и Мир. Афиняне также называют их Расцвет, Рост и Плод, что тоже верно.

Первенцы от союза Закона и Власти, горы, с одной стороны, следят за размеренностью растительного цикла, а с другой — за упорядоченностью людских сообществ. Эти сдвоенные обязанности ничуть не противоречат друг другу.

Природа для человека — школа мудрости, и тот, кто заботится об урожае, знает цену всему.

Мои дочери горы, времена года, идут по полям и улицам, каждая держит цветок в руке. Смертные, что же вы не следуете их примеру?

Хоть простой полевой, хоть редкий, цветок всегда тайна, красота и уже сожаление. Он зовет к восхищению, следовательно, и к благодарности; побуждает к мысли, а стало быть, к терпимости. Он краткий миг счастья, хрупкое совершенство и потому внушает умеренность в движениях и взвешенность в поступках. Я довольно часто вижу, смертные мои чада, как вы с гордостью сжимаете оружие или кошелек, но слишком редко замечаю цветы в ваших руках.

На второй день мы с Фемидой зачали трех других дочерей: Клото, Лахесис, Атропос. Вам они хорошо известны. Вы называете их мойрами или парками. Среди вас они имеют мрачную репутацию, из-за последней дочери, Атропос, которую вы проклинаете, так как ей поручено перерезать нити ваших жизней.

Но приходит ли вам когда-нибудь в голову поблагодарить Клото за то, что она вытянула из огромного сероватого клубка предвечной кудели первый клочок вашей неповторимой судьбы? Не хочется ли вам облобызать ей за это руку?

Не считаете ли вы чудом, что в великой лотерее жизни, среди многих миллиардов чисел выпало ваше? Родиться, дети мои, — значит быть избранником!