Последний враг

ПОСЛЕДНИЙ ВРАГ

1 книга

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НИКИТ

«…где та мудрость, что снисходит на служителей храма от Бога…» — Никит писал уверенно и быстро. Уже не первый год он предавался этому ежевечернему занятию, непозволительному для жреца, но вполне соответствующему должности храмового библиотекаря и старшего скриптора.

Книги, бесконечное множество книг, из которого добрые три четверти не имели никакого отношения к Великому Хрону, множество противоречащих друг другу идей в этих книгах, сделали Никита скептиком и, что удивительно, тайным приверженцем Кулдорской Ереси. Нет, он во всем был прямой противоположностью Тодоритам, терпеть не мог мрачный фанатизм и все искусственные самоограничения, принятые членами Святого Братства. Просто он склонен был полагать, что Бог един, а его проявления в этом мире бесконечны: начиная от пантеонов богов Короната, Утурана, Тианы, от Хайхора до какой-нибудь последней травинки на обочине дороги. В любом предмете Никит пытался увидеть природу Бога. И, будучи во всем, что касается книг и обрядов, скептиком, в существовании Бога Никит не сомневался.

Где же та мудрость, — спрашивал он сам себя, — пора бы мне стать спокойнее. Почему я вдруг с утра накричал на бедного Туса? Ну, ушел мальчишка из скриптория, не век же ему там сидеть. Чисто и в хранилищах, и в мастерской… Да и читает он немало… Если Всеприсущий подарит мне несколько лет жизни, сделаю из Туса достойного ученого. Максим и Эдуар прилежны, набожны, но и не более того, а Тус — талантлив. Прилежность придет со временем…

Однако рука выводила другое:

«…Сегодня вновь пришлось смирять мне огонь суетности. Суета и мудрость — вещи малосовместимые. Вода в глубоком колодце остается незамутненной, сколько камней туда ни брось, а в луже от малейшего ветра поднимается муть. Дай же, Всеприсущий, мне спокойствия. Если глубины не дано, пусть хоть остаток времени углубит мое русло, пусть хоть немного осядет муть.

Павулу снова было видение, и на сей раз речь его отличалась стройностью. Поначалу я не придавал значения рассказам сновидца, длинным и путаным, как волосы на его голове, полагая, что они целиком касаются личных отношений Павула с Богом. Теперь же все больше понимаю, о чем, собственно, записал несколько дней назад, что есть нечто провидческое в снах этого отшельника…»

Никит положил стил на рубчатый край морской раковины, в которой, словно любопытный глаз, темнело озерко чернил марры. Он снова увидел жуткую картину: ущелье, и на самом дне, среди серых глыб, распластавшись лежит человек, и снова в ушах библиотекаря заскрипел голос Павула: «Видел я человека в одеянии монашеском, летящего, как птица по небу, и скалы под ним были похожи на острые копья. Человек сей вдруг колесом свернулся и вращаться начал. И видел я колесницу небесную, запряженную драконами огненными, и золотой младенец сидел в колеснице. А монах, в колесо превращенный, навстречу ей покатился. И схватил его младенец ручкой, но тут же бросил, как бы ожегшись или уколовшись. Колесо уже вновь приняло обличье человеческое и упало на скалы…»

Таков был сон Павула, а на следующий день нашли монахи Робера, отправленного Эантом в Кор. Видимо, он, выбрав из двух путей более короткий, пошел по верхней тропе и, поскользнувшись, упал в ущелье. Скалы же, под которыми он разбился, так и назывались: Большое Копье и Малое Копье.

Никит снова взял стил:

«…Иногда кажется мне, что не от Бога эти сны, что дремлет в Павуле маг или сам Павул околдован магом. Откуда пришел Павул? Сказали мне, что подобрал его на дороге Рут, а Эант приютил по доброте душевной. Ох уж мне эти льстецы! Эант и доброта душевная. Сомнительно… Это было чуть ли не тридцать иров назад, еще до моего прихода в монастырь. И двадцать шесть иров я почти каждый день вижу Павула. Ни одного седого волоска в космах на его голове. Знать бы, что внутри? Порой мне кажется, что он не стареет, подобно магам… Впрочем, и сам я не сильно постарел… Горы продлевают жизнь…

На сей раз видел Павул хиссу с человеческой головой, выползающую из пещеры. Средней, той, что над монастырем. Смрад выдыхала змея, и вместо чешуи покрывали ее струпья и нарывы. На голове ее торчал большой рог, и несколько раздвоенных темных языков дотрагивались до всего, что было вокруг. И увядали кедросы, камни серели и раскалывались, а мелкие твари, муссы и хриссы, во множестве на камнях появившиеся, словно вышедшие приветствовать змею, замертво падали.

Однако не пожирала их змея, оставались они лежать мертвыми при свете дня. И подползла та змея к площади, что перед монастырем, и вырыла рогом яму огромную, и, когда ушла она в ту яму, из ямы взметнулось дерево огненное, такое, что померк сам Таир. Огнем были его листья, и ствол был подобен столбу дыма. И вырос на том дереве плод единственный, на лиим и анут похожий одновременно, и плод этот затем упал в руки человеку незнакомому, появившемуся неизвестно откуда и неведомо куда идущему. И вокруг стало как бы море бескрайнее, и поплыл сей человек с плодом в руке, но вдруг раскололся плод: то ли ключ оттуда выпал, то ли рыба, подобная ключу, скрылась в пучине. А человек со скорлупками дальше поплыл, словно и не заметив, что плод расколот.

Павул попросил Эанта истолковать видение… Стучи, стучи, Павул, в закрытые двери. Какое дело жрецу до твоих снов. „Во славу Хрона твой сон“ — только и ответил Эант. Толкования же гостей, любезных моих собеседников, ясности тоже не внесли. Нахт, по обыкновению, все приводит к своей стране и своим богам: увидел в этой твари первозмею, Великую Урэа, в Утуране почитаемую за святыню… Впрочем, я был бы немало удивлен, если бы он связал это видение с каким-нибудь Богом, почитаемым в Коронате.

Досточтимый мессир аргенет, тоже по обыкновению, от толкований вовсе воздержался. Хотя он-то мог бы достойно истолковать виденное.

Разъяснения же Юла, если несколько расплывчатых фраз можно считать оными, отчасти совпадают с моими собственными. Он полагает, что явление змеи из пещеры навеяно зрелищем вполне реальным — этим не дающим мне покоя дымом из верхней пещеры. Побывав там, Тус не то что каждому монаху, каждому кедросу на площадке рассказывал, какой смрад исходит из ее глубины. Змея, виденная Павулом, тоже отвратительно пахла. Плод же, огонь и ключ — символы для мага более привычные, чем для меня. Когда же обратился я к Юлу с просьбой разъяснить знаки, тот с присущей ему сдержанностью ответил, что он всего лишь ученик и во многое не посвящен, а после, в некотором смятении, добавил: „Не к добру это“.

Я же полагаю, то, что хисса ушла в землю, означает возвращение… Все вернется туда, откуда пришло, как говорят в народе. Плод же — символ зрелости, а ключ — возможность приобщения к чему-либо, утерянная неким человеком. Впрочем, подобным образом толковать можно до бесконечности, и лучше отойти в сторону, как это делает Юл…

В „Большом Толковнике Снов“ Нила Нетонского видение хиссы означает врага, и чем хисса больше, тем враг сильнее, плод же в руке сулит неожиданную удачу. В конце концов, можно объяснять и так.

Поток дыма из пещеры, на мой взгляд, не стал ни сильнее, ни гуще. Если первые дни он вызывал удивление и различные толки, которые со всей подробностью я постарался изложить выше, то теперь он привычен, как сами горы, словно исходил из пещеры многие иры.

Удивительное быстро становится обыденным. Наш великий жрец по-прежнему склонен полагать (хотя я не уверен в искренности его слов), что дым — ответ Хрона на обильные жертвоприношения, свершенные во время недавнего Праздника Длинного Дня, и что он священ, как и сама стена.

Сегодня же, после дневной трапезы, Эант говорил с нами, предлагая прорубить к пещере ступени и установить там жертвенник. Впрочем, пусть его, лестница украсила бы голую стену. Кроме того, она пойдет мимо средних пещер, которые неплохо приспособить под хранилища».

Никит поднял руку со стилом и разогнулся. Тишину скриптория, точнее той комнаты, которую занимал старший скриптор, а он здесь и работал, и жил, нарушал еле слышный, далекий шум реки.

«И все же, праздники восхитительны, — Никит принялся аккуратно вытирать стил, — когда больше половины монахов уходят в город, и становится так тихо и спокойно, словно сам Бог снисходит и живет среди нас». Не снимая свитка, он прикрыл деревянное тонкое тело пюпитра бархатной тканью. Затем не спеша оставил скамью и по коридорчику перешел в мастерскую.

Там работал лишь Ксант. Несколько раз переломив свою длинную нескладную фигуру, ученый восседал на низком табурете в окружении одновременно трех пюпитров и что-то быстро переписывал. Масляная лампа над ним больше освещала его макушку, чем сами тексты. Тени, причудливо переплетаясь, заполняли весь зал, придавая самому помещению вид бесконечной пещеры, а Ксанту, вкупе с пюпитрами, странного многоногого хайра.

— Что, мессир аргенет, в Руне так не развернешься… — улыбнулся Никит. По собственному опыту он знал строгие порядки Том-Уннатена. Одна рукопись — в одни руки, причем читателям свитки со стеллажей брать запрещалось: их приносил специальный служка. Здесь же красть книги было некому, выдавать тоже.

Для удобства посетителей, которые, справившись по каталогу, сами шли в хранилище за книгами, Никит сделал несколько небольших изобретений, и в душе очень гордился ими. Торец каждого футляра, помимо того что имел название и порядковый номер, был выкрашен в определенный цвет, соответствующий отделу хранилища. И если рассеянный читатель ставил книгу не на свое место, беглого взгляда библиотекаря было достаточно, чтобы обнаружить непорядок.

— Оставь, уважаемый, — не отрываясь от рукописей, пробормотал Ксант, — это внизу я — мессир аргенет, а здесь — мессир книжник… М-м…

Ксант принадлежал к той породе книжников, для которых библиотека была и домом, и страной, и возлюбленной одновременно. Никит уважал таких людей и симпатизировал им. Может, он и сам чем-то походил на самозабвенного Ксанта. Правда, Ксант, будучи аргенетом знатного рода, мог не думать ни о пропитании, ни об одежде, ни о прочих бытовых мелочах. Внизу у него было все: слуги, деньги, власть… И всем этим он не пользовался. То есть, конечно, пользовался, но лишь в той мере, чтобы беспрепятственно перебираться из страны в страну, из библиотеки в библиотеку, по воле тех чудесных сил, что скрыты в круглых, украшенных печатями футлярах. Об одной из работ Ксанта Никит узнал еще до приезда ученого в монастырь.

Суть ее касалась широко известной в Утуране и менее известной в Коронате, поэме жреца Темер Херихора из Ура «Повесть об Искупающем Свою Вину». Незамысловатый сюжет поэмы: путешествие некоего Искупающего по всему миру, включая Страну Смерти, в поисках оружия против черного мага; подобно утуранскому пестрому тору, имел множество белых пятен… Даже имя героя было неизвестно… В поэме он просто Искупающий.

В подлинности событий, записанных Темер Херихором, сомнений ни у кого не возникало: до сих пор в Уре сохранились строения, разрушенные гигантской волной, пришедшей с моря.

Аналогичную же балладу, с небольшими вариациями, воспроизводили аэтоны Короната. И Ксант, пройдя все места, где, по его предположению, могли сохраниться сведения об этом Искупающем, нашел еще две сходно начинающиеся версии, в которых героя зовут Аму-сан, на тианский манер. Он погибает в стране фэйров, так и не победив мага. Но некто Аму Утуроме все же побывал и в Рунской библиотеке именно во время владычества колдуна над Утураном. И, по мнению Ксанта, если Аму-сан и Аму Утуроме — один человек, то его реальный путь не закончился в горах Фэйр. Вероятнее всего, он и был тем Искупающим, победившим мага. Ксант нашел еще несколько косвенных подтверждений этому…

Утуранские жрецы довольно равнодушно отнеслись к его изысканиям. Имя национального героя, как и следовало ожидать, для них ничего не значило. Но в Руне по достоинству оценили труд ученого, и он приобрел определенную известность, волна которой докатилась и до книжников Кора.

«Мир от называния имен становится более цельным, — подумал Никит. — Ксант, возможно, сделал для Бога больше, чем Эант и Рут вместе взятые. Хотя… Каждый делает свое, и одному Всеприсущему известно, какие дела ему наиболее угодны». Впрочем, самого Никита часто завораживали тонкие нити цитат и совпадений, связывающие одну книгу с другой, и сам он, подобно Ксанту, многие иры ползал по этой чудесной паутине, считая всякую книгу частью Великой Божественной Первокниги.

«Если бы мне еще и хорошую память, может, тогда бы я смог увидеть…» То, о чем он думал, было невыразимо. Иногда, словно сквозь пелену тумана, он видел образ величественный и бесконечно глубокий, подобный ночному небу. Подобный, но совершенно иной.

По одной из лестниц Никит спустился во внутренний дворик храма, а оттуда вышел на площадку перед воротами, покрытую редкой порослью крепких, приземистых кедров. В незапамятные времена эта площадка была расчищена от камней и посыпана красным, под цвет стен храма, песком.

Летом, когда дни становились длинными, Никит каждый вечер спускался к реке и, расслабившись, сидел на берегу перед белесой в полутьме водой. Сидел до тех пор, пока последний луч Таира не покидал снежную шапку горы, возвышающейся над монастырем. Там его душа очищалась от суетных дневных забот, и необыкновенная легкость охватывала его, словно возвращались назад прожитые иры. Там, наедине, слившись с окружающим миром, он чувствовал дыхание Бога или Богов, там не было разницы, и теологические споры за чашкой ти, неутихавшие на скамье в кедросовой роще возле храма, оттуда казались восхитительными, но совершенно бессмысленными.

Никит направился к ажурным, выкованным из узких медных полос, воротам в стене, за которыми можно было предположить дорогу, а на самом деле начиналась тропинка, перескакивающая с камня на камень и затем бегущая вниз наперегонки с рекой.

Неожиданно он увидел несколько теней, легкой рябью промелькнувших по песчаной глади перед воротами. Никит пригляделся…

Хриссы. Стайка маленьких зверьков нырнула под решетку и скрылась в камнях.

«Странно. Никогда здесь не видел хрисс. Они всегда так осторожны… Сотрясение земель…» — эта жуткая мысль, таящаяся где-то в глубинах мозга Никита, наконец в словесной форме вынырнула на поверхность. В голове библиотекаря всплыла цитата из труда некоего Леона Лисского: «…Человеческая природа отлична от животной. Мы больше слышим шум собственных страстей, а простые твари: миуры, урры, таги и тогги, хиссы, и даже миссы и хриссы предчувствуют и приход воды, и сотрясение тверди, и прочие грядущие беды. Видел я сам, как за несколько хор до сотрясения в Икнесе и таги, и урры были весьма встревожены, а некоторые выли не своими голосами.

Многие моряки наблюдали, что корабль, которому грозит разрушение, первыми покидают хриссы, да и во время мора хриссы покидают города, предчувствуя кару Богов».

«Кара? Почему?.. Почему я об этом думаю? Что, собственно, произошло? Ничего! Три хриссы перебежали дворик. Тем более что сумерки — время водопоя для тварей… Надо спросить у Эанта, почему в монастыре нет животных… Какой-нибудь хиссун или миура не отнимут у монахов любви к Великому Хрону».

На этот раз, присев на камни перед белым полотном воды и оперев голову на узловатую палку, вырезанную из древесины кедроса, Никит почувствовал, что не может расслабиться и доверить мысли воле реки. Беспокойство не оставляло. «Может, я сродни хриссам и предчувствую грядущее несчастье…» Никит закрыл глаза, но вереница тяжелых мыслей по-прежнему кружила в его голове. Он представил черный водоворот, обрамленный пеной. Этот водоворот, то сжимая, то снова расширяя, раскручивал круглое отверстие в центре, словно пытался что-то сказать, и шум реки был его голосом.

Неожиданно, откуда-то извне, невидимая молния коснулась глаз Никита. Темное, отливающее металлом лезвие вонзилось в самый центр воронки. И Никиту послышался шум, отличный от шума реки. Он открыл глаза. Темная тень скрылась за камнем, и эта тень, если она вообще была, походила на тень человека.

— Кто там? — Опираясь на палку, Никит встал. — Кто там? — повторил он.

Ответа не последовало.

Никит подошел к подозрительным камням. Его руки непроизвольно перехватили палку ниже: она была неплохим оружием. Никаких следов, никаких намеков на присутствие кого-либо. «Померещится же всякое…» Никит вернулся на прежнее место, но теперь к прежним дурным мыслям прибавились новые.

«Там явно кто-то был. Но кто? Кто-нибудь из отшельников? Вряд ли… Юл? Хотя и говорят, что маг может показаться подозрительным лишь потому, что он — маг, такие выходки несвойственны Юлу. Он бы их счел просто недостойными себя. Но посоветоваться с ним не мешает…»

Полностью сломав привычный распорядок вечера, Никит решил вернуться в комнату. Он тихо прошелестел мимо склонившегося над рукописями Ксанта, который, казалось, за полхоры так и не пошевелился; только рука по-прежнему быстро колдовала над пюпитром. Затем на ощупь прошел по коридору к себе и через переговорную трубу позвал из нижней комнаты Туса.

Тот не замедлил явиться. Служка заранее знал, чего потребует старший скриптор. В одной руке он сжимал мех с маслом и щипцы для чистки фитиля, а в другой — небольшой переносной светильник. Тус ловко расправился с обеими лампами, затем, поклонившись и пожелав доброго сна, удалился. Некоторое время, сквозь толщу двух стен Никит слышал, как он возится с лампой Ксанта и как нервно покашливает сам Ксант. Затем легкие шаги Туса стихли, и наступила долгожданная тишина, сквозь которую ненавязчиво пробивался далекий шум реки и приятное потрескивание масла на фитиле.

На этот раз Никит подсел не к тому столику, что оставил хору тому назад, а к другому, более массивному, тоже заботливо накрытому скатертью. Возле него находился не табурет, а довольно уютное кресло. Собственно, все эти предметы, плюс жесткая лежанка и тумбочка, иногда используемая как стол, составляли обстановку жилища библиотекаря. И еще здесь находилось то, что отличало комнату Никита от всех остальных жилых помещений монастыря: как и в мастерской, где работали переписчики, как и в читальном зале, стен комнаты Никита видно не было: их закрывали полузаполненные книжные стеллажи.

Никит опустился в кресло и аккуратно снял бархатный покров. На пюпитре был развернут текст, который он знал почти наизусть, текст напряженный и в то же время странным образом успокаивающий. Губы Никита беззвучно задвигались вслед за глазами, вслед за буквами. Он мог бы читать гораздо быстрее, но именно проговаривание про себя создавало то необычное состояние, в которое погружал Никита этот древний, десятком скрипторов переписанный, свиток.

«…И пал Ранит на колени, не в силах поднять глаз на Него. И слова Хтона были подобны огню обжигающему, и голос грохотал, словно гром. Трепет объял жреца, но слова Бога Воплощенного стали стержнем несгибаемым внутри тела Ранита. И внимал словам Ранит, и слышал:

— Пал в морские глубины Илланхтон, и все храмы каменные падут, ибо не в храме моя обитель, а в сердцах людских.

И отвечал Ранит:

— Воистину так, Всеприсущий.

И слышал Ранит:

— Нет лучшей молитвы, чем молитва в душе и сердце, и пусть всяк молится мне, когда чувствует потребность в том, и нет лучшей жертвы мне, чем жертва ради ближнего моего.

И отвечал Ранит:

— Воистину так, Всеприсущий.

И слышал Ранит:

— В любом доме, где жив человек, — мой храм. На любой дороге, где идет человек, — мой храм. Устами больных и нищих приму я ваши жертвы и возрадуюсь, увидев, что ржавчина покрыла ваши мечи и бывшие враги пришли друг к другу с любовью.

И отвечал Ранит:

— Воистину так, Всеприсущий…»

Никит явственно представлял себе этого Ранита, верховного жреца Хтона, однажды возвестившего людям волю Бога. С той поры нет жрецов Хтона и нет храмов его. Развалины одного из них сохранились в Коре, но дальше ворот начинается земля. Когда корские жрецы отказались выполнить волю Хтона, в одну из ночей он сам разрушил свой храм. Гора просела так, что на месте пещер ничего не осталось — только величественные ворота, ведущие в тупик.

Неожиданно, словно перечеркивая текст, перед глазами монаха снова мелькнуло темное, отливающее сталью, лезвие. «О Боже!» Оно моментально исчезло, но мысли библиотекаря вернулись к реке, где в сумерках некто наблюдал за ним. Никит представил глаза, полные красного недоброго света. Но его разум тотчас возразил: «Не было никаких глаз! Ничего не было!»

Аккуратно накрыв пюпитр, Никит пересел к соседнему, на котором он оставил записи, и продолжил:

«Я предчувствую скорое несчастье, оно грядет… Не оно ли подсматривало сегодня за мной из камней у реки? Я чувствовал его язык, похожий на острие стального меча, я видел его тень, похожую на тень человека. Случится ли оно со мной, или это знак для всей обители, я не знаю, но вечером сего дня я понял: оно грядет.

Вслед за трещиной в верхней пещере, извергающей смрад, появились трещины и в нашем безмятежном существовании, наполненном служению Богу и людям. Какая недобрая душа могла вызвать этот гнев, я не знаю и не берусь гадать об этом.

Видел я также хрисс. Не ведая страха передо мной, они перебегали монастырский двор. Это описывал еще Леон Лисский. Перед сотрясением тверди животные ощущают ее намерения лучше людей. Может, и я, подобно хриссе, предчувствую это?»

Однако к утру опасения Никита не сбылись. К трапезе он пришел невыспавшийся, с грузом все тех же тяжелых мыслей. Возможно, поэтому лица многих обитателей монастыря показались ему столь же хмурыми и озабоченными, как и его собственное. Ничто ему было не в радость, даже свет Таира казался зловещим. Не притронувшись к еде, он обошел длинный стол и присел на скамью рядом с учеником мага.

— Юл…

— Да, уважаемый.

— Хотел бы я побеседовать с тобой.

— Всегда к твоим услугам, уважаемый. — Юл внимательно взглянул на библиотекаря.

— Нет, не здесь. — Жуткая холодная волна вновь подкатила к сердцу Никита, и Юл это почувствовал.

— Хорошо. Через пару минт под кедросами.

Книжники часто собирались в тени трех кедросов в монастырском садике. Несколько иров назад Никит там поставил на камни две широкие доски. Жрецы и служки, включая Эанта, нарочито игнорировали эти полуденные сборища: не пристало слугам Бога беседовать с невесть какими хитроумными учеными, среди которых бывали и маги.

Последние же дни под кедросами собирался тесный кружок, куда входил сам Никит и гости, прибывшие в монастырь около менса тому назад: ученик мага из Руны Юл, Нахт — жрец из Уасура и нетонский ученый Ксант. Иногда в беседах участвовали и монахи, живущие в монастыре. Но в такое раннее время скамейки под кедросами обычно пустовали.

Никит опустился на полированную от частого сидения доску и поежился. Утром с окрестных ледников, а монастырь находился в глубине горной чаши, верхний край которой сплошь покрывал лед, спускался холод. Днем же лучи Таира были нестерпимы. Однако здоровье монахов от этого становилось только крепче. Когда оплакивали разбившегося Робера, Никит заметил, что до смерти несчастного монаха пять иров никто не умирал и даже не болел, хотя в монастыре обитали старцы весьма преклонного возраста.

Юл не заставил себя ждать. Никит увидел его еще издали: ученика мага выдавала необычная походка — он, казалось, не шел, а плыл в воздухе, слегка касаясь земли. Это было удивительно еще и потому, что Юл не отличался особо изящной внешностью: широкоплечий, атлетически сложенный — не то что маги, виденные Никитом раньше, иссушенные ирами до состояния живых мумий. Никит даже не мог представить, что Юл когда-нибудь станет таким.

— Хочу поделиться с тобой некоторыми своими опасениями, — начал Никит.

Юл казался воплощенным вниманием.

— Понимаешь, уважаемый… Вчера я видел в монастырском дворе хрисс, причем они подпустили меня довольно близко. И они уходили из монастыря. Я подумал… — Никит не захотел лишний раз называть предполагаемую беду, — сам знаешь, когда из города бегут хриссы.

Прошло полминты, прежде чем Юл ответил:

— Да, уважаемый Никит. Не один ты видел. И твои догадки оправданны. Я хорошо это чувствую, но я не совсем понимаю, сама ли твердь хочет сотрястись, или ее хотят сотрясти. Вероятно, сама. Впрочем, здесь мы ничего сделать не сможем… Чему быть, того не миновать.

— Воля Бога? Кара? За что?

— Нет… Думаю, здесь иное. Ни в чем не провинили вы своих Богов. Судьба. Как сказал бы Нахт, Великая Игра Техем.

— И еще, — снова заговорил Никит, — это, может, от излишнего смятения, но мне кажется, кто-то следит за мной.

— Интересно. — Юл весь подался вперед, и Никит впервые увидел волнение на лице мага.

— Я спустился вечером к камням, как это делаю обычно… — И дальше Никит словно вновь пережил все вчерашние ощущения. Он мог и не говорить: Юл, казалось, читал его мысли.

— Да, уважаемый, это было. Я еще многого не понял, но постараюсь понять. Однако, если, конечно, ты не против, я могу помочь тебе. То есть ты сам можешь попробовать выковать свой щит.

Никит недоуменно посмотрел на Юла.

— На самом деле эта вещь доступна каждому, — продолжил ученик мага, — не только нам. И я не нарушу тайну своего Круга, научив тебя, для твоей же пользы, кое-каким приемам.

— Я готов… Что делать? — Никит внутренне сжался.

«Учиться у мага…» Он знал, насколько это опасно. Но Юл вызывал доверие. Добродушный, приветливый, он больше походил на кузнеца, ювелира или гончара, чем на мага.