Господин Ничто, или Необыкновенные похождения человека-невидимки

— Хорошо. Огромное спасибо! Я устраиваюсь возле него. Но вы, отец, что вы собираетесь предпринять?

— Я возвращаюсь туда, хотя сейчас уже поздновато, но я страшно обеспокоен, мне бы хотелось попытаться узнать, что с ним стало… По правде говоря, я дрожу при мысли, что узнаю о какой-нибудь новой драме… Я знаю его, он способен на все! Дикое животное, человек-зверь… чудовище… он — гений разрушения, будьте начеку, дочь моя!

— Против нас он вряд ли посмеет что-нибудь предпринять!

— Вы заблуждаетесь. Он питает ко мне неукротимую ненависть; при побеге из лаборатории он произнес страшные угрозы. Еще раз повторяю: будьте начеку, берегите себя.

— Я не боюсь его, я буду дежурить возле больного. До свиданья, дорогой папочка!

— До свидания, дитя мое.

Профессор нежно поцеловал дочь в лоб, спустился во двор, вновь сел в машину. Автомобиль рванул с места и мгновенно исчез.

Прошло два часа. В точности исполняя указания отца, Надя Лобанова снимает повязку с груди Федора, затем осторожно, но уверенно и умело вводит в рану таинственную жидкость, которой наш раненый обязан жизнью.

Юноша спит, но дыхание его становится все более ровным, черты лица, к слову сказать, прекрасные, более не искажает пугающая судорожная гримаса агонии. Чувствуется, что в его организме, уже находившемся на пороге смерти, происходит удивительная интенсивная работа. Введение лекарства приводит к чрезвычайно быстрому, вернее даже, молниеносному восстановлению клеток. Этот необыкновенно быстрый рост происходит из-за усиленного обмена веществ в организме, которые благодаря интенсивной и равномерной циркуляции доходят через мельчайшие капилляры до основных жизненных органов.

Чудо продолжается.

Однако время идет. И хотя состояние раненого улучшается с поразительной быстротой, девушку охватывает смертельное беспокойство. Ее отец, отличавшийся всегда удивительной пунктуальностью, чья жизнь была расписана, можно сказать, с математической точностью, не возвращается.

Боже мой! Что же происходит? Какая необъяснимая причина, какая крайняя необходимость могли где-то задержать этого человека, для которого нет ни преград, ни ограничений?

Шум на улице понемногу затих, наступила глубокая тишина, нарушаемая время от времени лишь тяжелыми и размеренными шагами городовых.

Странная вещь! Девушке кажется, что шаги на мгновенье замирают перед домом, а затем кто-то снова, тяжело ступая, продолжает свой путь.

Наконец стало светать. Взволнованная, встревоженная Надя не может усидеть на месте. Она открывает окно, чтобы бросить беглый взгляд на улицу, но тут слышит грубый окрик:

— Отойдите от окна! Закройте окно!

Человек десять сторожат ворота. Девушка испускает слабый крик, узнав мундиры жандармов, одно упоминание о которых заставляет содрогаться всех русских.

Дом окружен жандармами.

В это время на улице раздается неровный шум автомобиля, он заполняет всю улицу, затем прекращается. Автомобиль останавливается у ворот.

У Нади вырывается крик ужаса:

— Отец!.. Ах… Будьте осторожны!

Но уже слишком поздно пытаться бежать, это просто невозможно. Напрасно шофер хочет уехать на полной скорости, ему не хватает времени запустить мотор.

С присущей им грубостью два жандарма набрасываются на водителя, отрывают его от руля и выбрасывают на мостовую. Другие устремляются к дверцам машины и направляют револьверы на профессора.

— Не вздумайте сопротивляться! — грубо говорит тот, кто, видимо, руководит операцией.

— Что вам от меня надо? — спрашивает профессор с великолепным спокойствием.

— Именем императора вы арестованы!

— Но почему?

— У меня есть приказ, и я исполняю его… Молчать! Следуйте за мной!

— Могу ли я, по крайней мере, поцеловать мою дочь?

— Нет! Вам запрещены любые контакты.

При этих словах жандармский офицер вместе с тремя подчиненными садятся в машину. Два других жандарма уже в автомобиле. Один из них сидит за рулем, и по его поведению сразу видно, что он опытный водитель.

— Вперед, — командует офицер.

Вся драма заняла лишь тридцать секунд. Приказ отдан, и автомобиль сразу же трогается с места, а Надя, испуганно, судорожно сжав руки, в полной растерянности отходит от окна и со стоном падает возле постели, на которой лежит только что проснувшийся раненый.

Офицер приказывает задернуть шторы, и в машине становится почти совсем темно. Жандармы, сидящие справа и слева от пленника, держат его за руки так, что тот не может даже пошевелиться.

Все путешествие занимает не больше пяти-шести минут. Затем сырой и свежий воздух, проникший в машину, касается лица профессора.

Он презрительно улыбается и говорит офицеру:

— К чему все эти предосторожности? Мы пересекли Неву, и вы везете меня в государственную тюрьму… в Петропавловскую крепость.

Раздается гудок.

— Вот мы и приехали, — говорит в ответ офицер.

Автомобиль останавливается у Трубецкого бастиона. Там, чуть выше уровня реки, напротив дозорной дорожки поднимается гранитная стена со множеством массивных, обитых железом дверей.

В сопровождении двух жандармов, которые по-прежнему держат его за руки, профессор вслед за конвоирами выходит из машины и подходит к одной из дверей.

Там их ждут тюремщик и два стража с заряженными ружьями. Тюремщик поворачивает ключ в замке, и тяжелая дверь со скрипом отворяется.

Несмотря на все свое мужество, Лобанов не в силах сдержать дрожь, оказавшись в этом склепе из камня и железа, в этой русской Бастилии.

Группа входит в широкий коридор, которому, кажется, нет конца. Повсюду на расстоянии в десять метров друг от друга стоят часовые, выбранные среди лучших солдат полка, расквартированного в крепости. Они стоят неподвижно, словно истуканы, тогда как жандармы, несущие здесь службу, постоянно прохаживаются по коридору. Повсюду в этой страшной государственной крепости охрана поручена знаменитым и страшным жандармам в их серо-голубых мундирах.

Жандармы подчиняются тайной полиции и выполняют без колебаний, беспрекословно, слепо любые приказы. И слишком часто приказы эти ужасны!

Надо сказать, что эти люди при поступлении на службу дают страшную клятву, они клянутся доносить, если будет надо, даже на отца, мать, жену и детей! Никогда ни одно неосторожное слово не вырывается из их уст. Молчаливые, угрюмые, бесстрастные, они бесшумно ступают по толстым, заглушающим все звуки циновкам, которыми обиты пол и стены как коридора, так и камер, из-за чего в этом мрачном здании царит гробовая тишина.

Профессор Лобанов быстро овладел собой. Следуя по-прежнему за офицером, он идет по коридору, вдоль которого расположены камеры. Странная вещь! Двери выкрашены в тот же цвет, что и стены, и потому их с трудом можно различить.

Их небольшой отряд прошел уже около пятидесяти метров, как вдруг все слышат звук звонкой пощечины. У офицера вырывается громкое ругательство, его форменная фуражка отлетает далеко в сторону, а сам он, получив солидную затрещину, с трудом удерживается на ногах. Он один в пяти шагах от группы, совершенно один. В неописуемом бешенстве жандарм напрасно ищет того, кто нанес ему столь страшное оскорбление. Но вокруг нет ничего, совершенно ничего необычного, кроме странного запаха промокшего пса, что явственно ощущает офицер, весьма неприятно пораженный сим обстоятельством.

Перепуганные жандармы молчат, они ничего не понимают и уже готовы поверить, что это проделки нечистой силы, поскольку все они в недавнем прошлом были крестьянами и полны суеверных страхов.

Вслед за пощечиной гробовую тишину нарушает взрыв смеха, полный уничижительной иронии, что еще больше усиливает всеобщую растерянность.

— Кто смеялся? — громовым голосом спрашивает офицер.

Никто не отвечает. Но тут, в нескольких шагах от жандарма, раздается новый, еще более насмешливый и оскорбительный взрыв хохота…

Офицер бросается туда, откуда донесся до него этот звук, и вдруг — трах-тарарах… с грохотом падает как подкошенный; гремят шпоры и сабля, будто кто-то подставил офицеру подножку…

Один из жандармов хочет помочь начальнику подняться, но — трах-тарарах — валится на офицера, который награждает беднягу крепкими тумаками…

К ним подбегает часовой. Он тоже не может удержаться на ногах и валится на упавших. Его ружье отлетает на четыре шага. От удара ружье стреляет! Вспышка огня… дым… взрыв пороха, выстрел! Да еще раскатистое, оглушительное эхо вторит выстрелу!.. Свист пули, которая отскакивает рикошетом от стены и ранит кого-то в икру! Затем раздается сигнал боевой тревоги, а за ним следуют громкие крики… призывы к оружию!..

Со всех сторон спешат жандармы и часовые. На них сыплется град ударов, на которые они отвечают, нанося удары… друг другу. Начинается общая свалка, слышатся громкие вопли, оскорбительная, грубая брань… Настоящая сцена из водевиля с оплеухами, подножками, тумаками, затрещинами, разыгрываемая в государственной тюрьме без всяких видимых причин, в которой никто не может разобраться.

Драка продолжалась бы еще долго, если бы офицер наконец не поднялся. В весьма плачевном состоянии, весь в ушибах, растерзанный, с разбитым в кровь носом, он вырывается из забавной и трагической кучи малы, раздает удары налево и направо плоской стороной сабли и кричит громовым голосом:

— Встать! Смирно!

Наконец дисциплина — основа всех армий, всех вооруженных сил — понемногу восстанавливается. Каждый возвращается на свой пост с тем жестким автоматизмом, который немецкие инструкторы привили русскому солдату, и все пытаются понять, что произошло… Напрасно! Едва порядок восстанавливается, как вновь раздается взрыв дьявольского хохота и громкий крик, от которого содрогаются камни старой царской крепости:

— Да здравствует анархия!

…Таково правдивое описание необычного появления профессора Лобанова в Петропавловской крепости.

ГЛАВА 4

Порядок в Петропавловской крепости, хотя и не без труда, наконец восстановлен.

Однако смутное беспокойство царит в гарнизоне, вполне, впрочем, оправданное после столь небывалой истории, так как ни у кого нет и тени сомнения, что эти невероятные, фантастические, одним словом, ошеломляющие события действительно имели место.

Офицер действительно получил звонкую пощечину. И прежде чем началась всеобщая безумная драка, его подчиненные были избиты, сбиты с ног и одурачены какой-то таинственной, могущественной силой. С какой целью? Каким образом? Кто сделал это?

Все вопросы, однако, остаются без сколько-нибудь приемлемого ответа, все попытки найти ответ, впрочем, лишь усложняют, а не объясняют ситуацию.

И простоватые люди с их вековыми предрассудками находят лишь одно возможное объяснение: тут, ей-богу, вмешались сверхъестественные силы.

Больше нет никаких сомнений! В старую крепость, в мрачную государственную тюрьму проникли злые духи, единственное занятие которых — сыграть с бедными людьми какую-нибудь коварную шутку.

Итак, все ясно. Но это никого не успокаивает. И даже наоборот! Суровые, мрачные люди, те самые, что не моргнув глазом выполняют самые жестокие приказы, пребывают в полной растерянности и даже начинают дрожать при мысли о том, что они в любую минуту могут стать жертвами этой непонятной и опасной силы.

Однако день проходит спокойно.

Заключенный в темницу профессор Лобанов не был подвергнут допросу. В России судопроизводство ведется на редкость медленно и заключенные порой ждут годами, чтобы предстать перед судом.

Жандарм приносит пленнику еду с обязательным чаем. Вечером та же еда и та же церемония.

Вот только проход жандарма по коридору и его появление в камере не обходятся без осложнений. Сперва у жандарма возникает совершенно явное ощущение, что кто-то преследует его по пятам, да и натренированное ухо улавливает легкое дыхание. Ему тут же приходит на ум: «Злой дух! Это злой дух!» Испуганный жандарм инстинктивно оборачивается и, естественно, за спиной никого не обнаруживает. Или, вернее, он никого не видит, но тут же получает довольно сильный удар — шлеп, а затем трах-тарарах… звон упавших вилки, ложки и разбитой посуды.

— Ах! Великий Боже! — восклицает бедолага.

Злоключения жандарма рассмешили часовых, которых радует подобное развлечение, и один из них завистливо шепчет:

— Мужик, видать, выпил, и я тоже не прочь был бы пропустить стаканчик.

Жандарм слышит их слова и думает со страхом, что его могут обвинить в пьянстве. А это очень серьезно! Десять дней карцера, запись в личном деле, а может быть, даже увольнение из жандармерии — начальство здесь шутить не любит.

Он встает, подходит к часовому, дышит ему прямо в лицо и говорит чуть слышно:

— Я ничего не пил, понюхай сам… Я думаю, это все злые духи.

Затем, нахмурив брови, он направляется снова на кухню и, прислушиваясь к каждому шороху, возвращается с новой порцией пищи. Держа в левой руке корзину со специальными отделениями, он правой рукой широко распахивает дверь.

И тут же быстро входит в камеру, и уже собирается закрыть дверь, как вдруг ощущает совсем рядом легкое, но совершенно явное шуршание, словно кто-то вошел вместе с ним. Дрожа всем телом, жандарм смотрит на профессора, но тот даже бровью не ведет. Совершенно спокойно ученый сидит на массивном стуле, который вместе с железной кроватью и деревянным некрашеным столом составляет всю обстановку камеры.

Жандарм, которому все больше становится не по себе, не произносит ни слова. Он хочет как можно скорее покинуть камеру, ловко ставит обед на стол, быстро выбегает, закрывает за собой дверь и, оказавшись в коридоре, с облегчением переводит дух. Он счастлив, что так легко отделался и, бесшумно ступая по обитому циновками полу, удаляется. Но ему ни на минуту не приходит в голову мысль предупредить начальство. В уставе такие случаи не предусмотрены. В нем говорится лишь о живых, материальных, видимых существах, но там нет ни слова о призраках, привидениях и других злых духах. А потом, начальник ведь тоже скажет, что ему все померещилось, что во всем виновата выпивка.

Вдруг короткий свист заставляет жандарма остановиться. Боже… что еще? Часовой, неподвижно стоящий у дверей камеры, подает ему в отчаянии знаки. Жандарм буквально бегом возвращается и видит, что солдат, бледный как полотно, дрожа всем телом, опирается на свое ружье.

В невыразимом ужасе часовой указывает на дверь.

Жандарм приближается, тоже бледнеет и начинает трястись от страха…

В каменной темнице, где профессор находится один, совершенно один, слышатся голоса!

Один из этих голосов, звонкий, благозвучный, можно сразу узнать. Это голос узника.

Другой же, приглушенный, низкий, странный, сиплый, мрачный, одним словом, какой-то жуткий, обоим не знаком.

Жандарм прислушивается, от страха клацая зубами, и шепчет:

— Я же тебе говорил, тут не обошлось без нечистой силы.

А часовой растерянно отвечает:

— Это голос с того света.

Узник же в камере спрашивает:

— Так, значит, ты появился… Интересно, что ты намереваешься со мной сделать?

Сиплый голос отвечает с иронией:

— Ну, вы останетесь здесь, пока не согласитесь…

— На что?

— Вернуть мне мой прежний облик и отдать мне в жены Надю, которую я люблю.

— Ты!.. Ты любишь Надю?